Жизнь, которая не стала моей Хармель Кристин

– Что все-таки натолкнуло вас на мысль работать со слабослышащими? – заговорил Эндрю, когда мы свернули на 35-ю улицу.

Я призадумалась. Упомянуть Ханну значило бы показаться чокнутой, а чокнутые волонтеры нужны не всем.

– По-моему, музыка помогает каждому человеку, – сказала я наконец. – И есть много способов воспринимать ее не только ушами. И слабослышащий, и глухой ребенок могут получить удовольствие от музыки, хотя многие об этом не догадываются.

Мы свернули за угол, налево, на 34-ю авеню.

Эндрю глянул на меня.

– Обожаю наблюдать, как эти дети разрушают мрачные прогнозы, – сказал он. – Глухота или сниженный слух – сами по себе немалая трудность для ребенка, а тут еще и жизнь в приемной семье. Некоторые из них в группе риска, понимаете? Нельзя дать им пропасть.

– Пропасть в системе усыновления?

Я еще мало знала Эндрю, но понимала, что он подобного не допустит.

– Не совсем. Святая Анна замечательно работает, к тому же это не единственное агентство в городе. Нет, я о другом беспокоюсь: что они могут утратить шанс стать здоровыми, счастливыми детьми. У них снижена самооценка. Часто они думают, что никому не нужны, что родители от них отказались. Они склонны к плохому поведению, ищут выход агрессии. А тут еще особые потребности, и потому для них гораздо труднее найти постоянную семью, чем для «обычных» детей. Не так много приемных родителей с необходимыми навыками.

– И что же будет с этими детьми? – тихонько спросила я.

– Одним найдут дом. Кто-то вернется к биологическим родителям. Но есть и такие, кого, к несчастью, так и будут переводить из семьи в семью или же они окажутся в детском доме. Так что я, наверное, застряну на этой работе до конца жизни, – добавил он, сворачивая на дорожку к узкому кирпичному дому в ряду таких же. – Пусть ребятишки знают, что по крайней мере я всегда рядом. Чтобы у них всегда, всегда был взрослый, который думает о них. Человек, к которому они могут обратиться с любой проблемой.

– Эндрю, вы просто потрясающий! – еле выговорила я, и он тут же смутился.

– Прошу прощения за идиотский пафос.

– Нет, – тихо ответила я. – Ничего подобного. Хотела бы я тоже войти в жизнь этих детей – надолго.

Он посмотрел на меня немного удивленно, но кивнул.

– Ладно, хватит умных разговоров. Пойдем к детям.

Он надавил на кнопку звонка, и почти сразу же дверь отворила женщина с темными, чуть тронутыми сединой волосами. Под глазами у нее были мешки, но на губах улыбка. Она отерла руку о фартук и подала ее Эндрю.

– Извините, – сказала она. – Пирожки пеку. Заходите.

Эндрю переступил порог и жестом пригласил меня.

– Шейла, – представил он. – Это Кейт Уэйтмен, музыкальный терапевт, мы с вами о ней говорили. Кейт, это Шейла Мильявада, она печет пирожки и спасает жизни.

– Рада знакомству, Кейт, – рассмеялась Шейла и закрыла дверь. Внутри домик весь пропах ванилью. – Сейчас позову девочек и пойду к своим пирожкам, пока не упустила.

– С девочками Кейт позанимается в другой раз, – предупреждает ее Эндрю. – Сегодня только знакомство, на несколько минут. Можно нам зайти в комнату Молли?

– Да, конечно. Последняя дверь справа. – Она махнула рукой в сторону узкого коридора и скрылась в кухне.

– Шейла у нас одна из лучших, – тихо пояснил Эндрю, ведя меня по коридору. – Молли семь лет, а Риэйдже десять. Они у нее уже почти год. Приятные девочки, вы с ними справитесь.

Он явно нервничал, и я поняла, как он хочет, чтобы начало прошло без сучка без задоринки.

– Начнем с Молли? – уточняю я.

Он кивнул.

– Она почти потеряла слух в четыре года, тяжелая инфекция и неудачное лечение. Жила с матерью, но у матери появился бойфренд, и ситуация в доме сложилась опасная для девочки. Ее забрали до тех пор, пока мать не избавится от этого человека. Молли почти не общается с другими детьми и заметно отстает в учебе, потому что не хочет участвовать в занятиях. Осенью она снова пойдет в выпускную группу детского сада – с детьми на год, а то и на два года младше. Она как раз одна из тех, за кого я боюсь.

– И ей не ставили имплант?

– При ее форме нарушения слуха имплантов не ставят, – ответил он. – Она общается главным образом на языке жестов, но я стараюсь учить ее читать по губам и говорить вслух. Мне кажется, это способствует социализации. Может быть, вы сумеете заняться с ней развитием речи, если она к этому готова.

Дверь была немного приоткрыта, Эндрю вошел первым и остановился перед Молли – бледной маленькой девочкой с прямыми соломенными волосами. Его руки пришли в движение, и я видела, как на лице девочки мгновенно сменяются подозрение, радость, настороженность. Одна против всего света – но хотя бы капельку доверяет Эндрю, подумала я.

– Привет, Молли! – вслух дублировал Эндрю то, что сообщал ей жестами. – Это Кейт, мой друг. Музыкальный терапевт. Она хочет познакомиться с тобой.

Лицо Молли помрачнело.

– Нет! – резко выговорила она со странным акцентом, «е» почти как «я». Она что-то ответила Эндрю, но я не сумела прочесть ее жесты. Эндрю покачал головой.

– Знаю, ты не любишь терапевтов, – проговорил он вслух, продолжая разговор на языке жестов. – Но Кейт не такой терапевт, не врач. Она музыкант.

Молли с подозрением оглядела меня и ответила Эндрю на языке жестов. Эндрю обернулся ко мне:

– Молли мне не верит.

Я кивнула и раскрыла свою сумку. Основная задача музыкальной терапии – научить ребенка общаться, но для начала нужно завоевать его доверие.

– Тогда придется мне самой играть, – небрежно заметила я. – Или Эндрю будет играть со мной.

Он быстро перевел мои слова на язык жестов, и я протянула ему ручной ксилофон с палочками. Я вытянула из мягкого чехла за спиной гитару и сыграла первые ноты песенки «У Мэри есть овечка». К моему удивлению (и облегчению), Эндрю подхватил и ритмично отстукал на ксилофоне следующую музыкальную фразу.

– Учился в детстве на пианино, – ухмыльнулся он, поймав мой недоуменный взгляд. – Но, боюсь, этим мой репертуар исчерпывается.

Я рассмеялась, и мы оба оглянулись на Молли, продолжая играть. Она таращилась на нас, слегка приоткрыв рот. В следующее мгновение она протянула руку и сказала вслух:

– Мне! – А поскольку я не отреагировала, она затопала ногами и обратилась к Эндрю на языке жестов.

– Конечно же Кейт даст тебе поиграть, – сказал Эндрю и вслух, и на языке жестов. – Но просить нужно вежливо.

Девочка сделала мне какой-то знак, и Эндрю мягко подсказал:

– Она просит инструмент.

Переводя взгляд с одного из нас на другого, Молли добавила вслух:

– Пожалуйста!

– Молодец, Молли! – кивнул ей Эндрю. – Кейт?

Улыбнувшись девочке, я вручила ей маракасы, и она приняла их – можно сказать, почтительно. Пару раз встряхнула, потом перевернула, разглядывая, словно пыталась понять, где тут прячутся звуки и вибрация. Лицо ее сделалось торжественным, она сказала Эндрю: «Готова». Вышло у нее «гутува», и я начала понимать, какая нас ждет работа.

Я вновь начала подбирать на гитаре «У Мэри есть овечка», очень медленно, а Эндрю вторил мне на ксилофоне. Молли с минуту следила за нами, а потом сделала нечто удивительное: она аккуратно отложила один маракас и, держа в руке второй, подошла ко мне. Я продолжала играть, внимательно следя за девочкой. Сначала она легонько встряхнула маракас, потом потянулась левой рукой к струнам на грифе гитары. Глаза ее расширились: она почувствовала вибрацию. Прикосновение ее пальчиков к струнам изменило ноту, но я не стала ее останавливать: пусть Молли и об этом догадается сама.

Минуту спустя она начала встряхивать маракасом, точно попадая в ритм, и я обрадовалась: у девочки врожденное чувство ритма, нам будет совсем нетрудно развить этот талант и обратить его на пользу вербальной коммуникации.

Когда мы наигрались, повторив припев раз двенадцать, Молли вновь вопросительно поглядела на меня. Я поставила гитару и сказала ей на языке жестов: «Ты молодец», – выучила эту фразу днем во время обеденного перерыва.

Ее личико на миг просветлело, но улыбка тут же исчезла, и, к моему недоумению, девочка поглядела на меня со злобой. Обернувшись к Эндрю, она что-то сказала ему.

– Нет, Молли, – сказал он и голосом, и пальцами, – мы тебя не бросим. Кейт снова придет через неделю. Верно, Кейт?

Я закивала изо всех сил.

Молли подозрительно присматривалась ко мне. Потом что-то еще спросила у Эндрю.

– Она хочет знать, принесешь ли ты маракасы, – усмехнулся он.

– Непременно! – снова закивала я, и Эндрю на языке глухонемых подтвердил, что я вернусь со всеми музыкальными инструментами. Она снова поглядела на меня и неуверенно улыбнулась.

– Ладно! – сказала она вслух. – Пока.

– До свидания, Молли, – сказал Эндрю. Он сделал жест, похожий на волну. Я повторила за ним.

Молли мрачно кивнула и отвернулась, не желая видеть, как мы выходим из комнаты.

– Прошу прошения, – сказала я в коридоре.

– За что? – изумился Эндрю. – За что прощения?

– Наверное, мы мало что успели сегодня. Но с детьми лучше не торопиться, дать им время привыкнуть и довериться.

– Кейт, Молли никогда прежде так много не общалась с чужим человеком. Никогда. Что уж вы с ней такое сделали… Мне кажется, у вас настоящий дар. Надеюсь, вам и Риэйджу удастся отомкнуть.

– Расскажите мне о ней.

– У нее от рождения остаточный слух всего пять процентов, – начал Эндрю. – Мама умерла от рака груди, когда девочке было два года, и после этого отец ее бросил. Явился в отделение Американского онкологического общества и сказал, что один не справится. Мы искали родственников, которые могли бы взять малышку, у нее очень большая семья, но лишь одна тетя согласилась, и та через год вернула ребенка. Ей как раз исполнилось четыре. Что-то случилось на дне рождения, тетя разоралась: мол, девка дура, на всю жизнь ненормальная, и на следующий день привезла ее обратно, словно вернула в магазин неудачную покупку.

– Ужасно! – прошептала я.

Эндрю кивнул.

– Подобные травмы не излечиваются годами. Риэйдже несколько раз за эти шесть лет находили приемную семью. Два года назад ей поставили импланты, но особого прогресса не видно. Она слышит и может вполне хорошо говорить, но предпочитает язык жестов.

– Потому что им она лучше владеет?

– Не уверен, – сказал Эндрю. – Скорее всего, это что-то вроде защитного механизма. Не подпускать к себе никого, отказываясь общаться на том языке, который доступен большинству.

– Бедный ребенок!

– Ну, посмотрим на это с другой стороны. Теперь это счастливый ребенок: будет заниматься с вами. – И он отвернулся, прежде чем я успела ответить на комплимент, а я почувствовала, как заливаюсь краской.

Эндрю вошел в затемненную комнату первым и быстро что-то обсудил с девочкой на языке жестов, а потом впустил меня.

– Я рассказал о вас, – предупредил он. – Риэйджа говорит, что общаться с вами не станет, но можете играть свою музыку, если хотите. – Он виновато пожал плечами.

– Не беда.

Я вошла следом за ним и увидела на полу Риэйджу – полненькую афроамериканку с длинными дредами. На вид ей было больше десяти – возможно, из-за усталого взгляда человека, который всего уже навидался.

– Привет, Риэйджа, – сказала я с улыбкой. Затем изобразила рукой волну и тщательно повторила на пальцах каждую букву ее имени. Она приподняла бровь, оглянулась на Эндрю и что-то быстро ему сказала. Он вздохнул и коротко ответил, не переводя мне этот обмен репликами.

– Что она говорит? – спросила я.

– Хочет знать, все ли у вас в порядке с головой. Видимо, на ее вкус вы слишком медленно говорите на жестовом языке.

Я поглядела на Риэйджу, та смотрела вызывающе. Я изобразила правой рукой букву А и сделала ею круг на уровне груди – так на языке жестов извиняются. Затем поднесла вывернутую левую ладонь ко лбу, словно черпая знания из книги и перенося в голову: «Учусь».

Риэйджа снова поморщилась и отвернулась.

Я перевела дыхание и, не дожидаясь, пока девочка обернется, поставила поближе к ней тамбурин, вручила Эндрю треугольник и принялась перебирать струны гитары. Я еще не решила, что буду играть, а пальцы сами заиграли «Желтую подводную лодку»: я часто играю ее с детьми.

«В городе, где я рожден», – пела я, а Эндрю точно в такт стучал по треугольнику: дважды после «города» и дважды после «рожден». Отличное чувство ритма. Когда же начался припев и Эндрю вовсю заработал треугольником, Риэйджа наконец обернулась.

Нам пришлось трижды повторить рефрен, прежде чем она взяла в руки тамбурин и, пристально следя за движениями моих пальцев, стала постукивать, – сперва осторожно, потом увереннее. В ритм она попадала неточно, но участвовала – я и на меньшее на первый раз не рассчитывала. Я твердила припев – снова, снова и снова, Эндрю послушно вторил на треугольнике. Девочка чуть улыбнулась, одними уголками рта.

Однако на четвертый раз она вскинула голову и посмотрела мне прямо в глаза. Лицо ее помрачнело, она швырнула тамбурин об пол и вышла из комнаты, не оглядываясь.

Мы с Эндрю смолкли и переглянулись.

– Прошу прощения, – в растерянности сказала я. – Не знаю, что произошло. Мне казалось, начало что-то получаться.

Я думала, он будет разочарован, а он улыбнулся. – Кое-что и правда получилось, – сказал он.

Я недоуменно уставилась на него:

– Неужели?

Шейлу мы нашли на кухне, и, пока Эндрю отчитывался ей о двух наших кратких занятиях и выбирал подходящий день на следующей неделе, я осматривалась. Дом Шейлы был полон семейных фотографий, на многих присутствовали Молли и Риэйджа, а на других, более старых, другие дети – видимо, Шейла не первый раз берет сирот под опеку. Ни на одном фото я не увидела мужа и поразилась: какие же силы нужны, чтобы в одиночку воспитывать детей с особенностями развития.

На прощание Шейла обняла меня, а Эндрю на обратном пути сказал, что собирался познакомить меня с еще одной девочкой, двенадцати лет, но из-за проблем в школе она сидит под домашним арестом, так что к ней мы зайдем на следующей неделе.

– Обязательно зайдем! – подхватила я. – Мне понравилось заниматься с Молли и Риэйджей.

– У вас замечательно получается. Если вы готовы продолжать, думаю, вполне можно надеяться на отличные результаты.

– Конечно же я хочу продолжать.

Он посмотрел мне в глаза:

– А как насчет регулярных занятий? Мне кажется, детишкам это было бы на пользу.

– Непременно, – сказала я. – Я проверю, но кажется, вечер четверга у меня почти всегда свободен. Я могу даже заканчивать пораньше и приходить к ним в полпятого или в пять.

– Кейт, это было бы прекрасно! Мы, со своей стороны, готовы подстроиться, поберечь ваше время. В следующем году обязательно выделим на это хоть какие-то деньги, ручаюсь!

– Об этом не беспокойтесь, – пробормотала я. Обычно я злюсь, когда кто-то думает, будто музыкальный терапевт мог бы работать и за так – что же, наша работа ничего не стоит? – но это не тот случай. Пусть лучше Эндрю тратит деньги на детей, на то, что им нужно, и если удастся получить средства на импланты для сирот, то и правильно.

В дружелюбном молчании мы шагали к метро на углу Бродвея и 31-й улицы. Вдруг он пихнул меня локтем:

– А у вас с женихом уже есть дети?

Он поглядел на мое обручальное кольцо и только потом – мне в глаза.

Мне припомнилась Ханна, – но это же безумие! – Пока нет, – ответила я.

– Ну, просто, поглядев, как вы управляетесь с Молли и Риэйджей, – тепло улыбнулся он, – я подумал – извините, если прозвучит глупо, – из вас выйдет прекрасная мать. Если, конечно, это входит в ваши планы.

– Спасибо, – прошептала я. И поспешила сменить тему: – Ваш брат, о котором вы говорили, – он тоже в Нью-Йорке живет?

Улыбку сдуло с его лица.

– Кевин? Это долгая история.

– Время у меня есть.

По выражению его лица нетрудно было догадаться, что не в этом проблема: я задела больное место.

– Простите. Если не хотите рассказывать…

– Его давно нет, – прервал мои извинения Эндрю. – Мы были еще мальчишками, играли в футбол перед домом. Девочка, которая мне нравилась, проезжала мимо на велосипеде, я окликнул ее. Отвернулся на минуту, а Кевин выскочил за мячом прямо на дорогу. И он – он не услышал гудка.

– Ох, Эндрю! – В глазах у меня защипало.

– Мне было двенадцать. Ему девять. – Он устало пожал плечами. – Вроде бы так давно. Но это никогда не проходит, вы же понимаете?

– Да, я знаю, каково это – терять близких, – ответила я, но о Патрике не заговорила, все-таки Патрик – это другое. – Но не надо себя винить.

Он покачал головой:

– В том-то и дело. Конечно, я был виноват. Недосмотрел. Должен был следить за ним, но он погиб – а я себе живу. Не очень-то это справедливо, как по-вашему?

Я уже собралась ответить, но он продолжил:

– Мне не следовало вам это рассказывать. Подумаешь, какой мученик. Все у меня в порядке. Прошел курс лечения, было дело. Проработал. Но это навсегда останется во мне.

– Понимаю.

– С вами легко разговаривать, Кейт. Спасибо, что выслушали.

Только тут я заметила, что мы подошли уже ко входу в метро. Неловко потоптавшись, Эндрю указал куда-то в конец улицы:

– Я тут живу минутах в десяти отсюда. Сами домой доберетесь, ничего?

– Конечно.

– Отлично. Еще раз спасибо, Кейт. – Он пожал мне руку. – Увидимся завтра в классе.

Слегка улыбнулся мне и побрел прочь, не дожидаясь ответа.

Глава 13

Больше на той неделе Патрик и Ханна не возвращались в мои сны, и это было мучительным разочарованием. Я скучала по ним. Только в среду, погрузившись в язык глухонемых, я словно бы оказалась к ним ближе. Или все дело в теплой улыбке Эндрю и в том, как легко мне давались новые фразы и выражения: я почувствовала себя лучше.

Я пыталась перехватить Эндрю после занятий и продолжить тот разговор о его брате, но он торопился и ушел, не обменявшись со мной ни словом, зато Эми прожужжала мне все уши, пересказывая советы своей подруги насчет того, как завести роман. Мне показалось, таким не слишком тонким способом она давала мне понять, что нацелилась на Эндрю, а мне стоит подвинуться. Заподозрила, что между нами что-то происходит?

Последняя реплика уже не оставляла сомнений.

– У вас уже есть жених, – сурово подытожила Эми. – Так что незачем общаться с Эндрю после занятий!

– Эми, это по работе, – вздохнула я, но она лишь поморщилась и продолжила свой монолог о поиске пары в Нью-Йорке.

Пока я от нее отделалась и поднялась к выходу, Эндрю давно успел уйти и церковь опустела.

С порога я оглянулась на распятие и пробормотала:

– Спасибо, что Ты дал мне снова увидеть Патрика. Не знаю, правильно ли это, – думаю, мне следовало бы сосредоточиться на своей настоящей жизни. Но все равно спасибо. – Я перекрестилась и шагнула в теплый вечер, по-прежнему в смятении.

В субботу утром, когда я снаряжалась на охоту за свадебным нарядом вместе с Джиной и Сьюзен, Дэн вдруг подошел ко мне и поцеловал.

– Какая ты красивая! – сказал он, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо. – Моя великолепная будущая жена. Собираешься за свадебным платьем? Говорят, для вас, женщин, это много значит.

Я улыбнулась.

– Джина и Сьюзен волнуются больше, чем я. – Услышав собственные слова, я покачала головой и поспешила исправиться: – Нет, я, конечно, тоже волнуюсь. Но они ведут себя так, словно сто лет ждали, когда же наконец увидят меня в белом платье.

Улыбка Дэна померкла.

– С тех, как умер Патрик. – Я не это хотела сказать.

– Понимаю. – Он вгляделся в меня и кивнул. – Ты-то себя хорошо чувствуешь?

– Конечно, – тут же ответила я. – У меня все в порядке.

Он смотрел все так же недоверчиво, и я добавила: – По работе есть проблемы, вот и все.

Он погладил меня по спине – ласково, мелкими кругами.

– Знаешь, что Стивен учудил? Не поверишь.

– Опять свалился с бочонка? – попыталась я угадать, и не очень-то шутила: лучший друг Дэна недавно развелся и в свои сорок пять вновь вообразил себя юнцом. – Или купил за двести тысяч спортивный автомобиль, за который никогда не расплатится? Или опять привел к себе домой студентку, у которой не было в детстве доброго папочки?

Дэн захихикал:

– Приятно, что ты так его ценишь. Но ты почти угадала.

– Ну здорово! – рассмеялась я.

– Он сделал ребенка девушке. И встречался-то с ней всего два раза. Представляешь?

Смех застрял у меня в горле.

– И что же он?

– Предложил оплатить аборт.

Тугой узел внутри.

– Она согласна?

– Нет, в том-то и дело, – продолжал Дэн. – Упрямится. Ей всего двадцать пять, но вот ведь приспичило родить. Так что никакого аборта. Стивен в панике.

– Что ж, это ей решать. Раз она хочет ребенка…

– Разумеется. Но Стивен-то не хочет. Тем более от девушки, с которой он едва знаком.

– В таком случае не стоило укладывать ее в постель. Откуда берутся дети, он, вероятно, осведомлен, – не сдержалась я. Меня охватила какая-то бессмысленная злость. Теоретически я не противница абортов, я считаю, это дело самой женщины, ее совести и ее врача, но чем я старше становлюсь, тем больше проникаюсь уважением к жизни. И от мысли, что Стивен готов вот так запросто ее уничтожить, я завелась – а еще больше от равнодушного взгляда Дэна.

– То есть, по-твоему, им следует рожать?

– По-моему, это не мое дело. И по-моему, мне сейчас меньше всего хотелось услышать, как размножается твой Стивен.

Тут Дэна осенило:

– А, вот ты из-за чего…

Я взорвалась:

– Тебе смешно, да?!

– Не стоит сравнивать эту ситуацию с твоей, Кейт. Это очень разные вещи.

Он очень неудачно выбирает слова, и злость во мне только нарастает.

– Моя ситуация? Моя? – Лицо обдало жаром.

Дэн смутился.

– Я имел в виду, с нашей ситуацией, – не слишком убедительно уточнил он.

– Нет, ты не это имел в виду, – пробормотала я. Вот сейчас бы воспользоваться случаем и поговорить – по-настоящему поговорить – о том, чего мы оба хотим. Но я чувствовала, как бушует во мне досада, а ссориться не хотелось. По правде говоря, я всегда избегаю конфликтов. Лучше уклониться, чем спорить. Беда в том, что, похоже, Дэн придерживается той же теории, а потому мы никогда ничего всерьез не обсуждаем. Мы просто позволяем потенциальным разногласиям сойти на нет, однако я уже стала подозревать, что весь мусор, который мы замели под ковер, скоро вылезет оттуда и меня задушит.

– Хорошо, как мне загладить вину? – мягко спросил Дэн. Дождался, чтобы я подняла глаза, и произнес: – Я же люблю тебя.

– Почему? – слышу я свой голос.

– Что?

– Почему? Почему ты меня любишь?

Он провел рукой по волосам.

– Просто люблю, Кейт. Господи! Ты нарочно сегодня ко мне цепляешься?

– Нет. – По правде говоря, я сама не понимала, что делаю и чего добиваюсь, но, конечно, это было нехорошо по отношению к Дэну. Ясно, что главная причина – Патрик, да только упоминать моего покойного мужа теперь едва ли стоило. Но я уже не могла остановиться. – Я пытаюсь тебе объяснить: мы толком не общаемся, Дэн! Нам нужно научиться разговаривать друг с другом.

– Хорошо! Давай общаться. – Он глянул на часы на стене: – Ты на встречу с девочками не опоздаешь?

Я глянула на свои часы:

– Ой!

– Послушай, я тебя люблю. Позже поговорим. Ладно?

Я кивнула:

– Тоже тебя люблю. – Я чувствовала на себе его взгляд, когда шла к двери. На ярком утреннем солнышке наша стычка показалась нелепой, но узел внутри все никак не желал развязываться.

* * *

«Свадебная студия Элизабет» была похожа на декорации к волшебной сказке: голубые ковры от Тиффани, овальные зеркала в узорной оправе, и всюду кружева, кружева, тюль и шелк всех оттенков белизны – от снежного до кремового.

– Ух ты! – только и нашла я слова, когда вместе со Сьюзен и Джиной переступила порог и навстречу нам вышел юноша от силы восемнадцати лет с подносом, а на подносе – высокие бокалы шампанского. Мы взяли по бокалу, и Сьюзен подмигнула мне:

– Я знала, что тебе тут понравится. С улицы сюда не попадешь, но я пустила в ход свои связи.

– Спасибо, – сказала я, переглянувшись с Джиной: та, конечно, понимала, как и я, что вся эта красота мне вовсе не по карману.

Но Сьюзен, разгадав мои мысли, легонько сжала мне руку:

– Успокойся, сюда мы пришли, только чтобы понять, какое платье тебе пойдет. Вкус-то у тебя, наверное, изменился за двенадцать лет.

И она шмыгнула куда-то в подсобку, а Джина с улыбкой пожала плечами.

– Давай расслабимся и получим удовольствие, – предложила она. – К тому же тут шампанским угощают. Даже не ожидала.

Вернулась Сьюзен, привела гламурную даму, всю в черном, темные волосы уложены тугим узлом.

– Я Вероника, – представилась она с сильным акцентом – мне показалось, итальянским. – А вы – Кэтрин, невеста?

– Кейт, – уточнила я и протянула ей руку, но Вероника подалась вперед и поцеловала воздух возле моих щек, справа и слева, как в Европе. Я отшатнулась, почувствовав себя неуклюжей и несветской.

– Прекрасно, – сказала она, окинув меня оценивающим взглядом. – Начнем. Вы уже решили, какой тип платья предпочитаете?

Страницы: «« « 345678910 » ... »»