Десять плюс один Макбейн Эд

VII

Подводя промежуточный итог, оставалось признать, что полиция не продвинулась ни на йоту в расследовании серии убийств.

После того как ушел Уоллох, детективы предприняли попытку хоть как-то переломить ситуацию и отправились в адвокатскую фирму, в которой работал Норден. Встретившись с главой фирмы Сэмюелем Готлибом, они спросили у него, сколько уголовных дел было поручено Нордену за все время работы в фирме. Готлиб ответил, что всего их было четыре. Он быстро снабдил полицейских фамилиями подзащитных, указав, кто из них отправился в тюрьму, а кого признали невиновным. Затем детективы взялись за полученный от миссис Норден список юридических фирм, в которых прежде работал ее супруг. К одиннадцати утра они успели объездить все эти конторы. Теперь у них на руках имелся еще один список из двенадцати человек – бывших клиентов Нордена, осужденных за уголовные преступления. Этот список отправился в управление уголовного розыска с запросом о местонахождении каждого из уголовников. После этого детективы сели в машину и отправились в центр города – в университет Рэмси. Там они надеялись хоть что-нибудь узнать об убитой проститутке Бланш Леттигер.

Университет располагался в самом центре города. Начинался он там, где обрывалась Холл-авеню. На боковых улочках, примыкавших к кампусу, прямо под открытым небом вовсю шла художественная выставка. Карелла припарковал машину в неположенном месте, опустил солнцезащитный козырек, к которому была прикреплена написанная от руки табличка «полицейский при исполнении», после чего вылез из автомобиля. За ним последовал и Мейер. Детективы неспешно двинулись вдоль выставленных на тротуаре полотен, среди которых в этом году преобладали морские пейзажи. Улыбающиеся авторы этих художеств изо всех сил старались изобразить равнодушие, но при этом все равно с надеждой вглядывались в каждого прохожего. Чувствовали себя художники не слишком уютно – они, творцы, были вынужденно низведены до положения торгашей.

Мейер с вялым интересом поглядывал на морские пейзажи, а потом вдруг остановился у абстрактного полотна. На белом фоне чернело несколько щедрых черных мазков, а в одном из углов притаилась пара красных пятен. С загадочным видом покивав, детектив кинулся догонять Кареллу.

– Что случилось с людьми? – недоуменно спросил Мейер.

– Ты о чем? – глянул на него Карелла.

– Вот было же время – смотришь на картину, а на ней – люди, – вздохнул напарник. – Все это осталось в далеком прошлом. Теперь художника люди не волнуют. Художникам нужна лишь экспрессия. Читал я тут статью про одного мужика… Знаешь, как он картины пишет? Берет голую натурщицу, измазывает ее в краске, а потом катает по полотну заместо валика. Вот и все – картина готова!

– Ты, наверное, шутишь, – покачал головой Стивен.

– Богом клянусь, все так и есть. Даже можно догадаться, где отпечаталась ее нога, где бедро, ну и так далее. Я же говорю, натурщица для этого художника – инструмент заместо валика или там кисти.

– Интересно, а он моет свои… хм… кисти в конце трудового дня? – поинтересовался Карелла.

– Вот чего не знаю, того не знаю, – развел руками Мейер, – статья об этом умалчивала. Там просто говорилось о том, как он работает, и приводилась пара репродукций его картин.

– Далеко продвинулись творческие люди, – покачал головой Карелла.

– Как раз наоборот, я считаю, что это возвращение к традиционной живописи, – не согласился Мейер.

– Это еще с какой стати?

– Он возвращает на картины людей, – пояснил напарник.

– Кстати, мы уже пришли, – сообщил Карелла.

Университет Рэмси располагался на другом конце маленького парка, залитого весенним солнцем. То тут, то там на скамейках сидели студенты, обсуждавшие буквально все: от спряжения глагола aimer до молекулярно-кинетической теории. Когда Мейер с Кареллой пересекли парк и поднялись на крыльцо административного корпуса, студенты удостоили детективов лишь мимолетными взглядами. Внутри административного здания царил прохладный полумрак. Напарники остановили студента в белой рубашке и свободном зеленом свитере и спросили, где находится отдел делопроизводства.

– Какого еще делопроизводства? – не понял студент.

– Мы говорим об отделе, где хранятся данные о студентах, – пояснил Карелла.

– Каких студентах? Вы про отдел зачислений?

– Мы про бывших студентов.

– Выпускников, что ли?

– Ну-у-у… – Карелла замялся. – Мы не уверены, что интересующий нас человек закончил университет.

– Но он был сюда зачислен? Или остался навсегда абитуриентом?

– Не знаем, – ответил Стивен.

– А на каком отделении ваш человек учился? Дневном или вечернем?

– Тоже не знаем.

– А хотя бы факультет знаете?

– Нет, – вздохнул Карелла.

Студент удивленно посмотрел на детектива.

– Простите, но я опаздываю на пару, – наконец сказал молодой человек и пошел прочь.

– Мы явились на урок неподготовленными и заслуженно получили двойку, – прокомментировал Мейер.

– Давай поговорим с проректором, – предложил Стивен.

– Каким проректором? – передразнивая студента, спросил Мейер. – По приему студентов? По учебной работе? По студентам мужского пола? По студентам женского пола? А?

Проректором по приему студентов оказалась милая дама чуть за шестьдесят в накрахмаленной блузке с оборками и воткнутым в волосы карандашом. Звали ее Агнесса Мориарти, и как только детективы сказали, что они из полиции, проректор тут же сострила:

– Холмс и Ватсон наносят визит Мориарти.

– Карелла и Мейер, – с улыбкой поправил ее Стивен.

– Итак, джентльмены, чем могу вам помочь? – спросила дама.

– Нас интересует любая информация о женщине, которая некогда у вас здесь училась.

– И когда она училась? – уточнила Агнесса.

– Мы не знаем, – Мейер развел руками, – полагаем, что до войны.

– Когда именно «до войны»? – изогнула бровь проректор. – Джентльмены, университет был основан в тысяча восемьсот сорок втором году.

– Погибшей женщине был сорок один год, – промолвил Мейер, – таким образом, можно предположить, что…

– Погибшей? – переспросила мисс Мориарти.

– Да, мадам, – кивнул Мейер, – ее убили прошлым вечером.

Мисс Мориарти охнула:

– Тогда, я так понимаю, дело серьезное?

– Совершенно верно, мадам.

– Ну что ж, давайте подумаем, – вздохнула Агнесса. – Ей был сорок один год, а большинство наших студентов поступают в университет в восемнадцать лет. Получается, она поступила к нам двадцать три года назад. Вы знаете, на каком факультете она обучалась?

– Боюсь, что нет. – Мейер развел руками.

– М-м, попробуем факультет гуманитарных наук? – предложила проректор.

– Мисс Мориарти, мы полностью в ваших руках, – промолвил Карелла.

– Что ж, давайте поглядим, удастся ли нам что-нибудь откопать, – кивнула Агнесса.

Они обнаружили, что Бланш Руфь Леттигер действительно в 1941 году поступила на факультет гуманитарных наук университета Рэмси, на кафедру драматического и ораторского искусства. При поступлении она указала в анкете, что ей восемнадцать лет. Там же значился ее домашний адрес. Она приехала из Индианы. Из маленького городишка под названием Джонсборо с населением 1973 человека, располагавшегося неподалеку от Кокомо. После поступления в университет она временно поселилась по адресу Хосли-роуд, дом 1107. Проучилась на кафедре она всего один семестр – меньше пяти месяцев, после чего забрала документы. Поступок девушки остался для всех загадкой – училась она отлично, со средним баллом 3,8, притом что максимальный был 4. Мисс Мориарти не имела ни малейшего представления о дальнейшей судьбе Бланш Леттигер. Она больше не появлялась в университете и не пыталась выйти с Агнессой на связь.

И тут Карелла задал вопрос: а остался ли в университете кто-нибудь, кто может помнить Бланш Леттигер в ее бытность студенткой. Кивнув, мисс Мориарти тут же отвела детективов на кафедру драматического и ораторского искусства к профессору Ричардсону. Профессор оказался сухим стариком с манерами и осанкой актера, специализирующегося на произведениях Шекспира. Голос его звучал раскатисто и зычно. Говорил профессор с таким напором и экспрессией, словно стоял на сцене перед публикой и хотел, чтобы все присутствующие зрители – даже на галерке – не пожалели денег, потраченных на билеты. Карелла ни на секунду не усомнился, что каждое слово Ричардсона было ясно слышно даже в родном восемьдесят седьмом участке на другом конце города.

– Бланш Леттигер? – переспросил он. – Бланш Леттигер?

Грациозным жестом он поднес руку к голове, увенчанной гривой седых волос, и, зажав переносицу между большим и указательным пальцами, смежил веки, погрузившись в воспоминания. Наконец он кивнул, открыл глаза и промолвил:

– Да.

– Значит, вы ее помните? – уточнил Карелла.

– Помню. – Ричардсон повернулся к мисс Мориарти. – Душа моя, вы помните кружок «Парик и башмак»?

– Помню, – ответила Агнесса.

– В таком случае вы непременно должны помнить, как они поставили «Долгий путь домой».

– Боюсь, эту постановку я как-то упустила, – тактично ответила проректор, – на кафедре столько театральных кружков… Они ставят так много спектаклей…

– М-м… Да, пожалуй, вы правы, – согласился Ричардсон и повернулся к Карелле. – По решению кафедры я был куратором «Парика и башмака» целых четыре года. Бланш принимала участие в постановке того спектакля.

– Вы про «Долгий путь домой»?

– Да, – с достоинством кивнул Ричардсон, – славная, очень славная девушка. Я прекрасно ее помню. Как, собственно, и сам спектакль. Первая постановка в том году… Да, конечно, конечно, Бланш Леттигер… Она играла одну из… как бы помягче выразиться… одну из женщин легкого поведения…

– Вы хотите сказать, проститутку? – рубанул напрямик Стивен.

– Ну… – Ричардсон, замявшись, кинул взгляд на мисс Мориарти и, наконец, кивнул: – В общем, да.

Детективы переглянулись, но при этом ни один из них ничего не сказал.

– Чудесное, очаровательное дитя, – вздохнул Ричардсон. – Да, она была впечатлительной, эксцентричной, порой задумчивой, но при этом очень-очень славной и милой. Прекрасная актриса. Девушка, которую играла Бланш, по сюжету должна была говорить на кокни[3]. Так вот, Бланш практически сразу же удалось ухватить правильную интонацию и произношение. Очень впечатляюще, очень. И память у нее была превосходная. За первые два вечера репетиций ей удалось запомнить все свои реплики, а у нее была едва ли не самая большая женская роль в спектакле. Она играла Фриду. У нее длинный диалог с Ольсеном, а потом еще и музыкальный проигрыш, когда она опаивает его. Мы решили играть на круглой сцене, сделать нечто вроде цирковой арены – впервые за всю историю кафедры. Естественно, изначально сцена была обычной – нашей, кафедральной, но мы ее окружили бочками, а студенты играли посередине. Здорово, очень здорово. В одной из сцен… надеюсь, вы помните сюжет…

– Мистер Ричардсон, нам бы хотелось узнать…

– …один из матросов, Дрисколл, – как глухарь на току, продолжил профессор, – выплескивает пиво в лицо пьяного русского моряка Ивана. Так вот…

– Мистер Ричардсон, вы не знаете…

– …когда актер выплеснул содержимое стакана, он забрызгал с десяток зрителей в первом ряду. Если вы никогда не играли на круглой сцене…

– Мистер Ричардсон, – твердым голосом произнес Карелла, – Бланш Леттигер…

– …то вы и представить не можете, насколько это сложно. А Бланш с этим справилась прекрасно. Какое чувственное лицо! Какая экспрессия! Понимаете, в той сцене с Ольсеном ей по сюжету нужно много слушать – задача, с которой справится не каждая профессиональная актриса. А Бланш было сложно вдвойне – поскольку мы играли в круге, любые, даже самые мелкие перемены в выражении лица, любой нюанс – все сразу же становилось заметно зрителям. Но девушка прекрасно справилась с задачей. Она играла изумительно, просто изумительно.

– Она не изъявляла желания…

– При этом, знаете… не скажу, что «Долгий путь домой» входит в число моих самых любимых спектаклей, – признался Ричардсон, – если брать весь цикл пьес о пароходе «Гленкерн»[4], мне куда больше по душе «Луна над Карибским морем» или даже «В зоне». Сложность с «Луной над Карибским морем» заключается в том, что там четыре женских персонажа и все – негритянки. Таким образом, мы лишаемся свободы маневра в выборе актрис, который становится весьма ограниченным, а ведь нам как-никак надо думать о ролях и для белых студенток. Что же касается пьесы «В зоне», там вообще – одни мужские…

– Вы не в курсе, вынашивала ли мисс Леттигер…

– …роли, а у нас образовательное учреждение с совместным обучением юношей и девушек, поэтому от данной пьесы тоже пришлось отказаться. Впрочем, должен признать, что «Долгая дорога домой», несмотря на очевидные недочеты, просто идеально нам подошла. Если не брать в расчет двух эпизодических ролей в самом начале, количество и объем реплик у всех персонажей приблизительно одинаковы…

– Мистер Ричардсон, – Карелле наконец удалось вклиниться в монолог профессора, – вы не знаете, мисс Леттигер собиралась стать профессиональной актрисой или же для нее участие в постановке было обычным факультативным занятием?

– Честно говоря, я даже не знаю, насколько серьезны были ее намерения посвятить себя театру. Несколько раз мы мимоходом касались с ней этой темы, и у меня сложилось впечатление, что на тот момент она еще не успела принять окончательного решения. А может, перспектива стать актрисой ее пугала. Даже не знаю… Мне кажется, она никак не могла отойти от впечатления, которое произвел на нее наш город. Оно и понятно, восемнадцатилетняя девчушка, приезжает к нам из крохотного городишка… Вполне возможно, что планы покорения профессиональных театральных подмостков представлялись ей слишком далеко идущими…

– Отчего же? Ведь она поступила на кафедру драматического и ораторского искусства.

– Совершенно верно, – кивнул профессор, – но она у нас проучилась даже не год, а всего семестр.

– Она никогда не делилась с вами планами бросить учебу?

– Ни разу, – покачал головой Ричардсон.

– Ее уход вас удивил?

– Мистер Карелла, – вздохнул старик, – за долгие годы…

– Просто Карелла, – поправил детектив.

– Да, разумеется, простите. Так вот, Карелла, за долгие годы работы в университете преподаватель усваивает одно важное правило: никогда не удивляться поступкам и словам студентов.

– То есть вы хотите сказать, что ее поступок все же вас удивил? – хмыкнул Стивен.

– Ну… – профессор замялся, – девочка прекрасно училась и, как я вам уже сказал, была очень талантлива. Да, пожалуй, ее поступок меня удивил.

– Она участвовала в каких-нибудь других постановках?

– Нет.

– Вы ей что-нибудь преподавали?

– Нет, – все так же коротко ответил Ричардсон.

– Скажите, вы не в курсе, а родственники у нее в городе были?

– Простите, но я не имею об этом ни малейшего представления, – немного виновато произнес профессор.

– Спасибо, вы нам очень помогли, – склонил голову Карелла.

– Не за что. Был очень рад, – отозвался старик.

Оставив профессора в его крошечном кабинете, детективы в сопровождении проректора принялись спускаться по лестнице.

– Он сказочный зануда – просто на удивление, – промолвила Агнесса, – но память у него отменная. Надеюсь, он точно описал, какой в те годы была Бланш Леттигер. Вам хотя бы чуть-чуть пригодится то, что он рассказал?

– Мисс Мориарти, – вздохнул Карелла, – одна из сложностей работы детектива заключается в том, что сразу никогда не определишь, какие сведения полезны, а какие – нет. Это становится ясно только в самом конце, когда головоломка наконец собрана.

– Я это запомню, – кивнула проректор, – вне всякого сомнения, это поможет в моей отчаянной и нескончаемой битве с Холмсом.

– И пусть победит сильнейший, – торжественным голосом промолвил Карелла.

Обменявшись рукопожатиями с проректором, детективы вышли из здания навстречу солнечному свету.

– Что скажешь? – спросил Мейер.

– Даже не знаю, что думать, – хмуро произнес Стивен. – Почему она ни с того ни с сего ушла из университета? Была на хорошем счету, прекрасно училась, участвовала в самодеятельности… – Он пожал плечами.

– Ага, странное дело, правда? – покивал напарник. – Особенно если учесть тот факт, что она приехала из такой жуткой дыры, как Кокомо.

– Нет, не Кокомо, а из городка в его окрестностях, – поправил Карелла.

– Ага, точно. Как он там, бишь, назывался?

– Вроде Джонсвиль.

– Джонсборо, – щелкнул пальцами Мейер.

– Именно!

– Как думаешь, имеет смысл туда смотаться?

– Зачем? – Стивен глянул на напарника.

– Ну не знаю, – Мейер пожал плечами, – обычная проверка. Узнаем про ее семью, родню…

– И толку от этого? – раздраженно фыркнул Карелла. – Знаешь, что мне не дает покоя, Мейер? Убийство этой женщины не вписывается в уже наметившуюся схему, понимаешь? До этого у нас была хоть какая-то тоненькая ниточка, а теперь… Вот из-за этого я сейчас и дергаюсь.

– Если ты заметил, я тоже не прыгаю от радости.

– Нельзя исключать, что мы имеем дело с психом, – задумчиво промолвил Стивен. – А если это так, наши усилия напрасны. Он будет и дальше валить кого угодно, без всякой системы.

– Слушай, а что там за блондинка тебе машет? – неожиданно спросил Мейер.

– Не обращай внимания, мне блондинки машут постоянно, – буркнул Карелла, решив, что напарник шутит.

– Правда? Даже шестнадцатилетние?

Посмотрев в том же направлении, что и Мейер, Стивен увидал на другом конце парка светловолосую девчушку в темно-синей юбке и голубом свитере, быстрым шагом направлявшуюся в их сторону. Карелла тут же ее узнал и замахал в ответ.

– Твоя знакомая? – спросил Мейер.

– Ага. Член моего фан-клуба.

– Ну как же, как же, – покивал Мейер, – все забываю, что ты у нас большая шишка.

– А ты постарайся запомнить, – усмехнулся Стивен.

Сегодня Синди Форрест решила прийти в университет с распущенными волосами, и они свободно ниспадали ей на плечи. Губки были едва заметно накрашены, а на шее поблескивало ожерелье из маленьких жемчужин. Девушка прижимала учебники к груди, а с ее лица не сходила загадочная улыбка.

– Привет! – произнесла она. – Вы не меня, часом, ищете?

– Нет, – покачал головой Карелла, – но мы все равно рады вас видеть.

– Ох, спасибо, сэр, мне так приятно это слышать, – шаркнула ножкой Синди. – И что же привело вас к нам в университет? Вам ведь пришлось тащиться через весь город.

– Нам хотелось глянуть на кое-какие данные в архиве. А вы что здесь делаете?

– Я тут учусь, – пожала плечами Синди, – или вы забыли? Помните, я рассказывала вам про своего преподавателя по патопсихологии, про первичный грех?

– Конечно-конечно, – с серьезным видом покивал Карелла, – вы еще говорили, что хотите стать психологом.

– Не психологом, а преподавателем!

– Да-да, университетским преподавателем.

– Нет, преподавателем в старших классах.

– Стив, как и подобает детективу, у тебя блестящая память, – вздохнул Мейер.

– Мейер, я хочу познакомить тебя с Синтией Форрест. Мисс Форрест, позвольте вам представить моего напарника, детектива Мейера.

– Здравствуйте, мистер Мейер. – Синди протянула ему руку.

– Здравствуйте, – улыбнулся полицеский и пожал девушке руку.

Синди тут же снова повернулась к Карелле.

– Ну и как? – спросила она. – Вы нашли то, что искали?

– Нам удалось кое-что выяснить, – уклончиво ответил Стив, – но вот помогут эти сведения или нет – большой вопрос.

– Неужели из архива что-то пропало?

– Нет-нет, – помотал головой Карелла, – с архивами все в порядке. Просто…

– А вы уже пообщались с мистером Фергюсоном?

– С кем? – не понял детектив.

– С Фергюсоном. Футбольным тренером.

– Нет, – озадаченно промолвил Карелла.

– А зря, – категорично произнесла девушка, – он мог бы вам помочь. Страшно вспомнить, сколько он уже работает в университете. Наша команда постоянно проигрывает, но старичка Фергюсона все равно никто не увольняет, а все потому, что он добрый и славный.

– Ясно.

– Так что пообщайтесь с ним. Очень вам советую.

– А зачем нам с ним общаться, Синди? – Карелла внимательно посмотрел на девушку.

– Так вы же приехали сюда, чтобы… – Студентка нахмурилась. – Простите, но, скорее всего, я вас неправильно поняла.

– Похоже, мы все друг друга неправильно поняли, – вдруг прищурился Мейер. – Скажите, пожалуйста, мисс Форрест, почему вы считаете, что нам нужно побеседовать с футбольным тренером?

– Да просто потому, что он играл в университетской сборной, – пожала плечами девушка.

– Кто играл? – спросил Карелла.

– Как кто? Папа. – Помолчав, она посмотрела огромными голубыми глазами на Стивена. – Он же здесь учился. Вы что, не знали?

Сальваторе Палумбо шел пятьдесят восьмой год. Он был невысокого роста, худ и жилист. Сальваторе появился на свет в Неаполе, а в Америку перебрался в 1938 году – уж слишком ему не нравилось то, что творил в его стране Муссолини. По приезде он ни слова не говорил по-английски, а в кармане у него были всего сорок баксов и бумажка с адресом двоюродного брата. Приехал Сальваторе не один, а с женой и двумя детьми. Сперва Палумбо отправился в Филадельфию – к двоюродному брату. Брат встретил их с деланым радушием и быстро дал понять, что родне он совсем не рад. Тогда Палумбо, который по-прежнему ни слова не говорил по-английски, поскольку пробыл в Америке всего неделю, потратил двадцать долларов на железнодорожные билеты – он увез свою семью в другой город, где и попытался начать жизнь сначала.

Это оказалось очень непросто. В Неаполе у него была маленькая тележка, с которой Палумбо торговал фруктами. Товар он покупал у крестьян, приезжавших в город из окрестных сел. После этого он таскался с тележкой по городу весь день и возвращался домой только в девять, а то и в десять часов вечера. Тяжело? А что поделаешь? Зато он зарабатывал достаточно, чтобы прокормить себя и семью. Жили они бедно, даже по итальянским меркам – в трущобах Неаполя. И вот, приехав в Америку, Сальваторе перебрался из трущоб Филадельфии, в которых жил его двоюродный брат, в другой город. И снова ему пришлось обосноваться в трущобах.

Трущобы очень не нравились Сальваторе. Он сказал своей жене по-итальянски: «Я приехал в Америку не для того, чтобы снова жить в трущобах», после чего принялся искать работу. Его привлекала идея заняться тем же, что и в Италии, но он не говорил по-английски. Мало того, у него имелась куча других вопросов: где покупать товар, где получать разрешение на торговлю, нужно ли это разрешение вообще? Все эти вопросы пока оставались без ответа. Он устроился портовым грузчиком. Сальваторе не отличался ростом и силой, и оттого ему поначалу было очень тяжело таскать ящики и тюки. Постепенно он окреп, и через два года работы в доках напоминал косолапого спортсмена – борца с мощной грудью и мускулистыми руками.

Очень часто говорится, что Америка – это страна возможностей. Хотите – верьте, хотите – нет, но это святая истина. Вас никто не заставляет всю жизнь прозябать в трущобах и вкалывать в порту. Если у вас есть сила воли, решимость, упорство и честолюбие, как у Сальваторе Палумбо, то через двадцать пять лет вы уже будете жить в своем собственном маленьком домике в районе Риверхед. Да, в итальянском квартале, но зато не в гетто и не в трущобах. Кроме того, в семи кварталах от дома на Довер-Плейнз-авеню у вас будет собственный овощной магазин, а люди станут вас звать не Сальваторе, а Сэл.

В первомайский полдень Сэл Палумбо стоял на тротуаре у входа в свой магазинчик и протирал тряпочкой фрукты. А в это время Мейер и Карелла совершали целую серию головокружительных открытий. Во-первых, детективы узнали, что Энтони Форрест – выпускник университета Рэмси. Это стало для напарников большим сюрпризом. Во-вторых, они вспомнили слова Майи Норден, вдовы Рендольфа Нордена, о том, что ее муж учился в Рэмси на юридическом факультете. Детективы торжествовали и чувствовали прилив сил, словно человек, который никак не мог собрать сложнейшую головоломку и вдруг обнаружил, что решение на самом деле до обидного просто. Они тут же связали первые два убийства с убийством проститутки Бланш Леттигер, которая тоже когда-то училась в Рэмси, и наивно решили, что головоломка практически разгадана. Радость их оказалась преждевременной. До подлинной разгадки было еще очень далеко.

Детективов переполняла пьянящая радость, а Сэл Палумбо продолжал обтирать тряпочкой фрукты, но особой радости, в отличие от Кареллы и Мейера, не испытывал. Конечно же, ему нравились фрукты, но он обтирал их отнюдь не потому, что этот процесс доставлял ему какое-то особенное удовольствие. Сэл не относился к числу людей, способных прийти в восторг от расцветки яблока или груши. Сэл обтирал фрукты потому, что так они выглядели куда как привлекательнее, а значит, покупатели их лучше разбирали. И тут Сэл заметил, как к его магазину направляется одна из постоянных клиенток – ирландка миссис О’Грейди. Палумбо не знал ее имени. Ему было лишь известно, что живет она где-то в Риверхеде, но при этом достаточно далеко от его магазина. Лавочка Палумбо располагалась на Довер-Плейнз-авеню, неподалеку от перекрестка с Двухсотой улицей. На углу находилась железнодорожная станция. Каждый вторник, примерно в полдень, миссис О’Грейди спускалась по лестнице, ведущей к платформе, и начинала обход магазинов. Ее маршрут оставался неизменным – сперва кондитерская на углу, потом мясная лавка, а затем наступал черед и расположившейся в тени платформы лавочки Палумбо, которую отделяли от мясной лавки всего два магазинчика.

– А вот и вы, синьора, – расплылся в улыбке Палумбо.

– Сэл, вот только не надо мне лапшу на уши вешать. Знаю вас, итальянцев, вы это умеете, – тут же резко ответила дама.

Миссис О’Грейди была худощавой, поджарой дамой пятидесяти двух лет. В ее зеленых глазах плясали чертики. Она покупала продукты на этой улице вот уже пять лет. По качеству здешние товары превосходили те, что продавались у нее в районе. Если бы вы сказали О’Грейди и Палумбо, что на протяжении последних пяти лет от их бесед веет легким флиртом, то они оба ответили бы вам, что вы не в своем уме. Палумбо был женат, оба его сына уже успели жениться и подарить ему трех внуков. Миссис О’Грейди тоже была замужем, а ее дочка была счастлива в браке и ждала ребенка. Однако Палумбо относился к той категории мужчин, которым в принципе нравятся женщины, причем не только смуглые итальянки вроде его жены Розы, с шевелюрой цвета воронова крыла и глазами темнее ночи, но и зеленоглазые миниатюрные представительницы прекрасного пола с небольшими грудками и аккуратненькими попками – типа миссис О’Грейди. Ну а миссис О’Грейди больше всего на свете обожала находиться в объятиях сильного страстного мужчины, а этот крепыш Сэл Палумбо мог похвастаться мускулистыми руками и мощной широкой грудью, покрытой черными вьющимися волосами, видневшимися благодаря расстегнутому вороту рубахи. И мужчина, и женщина любили друг с другом пофлиртовать, хотя ни он, ни она никогда бы в этом не признались. Дело никогда не заходило дальше касания рук, однако каждый вторник, когда О’Грейди принималась выбирать овощи и фрукты, тут же начиналась и беседа с Палумбо, беседа, от которой, казалось, накаляется сам воздух.

– Что-то, Сэл, не густо у тебя сегодня, не густо, – разочарованно протянула миссис О’Грейди. – Это все, что у тебя есть?

– Да что с вами сегодня такое, а? – строго спросил Палумбо с едва заметным акцентом. – Роскошный товар! Чего вам надо? Есть прекрасные груши. Надо? Есть и абрикосы – первые в этом году!

– Бьюсь об заклад, на вкус трава травой.

– Чтоб я, Сэл Палумбо, продавал безвкусные фрукты? – возмутился торговец. – Bella signora, что же это вы на меня наговариваете?

– А это что за дыни?

– Самые лучшие. Я вас не понимаю, – всплеснул руками Сэл. – У вас глаза есть? Так поглядите сами – где вы такие медовые дыни еще найдете?

– Говоришь, неплохие дыни?

– Волшебные! Просто волшебные!

– Почем мне знать, может, ты меня обманываешь?

– Миссис О’Грейди, – обиженно протянул Палумбо, – я готов разрезать дыню – только одну и только ради вас. Сами увидите: она сочная, сладкая… Миссис О’Грейди, дыни восхитительные – совсем как ваши глаза.

– Будет тебе заливать про мои глаза, – строго сказала миссис О’Грейди, – и резать дыню не надо, возьму и так – поверю тебе на слово. Сливы еще не появились?

– Мы же не можем поторопить лето, – развел руками Палумбо.

– Тогда возьму яблок. Граммов восемьсот – килограмм. А почем абрикосы?

– По доллару за кило.

– Что-то ты, Сэл, заломил цену…

– Какое там заломил – я себе в убыток торгую!

– Так я тебе и поверила, – улыбнулась миссис О’Грейди.

– Абрикосы везли издалека. В холодильниках. Производителю заработать надо. – Палумбо начал загибать пальцы. – Грузоперевозчику – надо, железной дороге – надо… И вот абрикосы у меня. Но что я с них имею?

– Взвесь мне тогда пару кило, чтобы я тебя окончательно разорила.

– Два кило? – Сальваторе посмотрел на покупательницу.

– Я же вроде сказала пару кило, разве нет?

– Синьора, когда мы в Италии говорим «пара», это всегда значит «два». В Америке это может значить три, четыре, десяток. Ma, che? – Он развел руки и пожал плечами.

– Два кило, – рассмеялась О’Грейди.

– Салат брать будете? У меня есть айсберг и романо.

– Айсберг, – ответила она. – Знаешь, у кого на самом деле отличные овощи и фрукты?

– У Сэла Палумбо, – ответил Сальваторе как само собой разумеющееся.

– Нет, – покачала головой дама, – у торговца в моем районе. И абрикосы у него дешевле.

Рука Палумбо, потянувшаяся к аккуратно выложенным в ряд абрикосам, тут же замерла: