Инженер. Часть 4. Угол Южин Евгений

17

Капитан так и не появился. Мои ремонтники вели себя пристойно, и я позволил себе прогуляться на бак, проведать его. Сначала я сильно напрягся, не обнаружив его под навесом или поблизости. Но к счастью, быстро заметил какое-то шевеление в брезенте, уложенном вдоль борта большой скаткой. Капитан спал, свернувшись калачиком и закутавшись в складки материала. Мне даже стало на мгновение жалко человека, участвовавшего в похищении моего ребенка, – настолько напоминал он маленького мальчика, наигравшегося и свернувшегося калачиком в уютном местечке. Впрочем, не хотелось оставлять его без присмотра – оставалось надеяться на искусство Аны, заявившей, что теперь он не просто безопасен, но еще и чуть ли не полезен. Лично я очень сильно сомневался, что сестры позволят скомпрометированному экипажу, а тем более его капитану, продолжить службу – разве что в качестве обыкновенных моряков. Во всяком случае на Земле такого капитана поставили бы под наблюдение и отправили от греха подальше работать на малооплачиваемой и малозначительной должности до пенсии.

Вернулась Ана, груженная деликатесами из камбуза дипломатической яхты – все виды мяса, лохов, свежий хлеб, который кок, видимо, выпекал на ужин, отличная пастила, правда, сильно приправленная вкусовыми добавками и красителями. Мы не торопясь поужинали, наблюдая за слаженной работой пленного персонала и почти не разговаривая. Когда те закончили свою работу, солнце окончательно спряталось за горизонт, опустились густые сумерки. Мы разрешили работягам нагрузиться провизией и отправили их к товарищам – делиться впечатлениями и едой. Ана прогулялась на бак и вернулась в сопровождении бледного и потерянного капитана, которого мы сочли возможным отправить к остальным, – для нас что он сам, что матросы были отработанным материалом, неинтересными исполнителями, неспособными сообщить по большому счету ничего нового. Поимка сестры, которая к тому же оказалась прямо замешанной в нашем деле, – спасибо информации от капитана, была настоящей удачей.

Над безмятежным морем развернулся тихий уютный южный вечер. Горизонт на западе еще был еле видно подсвечен нырнувшим за него солнцем, а над головой уже переливались цветной светящейся пылью незнакомые звезды. У горизонта черепахой ползло, видимое только по ходовым огням, какое-то судно, яхта привычно переваливалась на почти незаметной волне. Ана зажгла неяркий фонарик и подвесила его напротив надстройки – палубу залил желтоватый свет, и ночь мгновенно захватила оставшийся мир, погрузив его во тьму.

Плененная скелле была еще не старой – Ана по каким-то признакам сразу же определила, что мы имеем дело с монахиней, давшей обет. Это была еще стройная женщина с вполне привлекательным лицом. Мне сразу же стало интересно, что могло подвигнуть ее на уход в монастырь, на принесение в жертву главного предназначения женщины – дарить миру новую жизнь. По напряженному поведению моей скелле я понял, что надо брать инициативу на себя – если она сорвется, то разорвет ненавистную похитительницу на куски. Поэтому когда разбуженная пленница после первого шока и безуспешных попыток напасть или освободиться наконец-то осознала свое положение и замерла, настороженно и хмуро рассматривая нас, я шагнул вперед и присел на заранее принесенный ящик напротив. Та, как мне показалось, испугалась меня – она вжалась в стену надстройки и уставилась в мое лицо, как если бы я был рептилоидом, а не человеком.

– Как тебя зовут?

Женщина завороженно следила за мной, за движением моих губ и не отвечала.

Я обернулся к Ане:

– Ты ей ничего не повредила пока?

Моя скелле мотнула головой:

– Еще нет.

– Если не хочешь, можешь не говорить. Но тогда не жалуйся! Ты понимаешь меня? – вновь обратился я к монашке.

– Понимаю, – наконец разлепила губы та. – Я пить хочу.

Я понимающе кивнул, но не сделал и малейшей попытки напоить ее.

– Так как тебя зовут?

– Ула.

– Ула, – покатал я на языке короткое имя. – Ула, у тебя дети есть?

Женщина уставилась на меня широко открытыми возмущенными глазами, затем резко выбросила, как выплюнула:

– Я приняла обет!

Позади шевельнулась Ана, взгляд пленницы метнулся, я посмотрел на мою скелле, призывая ту сдерживаться.

– Понятно. Ты сдохнешь, и после тебя никого не останется.

Ула дернулось было что-то ответить, но промолчала, по-прежнему испугано глядя на меня.

– Скажи, Ула, и ради чего ты дала обет? На что ты променяла свое естество? Великая жертва – ради чего она?

Я слышал, как шевельнулась Ана, но не отрывал взгляда от пленницы – почему-то мне в данный момент ответ на этот неуместный при этих обстоятельствах вопрос казался очень важным, важнее того, куда они спрятали нашего ребенка. Ула, до того напряженно смотрящая на меня, опустила взгляд, ее глаза метнулись в сторону, но ничего не ответила.

– Ула, честный ответ очень важен. У тебя есть шанс услышать правду от самой себя. Мало у кого это получается. Пойми, ты сейчас не просто пленная – неудачная жертва обстоятельств и переменчивости войны. Ты сейчас сидишь напротив родителей, потерявших едва рожденного ребенка благодаря тебе. Если в тебе не умерла женщина, то ты должна хотя бы догадываться, кто напротив тебя. И я сейчас говорю не о себе – я мужчина, человек с врожденной готовностью к смерти, я о матери, которая до сих пор не знает, даже кого она родила – мальчика или девочку. Мне кажется, что перед лицом такой силы надо проявить уважение и почтение к ней. То, что ты сейчас скажешь – ты больше никогда не услышишь, даже во сне.

Монашка, казалось, вся вжалась в стену, некоторое время молчала, продолжая буравить меня взглядом, потом повернулась в сторону Аны, тень которой касалась ее плеча:

– Это мальчик! С ним все в порядке! Никто не сделает ему ничего плохого!

Тень метнулась и пропала – Ана растворилась в темноте, взгляд Улы вернулся ко мне. Я собирался заговорить, но она перебила меня:

– Его отправили в Угол с кормилицей и охранником. Они ничего не знают о нем, но они хорошие, надежные люди. Обитель в Угле присмотрит за ними – настоятельница должна быть в курсе. Я не знаю подробностей – мое дело передать ребенка.

Она замолчала, увидев поднятую ладонь – мне надо было остановить ее, пока она не начала врать, тем более что я уже узнал главное. Несмотря на это, меня мучал тот же вопрос – ради чего идут на подобные жертвы и преступления? Неужели причина – всего лишь банальная возня вокруг власти?

– Ула, Ула. У тебя был шанс услышать правду, а победил страх. Все, что ты сейчас торопилась сказать, моя скелле вытащит из тебя так или иначе – ты не сможешь ей сопротивляться, и ты это знаешь. Я же вижу, ты в курсе, кто она. – Я сделал паузу и приблизил мое лицо, почему-то пугавшее монашку. – Но никто не сможет вытянуть из тебя настоящую правду – ту, которую ты сама не хочешь знать. Ради чего ты пошла на эту жертву? Что для тебя важнее жизни? – Я поморщился, недовольный своим корявым языком. – Не твоей жизни.

Монашка закрыла глаза, и вдруг я заметил, что она плачет. Плакала она молча, и я так и не узнал, чью жизнь она оплакивала – свою или ту, что остается после нас.

Я никуда не ушел. Ана разговаривала долго, хотя и чувствовалось, как она устала. Но скелле – это скелле. Умение сдерживать себя, управлять собой давалось им годами беспощадных тренировок, дрессуры со смертельными исходами для тех, кто не справился. Должен признаться, что я был совершенно не готов к этому. Даже убить пленного – для меня невозможно. Сказывалась какая-то материнская, звериная, инстинктивная жестокость – Ана искала своего малыша, чтобы защитить его, и соображения гуманности для нее были раздражающей глупостью изнеженного цивилизацией инопланетянина.

Когда все закончилось, я понял, что наконец-то полностью разделил тяжкую ношу, которая таилась в душе Аны. То, что теперь лежало на дне моей совести, уже изменило меня. Пытка, которой меня подвергла неведомая скелле годы назад, затронула лишь древние глупые инстинкты – страх и ненависть. Как человек, точнее, как то, что отделяет нас от животных – я не изменился. Теперь же я принял на себя грех, калечащий душу. Я действовал сознательно, и никто не мог уже оправдать меня обстоятельствами или инстинктами. Теперь, так или иначе, мне предстояло ответить за это.

18

Утром мы улетели, оставив в море обездвиженную яхту, растерянный экипаж и так и не сообразивших, что произошло, девочек из эскорта несостоявшегося дипломата. Углом назывался один из островов на месте разрушенного континента, бывший в далеком прошлом его крайней юго-восточной частью. Отправляться через океан без подготовки было безумием, и мы возвращались к Саму за поддержкой. Со слов Аны, Угол был единственным местом на бывшем континенте, где удалось закрепиться ордену. Там располагалась обитель сестер и не действовали законы Мау. К счастью, орден не имел связи с далеким форпостом, и мы могли рассчитывать за счет самолета опередить любых гонцов за океан. Нам же предстояло расплачиваться за скорость риском и неудобствами обитания в тесной кабине – ну, космонавты ведь умудрялись же как-то жить неделями в крохотных отсеках первых кораблей. Перетерпим и мы. Главное – не сгинуть безвестно на просторах океана.

Юг континента был населен довольно плотно – мы пролетали несколько крупных городов, часто встречались городки поменьше. Я устал и очень хотел немного передохнуть, поесть по-человечески, посмотреть на людей и их жизнь в местах, которые я до того никогда не видел, но Ана была неумолима – ее вела жгучая страсть матери, ищущей своего ребенка, и все мои робкие попытки уговорить ее остановиться не на краткий перекус посреди очередного поля, а поблизости от хотя бы небольшого городка, натыкались на искреннее непонимание. Так и остался для меня юг просто гигантской густонаселенной равниной, разрезанной руслами многочисленных рек и усеянной ожерельем человеческих городов вдоль них. Интересно, но на берегу океана городов не было. В устьях больших рек встречались небольшие городки, явно кормившиеся морем, – и только. Никаких побережий, застроенных небоскребами или останками древности. Видимо, и до катастрофы местные видели мало пользы от местного моря. Жизнь на планете, хотя и довольно разнообразная, одновременно была примитивна и неразвита, с точки зрения Земли – крупнейшие существа, способные к самостоятельному перемещению, лохи, напоминали наших беспозвоночных и обитали исключительно в воде. Местная растительность в то же время была настоящим Клондайком для людей, предоставляя не только продукты питания для них и животных, занесенных с Земли, но и производя массу полезнейших веществ и материалов. Вообще, слово «голод» в местном языке носило персональный оттенок – голода как массового явления здесь не знали.

Я сидел за управлением, отсиживая свою вахту, Ана лежала в кабине на одеялах – не спала, просто отдыхала. Комфорт от самодельных сидений, хоть и снабженных мягкими подушками, был минимальный – уже через пару часов начинало ломить поясницу, затем затекали ноги, и через некоторое время сидеть неподвижно становилось невыносимым. Только здесь на Мау я осознал, насколько совершенными были кресла в земных автомобилях – я неоднократно проводил, хоть и с остановками, по двенадцать – четырнадцать часов за рулем и чувствовал себя вполне сносно. Проведя такое время здесь на этих самоделках, я бы, наверное, сошел с ума без напарника.

– Ань! – позвал я скелле, и когда та отозвалась, спросил о том, что беспокоило меня: – Слушай. А зачем скелле уходят в монастырь? Я имею в виду тех, кто рулит орденом. У нас вот тоже есть монастыри, но туда уходят либо те, кто не смог найти пристанище в мире, либо те, кто по-настоящему верует. Для нас это иной, альтернативный образ жизни и попытка согласовать то, во что веришь, с реальностью. В прошлом это было очень важно для людей, потерявшихся в обычной жизни, – иметь альтернативу. Да и вера тогда имела более важный статус, чем сейчас. Но традиция осталась. А у вас ведь веры-то и нет! Для вас боги – ушедшая реальность.

– По-твоему, что, жизнь скелле – это не альтернативный образ жизни? У нас в монастырь не уходят большей частью выходцы из богатых семей или аристократы – их семьи имеют возможность терпеть скелле в доме, готовы тратить немалый ресурс, чтобы сохранить их, как актив. Многие девочки даже не могут завести собственные семьи – это опасно для их мужей. Среди простых людей жизнь скелле практически невозможна. Для скелле из народа это зачастую единственный способ чего-то добиться, если уж надежды на семью нет.

– Но зачем для этого давать обет? Сегодня не получается, может быть, завтра получится? Скелле, даже самые слабые, насколько я понимаю, – вполне обеспеченные люди. Я вот одно время неплохо зарабатывал как видящий – что говорить о скелле?!

– Да при чем тут деньги?! Это вопрос статуса, твоего положения среди людей! Монастырь – это как замок посреди крепости, центр маленькой вселенной. У меня, положим, свой замок есть, а у большинства – нет. И вход в этот замок – обет! Вот девочки и решают связать себя им и попасть внутрь или остаться за бортом большой жизни. Чтобы ты знал, большая часть ордена – обычные женщины, часто со своими семьями. Они либо служат ордену, либо ушли на частные хлеба, хотя в любом случае обязаны соблюдать устав.

– Ну, хорошо. Пусть монастырь – закрытый клуб, требующий от входящего некой жертвы. Но почему же жертва такая? Почему женщина должна отказываться от детей?! Не сильно ли круто?

– Традиция. До катастрофы монастырь существовал именно как убежище. Ты знаешь, что у нас непростые отношения с мужчинами, с родами, с детьми. Многие скелле от природы лишены этого. В те годы он и возник, как дом для таких несчастных. По иронии судьбы именно они обычно и обладают самым сильным талантом. Со временем это привело к тому, что этот клуб стянул на себя немалый авторитет, а следом за ним и власть. И многие, чтобы проникнуть туда, стали платить эту жертву, от которой большая часть действительно одаренных предпочла бы отказаться. – Ана помолчала. – Ты знаешь, в монастыре тоже есть своя иерархия. Так называемые старшие сестры попали туда не по своему выбору. Большая часть из них – очень мощные скелле, лишенные выбора от рождения.

За окном плыли бесконечные серебристые поля, где-то далеко слева небо наливалось темно-синим оттенком, отражая невидимый отсюда океан, редкие облака висели так высоко, что даже с самолета казались недоступными. Основная забота при управлении сводилась к удержанию курса и высоты – надо было бы установить промежуточные блоки на тросики управления для тонкой настройки вертикальной тяги и рысканья.

– Получается, что веры как таковой в монастыре нет. Он – социальная структура для особого сорта людей. Так?

Моя скелле зашевелилась, села, потом переползла к своему месту, но устраиваться на нем не спешила, стоя позади сиденья на коленях, рассматривая бегущую назад степь.

– Илья, наверное, только тебе это и можно знать. – Я в удивлении обернулся. – Вера как бы есть. О ней не принято говорить, а за пределами монастыря она вообще табу. Об этом даже папа не знает.

Ана замолчала, я терпел сколько мог:

– Ань, не томи! Что за вера? В кого? Или что?

Но моя скелле молчала.

– Ань! Начала уж, так говори! Обещаю, что никому не скажу, а если скажу, то ты спалишь меня торжественно на площади!

Я тут же заработал шлепок по затылку.

– Ты не думаешь, что, возможно, ты последний, кому об этом можно рассказывать?

– Это почему? – удивился я, и тут же в голове что-то сдвинулось, однако любые догадки требовали подтверждения.

– Потому что некоторые считают, что ты эль!

– И какая тут связь? Они что, верят в инопланетян?

Ана вздохнула и заговорила методично, как на уроке:

– Согласно легенде магию дали первым людям Атрих и Скелла. Они были мужем и женой.

– Это не тайное знание! Легенду любой ребенок знает.

– Илья, Скелла была местная!

Я повернулся к Ане:

– Да ладно! Атрих что, приезжий?! – та кивнула молча, пристально смотря мне в глаза.

– Ну дела! И здесь понаехавшие! – я немного помолчал, следя за самолетом, молчала и Ана.

– Ну хорошо, допустим! А в чем вера? Во что они там верят, в монастыре?

– Ты только не смейся! И еще это тайна за семью печатями! Я когда это узнала, то не поверила! Я решила, что они там уже остатки разума потеряли! Легенда гласит, что у Атриха, когда он пришел на Мау, было семя, которое он отдал Скелле. И та обрела искусство. Они верят, что придет новый Атрих, у него будет семя, которое он отдаст мужчинам. И тогда скелле смогут жить с ними.

Я вытаращил глаза:

– Этому не бывать! Я с мужчинами! Тьфу, тьфу, тьфу!

– Дурак! – очередной шлепок по затылку. Так я скоро сотрясение мозга заработаю. – У Скеллы родилась от Атриха девочка, и от нее пошли все скелле. Понятно?

– Фу-у! А я уже подумал! Ну тогда все в порядке – мальчик у нас есть! – новая мысль выпрыгнула в голове. – Погоди! Если они верят в эту историю, то какого фига тогда устраивали это похищение? Они должны были помогать!

Ана тихо прошептала:

– Не знаю. Но они мне за это ответят.

19

Окончательно измотанные, мы добрались до имения фактически уже ночью. Как и договаривались, Сам расставил посадочные огни, и, пройдя вдоль побережья, мы смогли их рассмотреть, испытав облегчение. Конечно, со скелле на борту можно было организовать посадку и в чистом поле, но перспектива ночевки в самолете или под ним после двух дней полета и штурма яхты не радовала. Коротко переговорив со взволнованным Самом, мы отправились спать, причем мне выделили отдельную комнату в башне, отделенной от хозяйской.

Проснулся поздно под монотонный шум дождя – с океана наползла серая мрачность, периодически посыпающая берег водой. Как оказалось, ночевал я в крохотной комнате с единственным окном, тем не менее имевшей все необходимые удобства. Окно выходило на близкое море, но вид мрачных туч, окаймленных белым пухом тумана и протягивающих ленты серого дождя к воде, не радовал. Стоило мне выйти из комнаты в квадратный коридор, окаймлявший лестницу, ведущую вниз, как снизу мелькнуло чье-то лицо, и не успел я сделать нескольких шагов, как мне навстречу устремилась незнакомая девушка:

– Господин, завтрак ждет вас. Позвольте, я провожу.

– Доброе утро! Проводите. – Земная привычка здороваться не покидала меня, часто заставляя местных косится в мою сторону – с чего бы такая показательная вежливость?

Девушка спустилась вниз, и по длинной галерее мы направились, как я сразу же определил, в башню, где обитал Сам. Обширный двор блестел мокрыми плитами, водостоков здесь не было, и потоки воды с крыши падали в специальную каменную канавку, проложенную вдоль парапета галереи. Воздух казался перенасыщенным влагой. Нырнув в башню, я почувствовал себя моряком, нырнувшим с поливаемой штормом палубы в теплую и сухую рубку. Меня провели в столовую – большую угловую комнату на втором этаже с широкими окнами, частично выходящими на океан, а частично в сторону дороги, ведущей к причалам. Сопровождающая исчезла, я прогулялся по просторному помещению, разглядывая буфеты, стоявшие вдоль одной из стен, изящный длинный стол, изготовленный из знакомого идеально черного дерева, и вид непогоды, украшавшей виды из окон. Долго скучать мне, впрочем, не дали – две девушки принесли подносы, графин с чистой водой и такой же с обжигающей заваркой из водорослей, которую я терпеть не мог. Пастилы на подносах не обнаружилось, и я, порывшись, обнаружил завернутый в бумажку кусочек, напомнивший мне остатки упаковки с жевательной резинкой, часто дожидавшиеся своей участи в дальних уголках моих карманов на Земле.

Не успел я развести себе утреннюю чашку пастилы, как дверь в столовую резко распахнулась и появился сосредоточенный и суровый Сам. Он поздоровался и, не обращая никакого внимания на мою попытку продолжить, а точнее, начать завтрак, принялся вываливать на меня детали планируемой операции. При этом он стоял, уставившись на вид за окнами, спиной ко мне. Решив, что это он общается не со мной, а с облаками, я, в свою очередь, уселся за стол спиной к хозяину и занялся завтраком. Ну, как занялся – попытался. Едва я впился зубами в супербутерброд, как дверь вновь открылась и зашла Ана. Скелле была под стать своему отцу – сурова, сосредоточенна и к тому же надменна и молчалива. Вместо приветствия погладив меня по плечу, она присоединилась к отцу, в отличие от него молча рассматривая дождь и тучи. Я, покосившись на владетельных аристократов, уставившихся за окно и как будто не обращающих на меня внимания, попытался покончить с аппетитно торчащим углом бутерброда, когда в очередной раз был грубо прерван – пара запыхавшихся девушек, уже знакомых мне, проскользнули в столовую и застыли изваяниями рядом с дверью. На мой вопросительный и по объективным причинам немой взгляд они не обратили никакого внимания. В этот момент я ощутил себя центром вселенной, вокруг которого все и вся крутится, не обращая при этом на него никакого внимания. Голос Сама, бубнившего про состав экипажа яхты и необходимую подготовку, на мгновение прервался, и я, отложив с тоской глядящий мне в рот бутерброд, взмолился:

– Господа! С вашего позволения, я хотел бы позавтракать и был бы очень рад, если бы вы нашли возможным присоединиться ко мне.

На мгновение воцарилась тишина, затем моя скелле не спеша обошла стол и уселась напротив меня. Одна из девушек тут же подскочила к ней и по ее знаку наполнила чашку вонючим настоем. За спиной кашлянул Сам, и прислугу как ветром сдуло. Я, как фигуристка на показательных выступлениях, под пристальными взглядами публики вернулся к своему бутерброду. Сам молча, не говоря ни слова, подошел к столу и уселся во главе, далеко отодвинув стул. Одну руку положив на его спинку, он протянул другую к столу и стал барабанить по нему пальцами. Ана наслаждалась вонючей жижей в своей чашке с невозмутимым, надменным видом. Я находил ее ослепительно красивой и готов был признать, что холодное высокомерие замечательно оттеняло ее строгие, идеально правильные черты, высеченные на темном камне. Ее присутствие прощало любые неудобства, и я невозмутимо продолжил расправляться с завтраком.

В конце концов, Сам не выдержал:

– Мы, вообще-то, уже давно позавтракали.

Я отложил недоеденный несчастный бутерброд и уставился на хозяина.

– Пап! – взгляд скелле был холоден, как рыба в морозильнике.

Сам смутился, а я, получив одобрение и поддержку от своей скелле, вернулся к еде. Однако Ана сочла, что и так позволила мне слишком много, и, не изменяя выбранной на это утро высокомерной манере, заговорила:

– Яхта будет идти на Угол дней десять, если повезет с погодой. Обычным судам на такой переход надо дней четырнадцать – пятнадцать. Опять же, если повезет. За один дневной перелет мы никак не управимся. Я сравнила расстояния по карте Виутиха – лететь до Угла нам предстоит почти два дня.

Я торопливо дожевал и с наслаждением припал к раствору пастилы. Сам рассматривал меня, как будто ждал какого-то важного заявления, Ана отставила чашку и молчала. Было слышно, как ветер бросает на стекла горсти дождевых капель. Несмотря на это, тучи где-то прохудились, и мрачная серость пасмурного утра озарилось далеким предчувствием солнца.

– Я смотрел по карте. Если исходить из того, что до Плоского мыса мы добирались двенадцать земных часов почти непрерывного полета, то до Угла нам предстоит перелет часов в тридцать чистого времени. Это будет похоже на то, что мы только что проделали с яхтой Улы – два дня в пути. Разница в том, что ночевать предстоит в машине, прямо на ходу, и еще в том, что случись что, сесть нам будет негде. Если, как ты говоришь, нам повезет с погодой, то вылетев утром, уже следующим утром мы будем на месте. Вторая и более важная особенность – навигация. Облетая континент, потеряться невозможно. Лететь же через океан без маяка – риск на грани самоубийства. Сам, у тебя есть маяк на Угол?

– Нет. Но это не проблема – у нас есть маяк на бывшее западное побережье континента. В любом случае не заблудимся. И тебе я подарил такой же. Сделаешь поправку – у тебя же теперь есть карта!

– Без маяка мы все равно промахнемся, а карты архипелага у меня нет. Насколько я понял, от прежнего континента осталась лишь россыпь островов.

– Не все так плохо, – вмешалась Ана. – Континент никуда не исчез и не развалился на куски. Он просто погрузился ниже моря. Горы и долины остались на месте, только первые стали островами, а вторые мелководным морем. Его еще называют Морем Ста городов. Между прочим, оно мелеет, и когда-нибудь все эти города вновь всплывут.

– Ну, допустим. Но мне вот еще какая идея пришла в голову. Ань, ты сможешь сделать маяк? – Я с надеждой смотрел на скелле.

Она поморщилась. – Нет. Для этого нужны особые точки привязки – их ставили задолго до катастрофы. Маяки реагируют именно на них, и настраиваются они прямо на этих точках – это такие здоровенные шары, оставшиеся еще от древних.

Я немного разочарованно спросил:

– Ну а на точке ты маяк настроишь?

– Ну, да. И это, между прочим, мало кто может! – гордо заявила девушка. – Да и особые камни нужны – ты их видел. А зачем? У нас и так есть готовые.

Моя идея трещала по швам, но я не сдавался:

– То есть нельзя настроить маяк на произвольную точку или предмет?

– Что толку? Настроить-то можно – я могу на любой металл это прописать, но какой смысл в маяке, если его видно только рядом с ним? Зачем мне или тебе маяк на предмет, который ты и так видишь?

– А как далеко видно будет сигнал с такого предмета?

Ана махнула рукой, как на безнадежную затею:

– Ну, если писать на металле, то с пары километров – не больше. Какой в этом смысл? Ты что, остров с километра не разглядишь?

– Да дело не в острове! Дело в яхте твоего отца, например! Да в чем угодно! Ты можешь нести такой ориентир с собой, а я, например, буду видеть, где ты. Понимаешь? Или представь, что мы должны встретиться с яхтой в океане ночью, или в туман, или ночью в туман. Или наоборот, Саму нас нужно найти где-то на острове, где мы прячемся. Связи-то нет! Или есть? Ты с отцом можешь связаться в океане, например?

– Нет. У сестер есть такая связь – тоже от древних осталась. Но она стационарная, и на том континенте ее нет.

– Блин! Это же элементарно! Будь у меня куча времени и спокойной жизни, я бы вам элементарную морзянку враз сообразил! Вы же ходячие источники электричества – вам даже батарейки не нужны!

– Илия, я запомнил твои слова – сообразишь мне эту самую морзянку, как сделаем дело. Это очень нужно! – тут же возбудился Сам.

– У нас нет времени, и я не уверена, что у нас будет эта спокойная жизнь, о которой ты так мечтаешь! – вернула нас в реальность Ана.

– Не кипятись, Ань! Давай маячок на предметы повесим, пока есть время.

Ана нахмурилась, посмотрела на отца:

– Пап, у тебя пустые камни есть?

– Ну, три штуки есть.

– Ань, а предмет для маяка насколько большой должен быть?

– Если на металле, то это неважно. Ну, там, с орешек.

– А на кольцо или перстень?

– О! Отлично! Па-ап!

На мгновение все замолчали, было слышно, как ветер бессильно бьется в стекла, лишившись поддержки дождя, – тот на время ушел куда-то. Я с сожалением посмотрел на остатки завтрака, залпом выпил пастилу, собираясь намешать новой, и тут же вспомнил, что мне ее не принесли – для местных это был аналог алкоголя, который в приличном обществе не употребляют с утра, для меня – аналог земного кофе.

– Э-э, а как девочек позвать?

Ана высокомерно посмотрела на меня:

– Алкаш! – Ее лицо замерло.

– Кто-кто? Алкаш? – уловил незнакомое слово Сам.

Дверь открылась, и бесшумно появилась одна из девушек.

– Принесите пастилы вот этому, – ткнула в меня пальцем скелле.

Девушка испарилась, следом за ней направился к выходу хозяин имения, бросив на ходу:

– Сейчас принесу.

– Сам! – позвал я. – Ты только не вздумай фамильные драгоценности на это переводить – чего-нибудь попроще, ладно?

Тот замер, видимо, подобный подход его серьезно озадачил, но, в конце концов, кивнул и вышел. Следом за ним заскочила девушка, неся на изящной деревянной тарелочке несколько видов пастилы и даже чистый орешек – хорошо быть аристократом!

Когда она испарилась, я встал и подошел к самой красивой женщине, которую я когда-либо видел лично, – мне даже не приходило в голову сравнивать красоту живого человека с мельтешением актрис и моделей в земных медиа. Полагаю, что большинство из них повесились бы от зависти, увидев то, как выглядела моя скелле, только недавно перенесшая роды, почти потерявшая сына, сражавшаяся, чтобы найти его, и теперь собирающаяся лететь за ним на самодельном пепелаце через океан. Ана сидела не шевелясь, но когда я, приблизившись сзади, положил руки на ее плечи, она откинулась, прижимаясь ко мне. Привычный уже в присутствии Аны одуванчик шевельнулся, щекотно мазнул своими метелками по лицу, мы замерли. Я мысленно сдвинул суетливые пушистики, те ответили мне жесткими хлопками – зазвенела посуда в буфетах, мгновенно высохли мокрые окна, скелле резко отодвинулась. Я отстранился, но руки не убрал, наслаждаясь нашей ощутимой близостью. За дверью послышалась какая-то суета, затем в нее постучали, и после небольшой паузы вошел Сам. Выглядел он немного обеспокоенным, но не более того. В руках у него была небольшая шкатулка, которую он, не говоря ни слова, водрузил на стол перед Аной. Я отошел к окну, чтобы не мешать скелле.

В шкатулке лежали три камня уже знакомого облика. Сам добавил к ним три невзрачного вида перстня – два с камушками, один, напоминающий то, что на земле называли в мое время печаткой. Ана, все это время сидевшая молча, сложила перстни к камням, захлопнула шкатулку и встала.

– Мне надо, чтобы мне никто не мешал. – Заметив наши обеспокоенные лица, добавила: – Никаких фейерверков. Это очень тонкая работа – мне надо, чтобы рядом никого не было, и особенно тебя. – Она ткнула в мою грудь пальцем.

– Пойдешь в беседку? – тихо спросил Сам, очевидно, о чем-то, знакомом только им.

– Да, – отстраненно ответила скелле и вышла.

Сам не сделал ни малейшей попытки следовать за ней, и я решил последовать его примеру.

Выбрав кусочек подкрашенной чем-то сизым пастилы, я набрал воды в стакан.

– Мне тоже сделай, пожалуйста, – попросил Сам и опять отошел к окну.

Приготовив пару стаканов, я присоединился к Саму, поставив напитки на широкий подоконник, вероятно, предназначенный примерно для такой же цели. Некоторое время мы помолчали, наслаждаясь пастилой, – она оказалась сладковатой, с сильным ароматом, напомнившим мне земные ягоды.

– Когда вы выходите? – я поинтересовался у хозяина.

– Надеюсь, что завтра. – Сам помолчал. – Ждем судно из Азура со специальным продовольствием для океана.

– Что это такое?

– Плавание долгое, еда портится. Чтобы сохранить, ее в готовом виде помещают в специальные горшки, запечатывают особой смолой, похожей на ту, из которой ты свои стекла делаешь, и выдерживают в особых печах. Такой горшок, если его не открывать, сохраняет мясо пригодным к употреблению месяца три, если не больше.

– А, понятно – консервы!

– Чего? – не понял меня Сам.

– Не бери в голову. Как вы их называете – горшки эти?

В ответ тот назвал слово, которое я мог бы перевести как свежачки или что-то подобное.

Сам отставил свой стакан и повернулся ко мне:

– Илия, у меня просьба. Пожалуйста, не иди на поводу у Аны. Я знаю, что она собирается вылетать чуть ли не сегодня. Полагаю, что это неразумно, но мне с ней очень тяжело спорить сейчас – ты понимаешь?

Я кивнул:

– Не волнуйся, Сам. Я не самоубийца. Самолет тоже требует осмотра и ремонта. Я постараюсь затянуть его, насколько возможно, потому что думаю, что на этот самый Угол нам было бы желательно прибыть одновременно. Если это невозможно, то надо постараться максимально сократить разрыв между нами и вами. Даже если все пойдет так, как видится Ане, лететь с младенцем на руках обратно я бы не рискнул. Пойми, у меня уже был ребенок – точнее, есть. – Я едва не вздрогнул, показалось, что прежний Илья изо всех сил попытался вырваться наружу, я внутренне сжался и продолжил: – Я помню, сколько возни вокруг него и как много заботы он требует, особенно в первое время. Не могу даже представить, как это будет выглядеть на борту самолета – шторм внутри, а не снаружи, и без возможности приземлиться и сбежать.

Подхватив свой стакан, я сделал большой глоток. Неожиданное появление призрака моей земной семьи, призрака меня самого, напугало. Настроение испортилось, и что-то заныло глубоко под сердцем. В тот момент, когда он едва не вырвался, Сам и Ана показались мне совершенно чужими, странными незнакомцами, а я почувствовал, насколько нелепо сам выгляжу, решая проблемы чужих инопланетян, как свои собственные. Нахлынувшие чувства быстро прошли, но, как говорится, осадок остался. Что-то внутри меня, по-видимому, все еще сопротивлялось новой реальности, воспринимая ее как фантастический сон.

20

Затея с маяками удалась. Перстень, унесенный посыльным на борт яхты, все еще можно было разглядеть через камушек в имении. Правда, искорка в глубине камня была настолько тусклой, что приходилось зажимать его в кулаке, чтобы что-то увидеть. Была, правда, еще одна проблема. Несложно разглядеть искру, зная, где примерно она находится, но найти ее, зная лишь, что она в зоне досягаемости, – было еще тем мероприятием. Приходилось долго вертеться, буквально сканируя пространство вокруг, для того чтобы обрадованно вскрикнуть, заметив быстрый росчерк в глубине камня.

Постепенно подготовка подходила к концу. Ана проявила неожиданное благоразумие и стоически терпела, как ей казалось, бесполезную трату времени, пока Сам готовил экипаж и яхту. Через два дня они ушли прямо в ночь, не дожидаясь рассвета. Искра в камне быстро угасла, и стало ясно, что найти с ее помощью судно в океане будет совершенно нереально. Мы проводили огоньки, растаявшие во тьме ночи, и отправились спать. Терпеть дальше становилось невыносимым не только для скелле, но и для меня. Когда ты уже знаешь, что делать, то ожидание подходящего момента для начала превращается в настоящую пытку. Три дня до вылета, несмотря на постоянную возню с самолетом, показались вечностью, и я старался избегать скелле, как только это было возможно, так как видеть ее и осознавать, что, по сути, ты ничего не делаешь, было невыносимо. Кажется, она испытывала схожие чувства – так или иначе, мы за эти дни встречались всего несколько раз.

Меня разбудили затемно. Быстро позавтракав, я встретил Ану уже во дворе рядом с самолетом – похоже, она по своему обыкновению ходила сбрасывать напряжение, как это принято у скелле. Мне так и не сказали, где находится та беседка, о которой упоминал Сам, несмотря на все мои попытки, а пользоваться трубой для слежки за девушкой я не мог – это нарушало какие-то мои внутренние запреты.

Двор был освещен, на галереях мелькали огоньки, но к самолету никто не приближался. Все было заранее приготовлено, и нам оставалось лишь забраться на свои сиденья, кстати, перешитые за время стоянки, закрыть двери летающей машины и стартовать, оставляя внизу крохотные искорки людей, вышедших проводить нас.

Загудела под ветром обшивка самолета, я набрал полторы тысячи метров, если верить альтиметру планшета, и направил нос по заранее отмерянному азимуту – почти на запад, юго-запад. Гудящий от ветра самолет повис в абсолютной темноте – светлеющий восток остался за кормой, а звездное небо было прикрыто облачностью. Ана, посидев скучающе в темноте, зазевала и, в конце концов, отправилась назад – досыпать. Я от нечего делать стал экспериментировать с высотой полета, плавно увеличивая последнюю. На высоте около двух километров я едва не вскрикнул от испуга – машина вошла в неплотную облачность, и неожиданный всполох несущейся за окном водяной пыли испугал меня. Показалось, что я вот-вот собираюсь врезаться во что-то огромное. К счастью, все произошло настолько быстро, что я ничего не успел сделать, и самолет спокойно продолжил свой полет. Немного привыкнув к пугающим быстрым теням за окном, я продолжил подъем и на трех тысячах окончательно вышел из облаков. Занимающаяся далекая заря на востоке еще была слишком слабой, но уже подсвечивала бесконечную облачную степь, плывущую ниже, – едва различимые клубы, более светлые, чем небо над нами. Стало заметно прохладней, я наклонился и сдвинул коромысло примитивного охладителя, верой и правдой служившего все это время.

Феерическую картину полета над подсвеченными утренней зарей облаками Ана пропустила. Девушка, добившись желаемого движения к цели, расслабилась и сладко спала, может быть, впервые за долгое время. Я намеренно не будил ее, давая редкую возможность насладиться покоем.

Солнце вовсю царствовало над океаном, когда заспанная скелле протиснулась ко мне.

– Я что, проспала?

– Ага.

Ана немного посидела, рассматривая однообразную картину, и отправилась тестировать усовершенствование, установленное мною за время вынужденного ожидания. Надо сказать, усовершенствование, без которого полет через океан превратился бы в настоящее испытание. Корпус машины сужался и слегка поднимался к хвостовой балке сзади. Я проделал отверстие в этом месте на полу и установил что-то вроде сиденья с герметичной крышкой над ним – импровизированный инопланетный унитаз. Из-за этого машина приобрела как бы законченный, живой облик – впереди открытой пастью топорщился воздухозаборник, над ним торчало длинным носом коромысло климатической системы, а позади, как и положено полноценному живому существу, зияло отверстие сфинктера.

Скелле нырнула назад в кабину, послышался шум занавески, затем резкий шум воздуха, вырывавшегося из кабины, – за кормой самолета образовывалась при движении зона пониженного давления. Опять шум и свист, какая-то возня, свистнуло еще пару раз. Ана вернулась.

– Мне нравится. Удобней, чем дома. Я даже умылась там.

– Отлично.

– Давай меняться?

– Давай. Надо проверить, что там свистит.

***

Проснулся я по писку таймера, который установил на планшете. К сожалению, это был единственный способ отсчета здесь времени. Местные сутки совершенно не совпадали с земными – чуть более двадцати восьми часов. Поэтому встроенные в планшет часы были абсолютно бесполезны – все эти цифры ничего не значили, они всего лишь, и то предположительно, показывали время в Москве пять лет назад. Я настроил таймер на величину суток на планете и устанавливал промежуточные периодические сигналы от него. Единственно запускать его приходилось «от балды» – караулить полдень или, того хуже, полночь было идиотизмом. Тем более делать это ежедневно.

Распогодилось. Небо над океаном очистилось. Планшет показывал две с половиной тысячи метров высоты. Ана, откинувшись в кресле, лениво шевелила рычаг рысканья, удерживая заданный азимут. Немного севернее нашего маршрута над горизонтом висела серая полоса – далекая облачность.

На земном планшете осталась предустановленная там программа спутниковых снимков Земли, которая, как это ни странно, служила мне теперь главным способом навигации здесь. Для этого, конечно, пришлось поработать, но я гордился достигнутым результатом.

Главное, чего мне не хватало для навигации, – модель планеты. Ведь для того, чтобы проложить маршрут через океан, одного азимута недостаточно. Планета шарообразная, и кратчайший маршрут на такой дистанции – кривая линия, которую к тому же желательно скорректировать с учетом магнитного склонения в каждой точке глобуса, чтобы определить истинный азимут на местности. Вся эта история – сплошная математика, которой я не владел. Зато я владел программой, в которой Земля была представлена в виде глобуса! Для того чтобы превратить ее в суррогат межокеанского навигатора, мне понадобилось отключить отображение спутниковых снимков Земли, которые в отсутствие здесь Интернета все равно не грузились, и установить магнитный полюс Мау на поверхности готового глобуса. Размеры и положение материков относительно экватора и полюсов на планете мне были известны из карты Виутиха, оставалось лишь учесть разные размеры самих планет и скорректировать масштаб. Что я и сделал, сначала ориентируясь на примерные расстояния, а позже неоднократно поправлял карту по замерам магнитного склонения в различных точках, где я уже побывал. Эти самые точки я расставлял, пользуясь встроенными инструментами приложения, как собственные пользовательские многоугольники. Очищенный от снимков Земли глобус с координатной сеткой и нанесенными на него ключевыми точками континентов позволил мне, по сути, создать глобус планеты. Надо сказать, что хотя тяготение на Мау лишь на пятнадцать процентов ниже, чем на Земле, сама планета, если верить моим вычислениям, оказалась намного меньше, чем наша прародина – всего около двадцати с небольшим тысяч километров по экватору, чуть больше Марса. И вот теперь, не заморачивая голову вычислениями, у меня был более-менее пригодный инструмент для определения азимута на местности – с той лишь поправкой, что пройденное расстояние я замерял на глаз – по времени полета. Я прекрасно понимал, что ошибка в сотню километров может оказаться фатальной, и поэтому прицелился не на Угол, а севернее, чтобы любым способом зацепить континент – не пролететь мимо. Для подстраховки у меня был маяк, настроенный на западное побережье старого континента, – правда, отсюда он показывал на точку гораздо ниже горизонта, так что следовать ему можно было лишь с определенными коррективами. Измеряя углы на местности по этому маяку и направлению на магнитный полюс, я пытался приблизительно определять свое положение на маршруте.

Пока я занимался всем этим колдовством, используя свое приспособление, Ана продолжала вести машину на глаз – планшет я снял и возился с изображением глобуса Мау, пытаясь найти точку, в которой измеренные углы совпадали с линией предполагаемого маршрута. Наконец, что-то подходящее было найдено, и я вздохнул – мы преодолели лишь малую часть, едва приближаясь к четверти пути.

– Чего там? – поинтересовалась девушка.

– Лететь нам еще и лететь – вот чего! На, смотри. – Я протянул ей планшет.

– Так мало?! – удивилась она, затем продолжила немного спокойнее: – Ну, так мы и собирались лететь больше суток!

Тем не менее я чувствовал, как нас захватывают масштабы океана – мы в воздухе уже больше десяти часов, под нами и над нами безбрежная синь, единственным украшением является далекая полоса облаков над горизонтом, и если все будет, как мы планировали, то висеть нам над этой бесконечной водой еще часов двадцать, если не больше.

Я пересел за рычаги, Ана соорудила пару бутербродов, мы молча пообедали. На время это вернуло мне чувство уюта и защищенности, но стоило скелле отправиться отдыхать, как потрясающие масштабы океана снова надавили на меня. Мне казалось, что Ана не до конца понимает, на что мы решились – любая поломка, любая неожиданность, и нам конец. Даже если бы у нас была спасательная шлюпка, то вряд ли она пригодилась бы – за все время полета я ни разу не видел внизу ни одного судна. Под нами к тому же был не земной океан с его богатой жизнью. Здесь рыбачить бесполезно, и чайки не парят над головой – просто тысячи километров глубокой соленой воды, и больше ничего. Я начал думать о фантастических способах спасения – у меня же на борту скелле. Ее резервы энергии безграничны – она всего лишь оперирует идущей от черной дыры. Сможет ли она создать воздушный пузырь, чтобы ходить пешком по океанскому дну, или устроить гонки на водяных лыжах без катера? Бредовые фантазии на эту тему развлекали меня какое-то время. Потом это надоело, и я едва не уснул. Ана несколько раз вставала, подсаживалась ко мне, сделала еще один обед – мы перекусили, опять ушла спать или сделала вид, что спит. Время вахты тянулось бесконечно, начали болеть спина и пятая точка, я, грешно сказать, отсчитывал мгновения, когда можно будет встать и подвигаться.