1Q84. Тысяча Невестьсот Восемьдесят Четыре. Книга 2. Июль–сентябрь Мураками Харуки

Глава 18

_______________________

ТЭНГО

Спутник безмолвный и одинокий

— Она-может-быть-где-то-рядом, — очень серьезно сказала Фукаэри после долгой задумчивой паузы и закусила губу.

Тэнго расцепил пальцы, сцепил их заново и уставился на нее.

— Ты хочешь сказать, совсем рядом? Прямо здесь, в Коэндзи?

— Отсюда-пешком-дойти-можно.

«Да откуда тебе это известно?» — хотел он спросить, но махнул рукой: ответа, скорее всего, не последует. Пора уже привыкнуть: ответы поступают, только если ей задаешь вопросы на «да» или «нет».

— Значит, если побродить по округе, с нею можно встретиться?

Фукаэри покачала головой.

— На-улице-не-найдешь.

— Пешком дойти можно, но на улице не найду?

— Она-прячется.

— Прячется?

— Как-раненая-кошка.

Тэнго представил, как Аомамэ прячется на дне какой-нибудь заплесневелой канавы.

— Но зачем ей прятаться? От кого?

На такой вопрос ответа он, как водится, не получил.

— Но если она прячется, значит, она в критической ситуации?

— В-критической-ситуации, — эхом повторила Фукаэри. И стала похожа на малого ребенка, которому взрослые хотят скормить горькое лекарство. Уж больно ей не понравилось, как это звучит.

— Ну, например, за ней гонятся? — подсказал Тэнго.

Она слегка наклонила голову вбок. Дескать, не знаю.

— Только-она-здесь-недолго.

— У нее мало времени?

— Мало.

— Стало быть, она прячется, как раненая кошка, поэтому, сколько б я ни бродил по округе, найти ее не получится?

— Не-надо-бродить.

— Значит, я должен искать какое-то особенное место?

Фукаэри кивнула.

— В каком смысле особенное?

Разумеется, никакого ответа. Однако, выдержав паузу, она проговорила:

— Ты-должен-о-ней-что-нибудь-вспомнить. Может-помочь.

— Помочь? — переспросил Тэнго. — Значит, если я о ней что-нибудь вспомню, это может подсказать тебе место, где она прячется?

Фукаэри молча втянула голову в плечи. Скорее утвердительно.

— Спасибо, — сказал Тэнго.

Она кивнула — лениво, как здоровая кошка, которую все устраивает.

Тэнго отправился на кухню готовить ужин, а Фукаэри копалась на полке с пластинками и никак не могла решить, что поставить. Хотя пластинок там было раз-два и обчелся, выбирала она, как всегда, очень долго. И в конце концов вытащила старый альбом «Роллинг Стоунз». Поставила на вертушку, опустила иглу. Эту пластинку Тэнго одолжил у кого-то еще в старших классах школы и почему-то не вернул. Тысячу лет ее не слушал.

Под «Mother's Little Helper» и «Lady Jane» Тэнго приготовил плов из темного риса с ветчиной и грибами, а параллельно сварганил суп-мисо с кусочками тофу и ламинарией. Отварил цветной капусты, залил ее разогретым заранее соусом карри. Настрогал овощной салат с фасолью и белым луком. Приготовление еды никогда не претило Тэнго. Наоборот — у плиты ему всегда отлично думалось. О бытовых проблемах, математических формулах, недописанной книге или основных тезисах метафизики. Беспрестанно делая что-нибудь руками на кухне, он умудрялся гораздо быстрей и эффективнее упорядочивать мысли. Однако на сей раз никакие кулинарные ритуалы не помогали ему догадаться, что же это за «особенное место», где может прятаться Аомамэ. Пытаться упорядочить то, в чем никакого порядка не было изначально, — занятие безнадежное. Слишком ограничен выбор финалов, к которым это может тебя привести.

Сев за стол, Тэнго с Фукаэри поужинали, ни о чем особенно не разговаривая. Словно давно уставшие друг от друга супруги, оба ели молча, и каждый думал о чем-то своем. А может, и не думал совсем ни о чем. По крайней мере, угадать по лицу Фукаэри, думает она или нет, было невозможно. После еды Тэнго выпил кофе, а Фукаэри достала из холодильника пудинг и сжевала до крошки. Что бы эта девчонка ни ела, выражение лица у нее не менялось. Будто в этой прелестной головке не было ничего, кроме пищи.

Выпив кофе, Тэнго сел за письменный стол и, как советовала Фукаэри, попытался вспомнить что-нибудь важное об Аомамэ.

Ты-должен-о-ней-что-нибудь-вспомнить. Может-помочь.

Но как назло, сосредоточиться не получалось. Играл уже другой альбом Роллингов, песня «Little Red Rooster», — из тех времен, когда Мик Джеггер сходил с ума по чикагскому блюзу. В целом неплохо. И все-таки — не та музыка, что помогает сосредоточиться на путешествии по уголкам своей памяти. Нужно признать, задушевная ностальгичность этой банде почти никогда не давалась. Эх, посидеть бы сейчас одному в каком-нибудь местечке поспокойнее, подумал Тэнго.

— Пойду погуляю немного, — сказал он Фукаэри.

Держа в руке обложку от «Роллингов», она кивнула — давай, мол, дело твое.

— Кто бы ни пришел — двери не открывай, — добавил он напоследок.

В темно-синей футболке с длинным рукавом, вытертых бриджах цвета хаки и кедах Тэнго прогулялся почти до станции, свернул в привокзальный квартал, зашел в кабачок под названием «Пшеничная голова» и заказал пива. В заведении подавали выпивку и легкую закуску. Совсем небольшой ресторанчик, набьется десяток-другой посетителей — и уже яблоку негде упасть. Тэнго не раз сюда заходил. Ближе к ночи здесь становится слишком шумно от подвыпившей молодежи, но часов в семь-восемь, пока тихо и народу совсем немного, атмосфера очень достойная. Идеальное место, чтобы забраться в угол и читать книгу, потягивая пиво. Плюс — что важно — очень удобные кресла. Откуда у заведения такое название и что за иностранец имелся в виду[24], Тэнго не знал. Можно было, конечно, спросить у персонала, но заводить с незнакомцами светские разговоры он был не мастак. Да и название вполне гармоничное. Уютное заведение — «Пшеничная голова». Никаких возражений.

Слава богу, музыку здесь не включали. Тэнго сел за столик у окна, отхлебнул разливного «Карлсберга», отправил в рот пару орешков из блюдца — и попробовал вспомнить Аомамэ. Мысли о ней всегда уводили в детство — к событию, перевернувшему его жизнь. Ведь именно после того, как Аомамэ пожала ему руку, он пришел к отцу и отказался от дальнейшего участия в воскресных походах за деньгами для «Эн-эйч-кей». Не говоря уже о том, что вскоре после ее рукопожатия он впервые кончил, пускай и во сне. А уж это событие для юного Тэнго было поистине судьбоносным. Конечно, не пожми тогда ему руку Аомамэ, рано или поздно это все равно случилось бы с его организмом. Но именно Аомамэ его благословила — и тем самым стимулировала его взросление. Подтолкнула вперед, проще говоря.

Он раскрыл левую ладонь, поднес к лицу и долго ее разглядывал. Много лет назад десятилетняя девочка пожала эту руку — и что-то очень сильно изменилось внутри его. Что и как изменилось — толком не объяснить. Но там, в пустом классе, они поняли и приняли друг друга очень естественно, до глубины души. Подобное чудо посещает людей очень редко. Да что говорить — у многих бедолаг такого не случается ни разу в жизни. Конечно, в те минуты Тэнго не понимал, насколько рукопожатие этой худышки определит его дальнейшую судьбу. Да и теперь, похоже, понимает это не до конца. Но по крайней мере, сегодня Тэнго твердо уверен в одном: в размытом, абстрактном образе Аомамэ, который ему удалось сберечь на задворках своей детской памяти.

Теперь этой женщине тридцать, и внешне она изменилась настолько, что при встрече он, Тэнго, может запросто ее не узнать. Наверняка выросла, отрастила солидную грудь и уж по-любому сменила прическу. А если ей удалось-таки сбежать от «очевидцев» — может, не чурается и косметики. Одевается во что-нибудь шикарное и сексуальное от «Калвина Кляйна», на ногах — двенадцатисантиметровые шпильки… Впрочем, такую Аомамэ он даже представить себе не мог. Хотя, конечно, все возможно. Время идет, люди меняются — как внутренне, так и внешне. А может, она вообще сейчас сидит в этом ресторанчике, только он, Тэнго, ее не замечает?

Он отхлебнул пива и огляделся. Аомамэ где-то близко, до нее можно дойти пешком. Так заявила Фукаэри, и он ей поверил. Если эта девочка что-то сказала — значит, так оно и есть.

Но в заведении, кроме самого Тэнго, сидела одна-единственная пара студентов. Эти двое смотрели друг другу в глаза и вели долгую романтическую беседу. Глядя на них, Тэнго подумал, как бесконечно он одинок — и как безнадежно ни с кем не связан.

Он закрыл глаза, сосредоточился и снова представил себя в школьной аудитории. Прошлой ночью, в разгар ужасной грозы, как только Фукаэри оседлала его, Тэнго вдруг забросило в это воспоминание из далекого детства. Реальное до мельчайших деталей. Его память вспыхнула ярче, чем когда-либо раньше, и как будто навела должную резкость у давно знакомой, но размытой прежде картинки. А может, это гроза отмыла всю пыль и грязь, мешавшие увидеть, что же с ним тогда случилось на самом деле? Все его беспокойства и страхи попрятались, как трусливые зверьки, по углам огромного класса. Нестертые формулы на доске, сломанные палочки мела, выгоревшие от солнца дешевые занавески, в которых играет ветер, цветы в вазе на кафедре (как же они назывались-то?), ребячьи рисунки на деревянных стендах, раскинувшаяся во всю стену карта мира, запах воска, которым натерли пол, детский смех из распахнутого окна — все это память Тэнго воспроизвела без малейших потерь. Включая надежды, предчувствия, планы на будущее и неразрешимые загадки, наполнявшие его душу в тот далекий солнечный день.

Все, что Тэнго увидел, пока Аомамэ сжимала его руку, отпечаталось в его памяти, будто на кинопленке.

Сцена в пустом классе стала фундаментом, на который он опирался, выживая с десяти до двадцати лет. Все эти годы он чувствовал, как крепко пальцы Аомамэ сжимали его ладонь, неизменно ободряя его, пока он взрослел. Спокойно, словно сообщали они ему. Я рядом.

Ты не один.

«Она где-то прячется, — сказала ему Фукаэри. — Как раненая кошка».

Если подумать, странное совпадение: Фукаэри ведь и сама прячется у него от погони. Из квартиры не выходит ни на шаг. Хороша картинка: на одном и том же краю Токио две женщины скрываются от преследования. Что одна, что другая значат для Тэнго очень много. Связывает ли их нечто общее? Или все это просто случайность?

Ответа, конечно, ждать бесполезно. Но вопрос остается. Слишком много вопросов — и слишком мало ответов. Вечная проблема…

Он допил пиво, и официант сразу же подскочил с вопросом, не угодно ли чего еще. Немного поколебавшись, Тэнго попросил-таки бурбон со льдом и добавку орешков.

— Из бурбонов есть только «Four Roses», — сообщил официант. — Не возражаете?

— Не возражаю, — ответил Тэнго. Что угодно.

Он вернулся к мыслям об Аомамэ. Из кухни потянуло соблазнительным запахом жареной пиццы.

От кого скрывается Аомамэ? От полиции, от суда? Но Тэнго представить не мог, чтобы Аомамэ стала преступницей. Тогда что же она совершила? Нет, конечно, полиция тут ни при чем. Кто и зачем бы ее ни преследовал — к закону это отношения не имеет.

Или за ней гонятся те же, кто преследует Фукаэри? Но зачем им могла понадобиться Аомамэ?

А если за Аомамэ тоже гонятся LittlePeople — не получается ли, что проблема в самом Тэнго? За какие грехи они назначили Тэнго ключевой фигурой своего мракобесия — непонятно. Но кроме Тэнго, двух этих женщин абсолютно ничто не связывает. Может, сам того не ведая, он применяет некую силу и подтягивает Аомамэ все ближе к себе?

Некую силу?

Тэнго уставился на свои руки. Ну, не знаю, вздохнул он. Какая в них может быть особая сила?

Принесли «Four Roses» со льдом и еще орешков. Тэнго сделал глоток, зачерпнул из блюдца сразу несколько ядрышек и подбросил их на ладони, точно игральные кости.

Итак, Аомамэ где-то в этом районе. Можно дойти пешком, сказала Фукаэри. А этой девчонке я верю. Почему — сам не знаю, но верю. Так что главный вопрос — как понять, где прячется Аомамэ. Тут и обычного-то человека попробуй найти — проклянешь все на свете. А если кто-то еще и скрывается, задачка на порядок сложнее. Что же делать? Ходить по улицам с мегафоном и выкрикивать ее имя? Чушь собачья. Не дай бог, только ей же и наврежу.

Остается только одно — что-нибудь вспомнить.

Ты-должен-о-ней-что-нибудь-вспомнить. Может-помочь.

До того как Фукаэри это сказала, он как будто знал об Аомамэ что-то важное, но забыл. Ощущение это походило на мелкий камешек в ботинке — не болит, но успокоиться не дает.

Взяв мысленную тряпку, Тэнго стер с доски у себя в голове все привычные формулы — и попробовал заново поковыряться в памяти. Как рыбак, вытягивающий из моря сети с тиной да илом, он отчаянно пытался вытащить из глубин подсознания что-нибудь еще. О ней, о себе. О том, что их тогда окружало. Однако прошло уже двадцать лет. Сколь бережно ни храни такие старые воспоминания, все подробности из них давно улетучились.

Но ведь было там, в этом воспоминании, что-то еще — какая-то важная деталь, которую Тэнго упустил. Он должен вспомнить, что именно. Прямо здесь и сейчас. Иначе ему не понять, где прячется Аомамэ. А у нее слишком мало времени, говорит Фукаэри, ее очень скоро могут поймать.

Он напряг память. На что смотрела Аомамэ? А что видел он сам? Как менялись направленья их взглядов в течение целой минуты?

Стиснув руку Тэнго, девочка заглянула ему в глаза. Не понимая, в чем дело, он посмотрел на нее — просто чтобы спросить, чего она хочет. Дескать, ты перепутала.

Или ошиблась. Так ему показалось сперва. Но никакой ошибки, похоже, не было. Тэнго увидел лишь потрясающую бездну ее зрачков. Глаз такой глубины он не встречал еще ни у кого на свете. Проваливаешься в них, как в омут. И он отвел взгляд в сторону, чтобы не утонуть.

Сначала его испуганный взгляд уперся в пол, затем метнулся к выходу, потом убежал на улицу за окном. Аомамэ продолжала смотреть на Тэнго не отрываясь. И все так же стискивала его руку. Уверенными, недрожащими пальцами. Ей не было страшно. Она абсолютно ничего не боялась. И силой своих пальцев передавала ему свою уверенность.

В классе только что закончилась уборка; чтобы проветрить помещение, окна оставили широко открытыми, и ветер с улицы легонько покачивал белые занавески. За окном синело небо. Стоял декабрь, но было не холодно. Высоко в небе плыли облака. Белые, перистые — последний привет от ушедшей осени. Что-то в небе вдруг привлекло его внимание. Что-то между этими облаками. Солнце? Да нет, какое солнце.

Тэнго вздохнул, прикрыл глаза рукой, всмотрелся в непроглядную память еще глубже. И наконец заметил слабый проблеск. Ну, точно.

В том небе висела луна.

До вечера оставалось еще несколько часов, но луна уже белела в полуденной синеве. Видимая на три четверти. Тэнго еще удивился: разве может такая отчетливая луна висеть в небе в столь ранний час? Он вспомнил, как выглядел лунный лик. Бесстрастная маска из пепельно-серого камня, одиноко висящая на невидимой ниточке не слишком высоко над горизонтом. Как объект искусственного происхождения. Как элемент декорации какого-то спектакля. И все-таки то была настоящая луна. Чего уж тут сомневаться. Кто же станет вешать на реальное небо фальшивую луну?

И тут он заметил, что Аомамэ больше не смотрит ему в глаза. Теперь она глядела туда же, куда и он, — на луну, висевшую в небе средь бела дня. Пальцы девочки все так же стискивали руку Тэнго, лицо оставалось абсолютно серьезным, но зрачки стали непроницаемы. Сияние, только что исходившее из ее глаз, вдруг превратилось в холодный иней. Что это означало, Тэнго понятия не имел.

Наконец Аомамэ будто приняла какое-то важное решение. Не говоря ни слова, отпустила его ладонь, развернулась, быстро вышла из класса — и оставила Тэнго наедине с пустотой.

Он открыл глаза, вздохнул, приходя в себя, и отпил еще бурбона. Оценил, как тонко тот обжигает горло, прежде чем провалиться в желудок. И опять глубоко вздохнул. Аомамэ больше не было перед глазами. Она исчезла из аудитории. И одновременно — из его жизни.

Прошло двадцать лет.

Луна, думал он.

Все это время я смотрел на луну. И туда же стала смотреть Аомамэ. В четвертом часу дня они стояли с нею, рука в руке, и оба видели одно и то же: круглый пепельно-серый булыжник на светлом еще небосводе. Безмолвный и одинокий. Но что это может значить? Неужто луна должна привести меня туда, где прячется Аомамэ?

А может, глядя на луну так решительно, Аомамэ предлагала ей частичку своей души? Может, луна и девочка заключили тайное соглашение? По крайней мере, так показалось Тэнго при виде этих серьезных глаз. Что Аомамэ пообещала луне, Тэнго не знал. Но чем луна поделилась с нею — вроде догадывался. Идеальное одиночество и покой — лучшее, что способен подарить людям единственный спутник Земли.

Расплатившись, Тэнго вышел из «Пшеничной головы» и взглянул на небо. Луны он там не увидел. В таком чистом, безоблачном небе где-нибудь непременно должна быть луна. Просто с улицы, окруженной многоэтажками, ее не видно. Сунув руки в карманы, Тэнго обходил квартал за кварталом. Он пытался отыскать место, откуда видно много неба. В Коэндзи задача почти безнадежная. Ландшафт плоский, как стол, куда ни пойди — ни пригорка, ни холмика. И на крышу так просто не заберешься — по крайней мере, окружающие здания случайным зевакам были бы явно не рады.

И вдруг он вспомнил, что совсем недалеко отсюда есть парк с детской площадкой. Мимо которого он постоянно проходит по дороге от дома до станции. Сам парк небольшой, но там стоит довольно высокая горка. С которой, пожалуй, можно увидеть куда больше неба, чем с любой улицы в этом районе. И Тэнго пошел туда. Стрелки часов показывали без малого восемь.

В парке он не встретил ни души. В центре площадки стоял одинокий фонарь, который, впрочем, горел так ярко, что освещал всю округу. По периметру парка раскинули ветви исполинские дзельквы. Их листва почему-то даже не начала увядать. На площадке — несколько молоденьких саженцев, колонка для питья, скамейки, качели, общественный туалет. Если верить объявлению, за порядком в туалете неусыпно следили служащие райуправы. Видимо, чтобы там не селились бомжи. Днем молодые мамаши приводили сюда детей, которые пока не ходили в садик, отпускали их на горку с качелями, а сами наспех болтали друг с дружкой. Такие картины Тэнго наблюдал много раз. Но после захода солнца здесь, как правило, не было ни души.

Взобравшись на горку, Тэнго встал во весь рост и посмотрел на вечернее небо. С северной стороны парка, сразу через дорогу, громоздилась новенькая шестиэтажка. Раньше Тэнго ее здесь не замечал. Видимо, построили совсем недавно. Здание это закрывало северный край неба, но со всех остальных сторон дома были невысокие. Тэнго поискал глазами луну — и обнаружил ее на юге, над крышей старого двухэтажного особняка. «Надкусанную» на треть. Как и двадцать лет назад, подумал он, — в той же фазе, того же размера. Случайность? Наверное.

И все-таки луна в начале осени казалась гораздо ярче и теплее, чем тогда, в декабре, на взгляд из школьного окна. Ее нынешнее сияние дарило душе покой — примерно так же, как успокаивают человека течение глубокой реки или шелест листвы на деревьях.

Стоя на детской горке, Тэнго все смотрел на эту луну. Со стороны Седьмой кольцевой магистрали доносился тысячеголосый шепот автомобильных покрышек самого разного калибра. Слушая его, Тэнго невольно вспомнил, как шумит морской прибой за окном больничной палаты отца на краю префектуры Тиба.

Призрачное сияние мегаполиса гасило на небосводе почти все звезды. Разве только самые яркие несмело проглядывали то там, то здесь. В абсолютно безоблачном небе одна лишь луна светила ярко и уверенно. Не жалуясь ни на свет, ни на шум, ни на грязный воздух мегаполиса, исправно висела, где ей положено. Если вглядеться внимательней, можно изучать ее географию — со всеми ее гигантскими кратерами и безбрежными пустынями. Разглядывая ночное светило, Тэнго ощутил, как из глубин подсознания всплывает память далеких предков. С незапамятных времен, когда у людей еще не было ни огня, ни простейших инструментов, ни даже слов для общения, луна была на их стороне. Своим ангельским сиянием она рассеивала самую ужасную мглу и разгоняла самые дикие страхи. Ее регулярно сменяющиеся фазы подарили людям концепцию Времени. И даже сегодня, когда абсолютной мглы уже почти никогда и нигде не встретишь, благодарность луне за столь бескорыстное свечение остается в людях на уровне генетической памяти. Коллективной памяти, согревающей наши одинокие души.

Как давно я уже не смотрел на луну, вдруг подумал Тэнго. Когда это было в последний раз? Жизнь в городах приучает смотреть разве что себе под ноги. О том, что на свете бывает небо, никто и не вспомнит…

И вдруг рядом с луной Тэнго заметил что-то еще. Сперва он принял это за мираж. За тусклое отражение луны, эффект преломленья ее же лучей. Но сколько он ни вглядывался, вторая луна не исчезала. Он стоял, разинув рот, и не знал, что подумать. Луна и ее двойник никак не хотели сходиться в единое целое. Примерно как высказанные слова порой не сходятся с мыслью.

Вторая луна?

Тэнго закрыл глаза и с силой потер пальцами веки. Что это с ним? Вроде не пьян. Он глубоко вдохнул, с шумом выдохнул. Убедился, что сознание чистое, как стекло. Проверим, кто я такой, сказал он себе. Где нахожусь и что делаю. На дворе сентябрь 1984 года, меня зовут Тэнго Кавана, я живу в кварталах Сугинами района Коэндзи, стою на детской горке неподалеку от дома и смотрю на луну. Все точно, нигде не ошибся.

Он открыл глаза и снова взглянул на небо. Внимательно и хладнокровно. Но там по-прежнему висели две луны.

Никаких миражей: лун стало две. Тэнго стиснул руку в кулак и простоял так бог знает сколько.

Луна в небе висела, как и всегда. Но ей больше не было одиноко.

Глава 19

_______________________

АОМАМЭ

Когда просыпается Дота

«Воздушный кокон» оказался романом-фантазией, читать который было на удивленье легко. Написан разговорным языком десятилетней девчонки. Ни сложных терминов, ни натужной логики, ни спорных формулировок. С начала и до последней страницы — история от первого лица. Язык простой, интонация искренняя. Слова бегут перед глазами легко, как хорошая музыка, без назойливых разъяснений. Девочка просто рассказывает о том, что с нею случилось. История развивается плавно и не прерывается нудной заумью типа «что же сейчас происходит» или «какой в этом смысл». Неторопливо и уверенно рассказчица уводит читателя в дебри повествования. Читатель принимает ее точку зрения, ступает по ее следам. Очень доверчиво и естественно. Как вдруг понимает, что его завели совсем в другой, нездешний мир. Туда, где LittlePeople прядут из воздуха огромный кокон.

Уже первые десять страниц произвели на Аомамэ сильное впечатление. Если это действительно писал Тэнго — у него отменный литературный талант. Хотя Тэнго, которого она знала, отличался прежде всего любовью к математике. Его даже называли вундеркиндом. Задачи, которые не всякому взрослому по зубам, раскалывал, как орешки. Да и по другим предметам оставлял большинство сверстников позади. Здоровяк, лидировал почти в любом виде спорта. Но чтобы хорошо писал сочинения — такого она не помнила. Может, раньше этот талант был толком не виден за формулами и цифрами?

Или же Тэнго просто записал чужую историю, как ему надиктовали, слово в слово? И его индивидуальность в этой книге никак не проявилась? Да нет, не может быть. Этот текст лишь на первый взгляд кажется простым и даже наивным, но если читать внимательно — очень скоро заметишь, как грамотно расставлены акценты, как верно рассчитаны смысловые нюансы. Ничего лишнего, и в то же время — все, что нужно. Метафоры выверены, образы богаты и точны. Более того — в этом тексте чувствовалась неповторимая мелодика. Даже не читая его вслух, можно было ощутить глубокий внутренний ритм и конкретную интонацию. Что бы там ни говорили, а семнадцатилетней девчонке такой труд не под силу.

Аомамэ покачала головой и стала читать дальше.

Главной героине — десять лет. Она живет в горах с небольшой группой людей, которая называет себя «Собрание». И отец ее, и мать — члены Собрания, живут и трудятся вместе со всеми. Ни братьев, ни сестер у нее нет. Привезли ее сюда через несколько месяцев после рождения, поэтому о жизни в большом мире она почти ничего не знает. Все в Собрании трудятся с утра до вечера, и с родителями она почти не видится, хотя живут они дружно. Днем девочка ходит в деревенскую школу, а мать с отцом работают в поле. В свободное от школы время дети также выходят в поле и помогают родителям.

Взрослые члены Собрания не любят внешний мир. Свою же общину называют цитаделью, прекрасным островком человеческой жизни в жестоком океане капитализма. Что такое капитализм (иногда они еще называют это «материализм»), девочка не знает. Просто когда слышит подобные слова, подсознательно ощущает, будто это что-то неправильное, некое нарушение природы вещей. Взрослые учат ее не общаться с внешним миром, насколько это возможно. Иначе тот осквернит ее.

Всего в Собрании около полусотни сравнительно молодых мужчин и женщин, но люди эти разделены на две группы. Она группа мечтает о революции, другая — о мире. Родители девочки принадлежат ко вторым. Из всех членов общины они самые старшие и с первого дня Собрания играют в нем главную роль.

Разницу между этими группами девочка понимает плохо. И отличить мир от революции пока не способна. Только где-то в душе ощущает: революция — это что-то острое, а мир — нечто круглое. Два этих типа мышления в ее представлении имеют разную форму, окрашены в разные цвета — и точно так же, как луна в небе, бывают то большими, то маленькими. Больше об этом она ничего не знает.

Как сформировалось Собрание, ей тоже неизвестно. По словам взрослых, лет десять назад, когда она только родилась, во внешнем мире произошли изменения. Люди решили оставить жизнь в больших городах, ушли в горы и организовали сообщество. О больших городах девочка тоже почти ничего не знает. Никогда не ездила на электричке, ни разу не входила в кабину лифта. И не видела даже во сне домов выше трех этажей. Того, чего она не знала, на свете было слишком много. А все, что знала, находилось вокруг нее: протяни руку — дотянешься.

Но, несмотря на узость своего взгляда на мир и скупость окружающего пейзажа, девочке удалось описать жизнь общины весьма увлекательно. Она хорошо чувствовала, что всех этих людей объединяло одно: решение уйти от капитализма. И что при всей разнице мировоззрений им приходилось выживать сообща, каждый день подставляя друг другу плечо. Они жили на грани голода и работали с рассвета до заката, не ведая отдыха. Выращивали овощи и обменивали их на самое необходимое в ближайшей деревне, стараясь не использовать продукцию массового производства. Их единственный электрогенератор, без которого все же не обойтись, был восстановлен из металлолома, а одежда походила на самую настоящую рухлядь.

Кто-то от такой простой, но суровой жизни сбегал, а кто-то, напротив, узнав о Собрании, приезжал и вливался в ряды общины. Поскольку вторых было больше, коммуна росла, и руководством это приветствовалось. Они заселили брошенную деревню, где жилья и полей и огородами хватало с избытком, и новым рабочим рукам были только рады.

Детей там было человек десять — в основном тех, кто родился уже в коммуне, — но девочка была самой старшей. Все они посещали деревенскую школу. Вместе уходили и вместе возвращались. Учиться в школе было обязательно по закону. Да и основатели коммуны надеялись, что общение их детей с деревенскими поможет Собранию наладить контакты с жителями окружающих деревень. Но местные дети не любили детей общины, ополчались против них, и «общинным» то и дело приходилось защищаться — как от физических издевательств, так и от духовной скверны.

Вот почему Собрание организовало свою собственную школу. Учили там даже лучше, чем в деревенской, поскольку у многих членов общины были дипломы преподавателей. Они составили свои учебники и сами обучали детей чтению и письму, а также химии, физики, биологии, анатомии. Объясняли, как устроен мир. Согласно их объяснениям, в мире существовали две системы, ненавидящие друг друга, — коммунизм и капитализм. Каждая из этих систем загнивала по-своему. Коммунизм задавал людям очень высокие идеалы, но на практике постоянно упирался в алчность чиновников — и в итоге уводил людей совсем не туда, куда призывал. Портрет одного такого чиновника девочке показали. У него были большой нос и черные усы, и выглядел он настоящим исчадием ада.

Телевизора, газет и журналов в Собрании не было, а слушать радио разрешалось только в особых случаях. Все необходимые (по мнению руководства) новости сообщались устно перед ужином в столовой. Каждую новость люди встречали воплями радости или недовольства. Второе, как правило, звучало чаще. Для девочки это был единственный опыт знакомства с масс-медиа. За все свое детство она не посмотрела ни одного кинофильма. В руках не держала комиксов. Из всей информации внешнего мира разрешалась только классическая музыка. В дальнем углу столовой пылился привезенный кем-то проигрыватель с большой коллекцией пластинок. И когда выдавалось свободное время, девочка слушала симфонии Брамса, фортепьянные концерты Шумана, клавиры Баха и религиозную музыку. Больше никаких развлечений она не знала.

Однажды девочку наказали. Взрослые поручили ей целую неделю утром и вечером присматривать за четырьмя козами. Но она так закрутилась с домашним заданием и хлопотами по хозяйству, что совершенно о том забыла.

А на следующее утро самая старая коза околела, и девочку на десять суток изолировали от людей.

Коза эта считалась священной, но была совсем дряхлая и страдала неизвестной болезнью, сжиравшей ее изнутри. Присматривай тут, не присматривай — все равно бы померла, не сегодня, так завтра. Однако это вовсе не означало, что девочка не виновата. Наказание полагалось ей не за смерть козы, а за халатность, которая считалась в коммуне преступлением номер один.

Девочку заперли в тесном глинобитном амбаре вместе с трупом слепой козы. Амбар тот еще называли «комнатой для медитаций». Туда сажали тех, кто по решению Собрания должен подумать над совершенными проступками. За десять дней, пока девочка размышляла там над своей халатностью, никто не заговорил с ней. Все это время она провела в абсолютной тишине. Раз в день ей приносили минимум пищи и воды, и она сидела в холоде, сырости и темноте. Труп козы разлагался и страшно вонял. Дверь амбара запиралась снаружи, а в углу стояло ведро для экскрементов. Через маленькое оконце в амбар заглядывали солнце или луна. Ночью, когда не было облаков, девочка различала в оконце несколько звезд. Больше никакого света она не видела. На жестком матрасе, постеленном прямо на доски пола, она куталась в пару стареньких одеял, и ее зубы стучали от лютого горного холода. По ночам в глазах околевшей козы сияли отблески звезд. Это было так страшно, что девочка не могла заснуть.

На третью ночь рот козы распахнулся. Челюсти разжались кем-то изнутри. А потом из горла наружу вышли маленькие человечки. Всего шестеро. Сначала эти существа были ростом не больше ладони, но стоило им спрыгнуть на землю, как они начали расти быстрей, чем грибы после дождя. Очень скоро они выросли сантиметров до шестидесяти. И сказали, что их зовут LittlePeople.

Прямо Белоснежка и семь гномов, подумала девочка. Когда она была совсем маленькой, отец читал ей эту сказку. Только одного гнома недостает.

— Если нужно, будет семь, — тихонько сказали LittlePeople. Потому что могли читать ее мысли.

И не успела девочка опомниться, как их тут же стало семеро. Но девочка даже не удивилась. Ведь уже когда LittlePeople выбирались изо рта козы, было ясно: мир больше не живет по обычным правилам. И что бы ни происходило дальше, удивляться особо нечему.

— Почему вы пришли изо рта козы? — спросила девочка. И не узнала своего голоса. Обычно она разговаривала не так. Может быть, оттого, что уже трое суток не говорила ни слова?

— Потому что рот козы — это коридор, — ответил LittlePeople-бас. — Перед тем как прийти, мы не знали, что она околела.

— Но нам все равно, — добавил LittlePeople-меццо-сопрано. — Мы и не думали, что на этот раз придем изо рта козы. Если в этот раз коридор такой — значит, так надо.

— Ты сама создала коридор, — прогудел LittlePeople-бас. — И мы им воспользовались. Не важно, коза это, выброшенный на берег кит или фасолина в дорожной пыли. Был бы проход, а остальное не важно.

— Я создала коридор? — переспросила девочка. Но не услышала собственного голоса.

— И очень нам помогла, — кивнул тот, кто был тише всех.

— Не хочешь ли сплести Воздушный Кокон? — предложило меццо-сопрано.

— Тем более теперь, когда ты все понимаешь, — добавил LittlePeople-баритон.

— Воздушный Кокон? — повторила она.

— Ты выхватываешь из воздуха нужные нити и плетешь Обитель, — объяснил бас. — Все крупней и крупней.

— Обитель? — спросила девочка. — Для кого?

— Пока делаешь — поймешь, — ответил баритон.

— Когда появится — сообразишь, — добавил бас.

— Хо-хо! — проскандировали LittlePeople все до единого.

— И что же? — спросила она. — Я могу вам помочь?

— Еще как! — проскрипел самый хриплый.

— Ты уже оказала нам большую услугу, — похвалил ее тенор. — Давай попробуем вместе.

Вытягивать нити из воздуха оказалось не так уж и сложно, если привыкнуть. Пальцы у девочки двигались очень проворно, и она быстро обучилась премудростям воздушного плетения. Если хорошенько приглядеться, в воздухе много самых разных нитей. Нужно только научиться смотреть.

— Вот-вот! Именно то, что нужно, — одобрил тихоня.

— Ты очень смышленая, — похвалило меццо-сопрано. — Запоминай — и вперед!

Одинаково одетые и похожие, как близнецы, они отличались друг от друга только голосами. Внешность самая заурядная: отвел взгляд — и не вспомнишь, как выглядят. Не злые, не добрые. Лица без выражений. Прически — не длинные, не короткие. И никакого запаха.

На рассвете, с первыми петухами LittlePeople закончили работу и с удовольствием потянулись. Незаконченный каркас Воздушного Кокона — размером примерно с кролика — они спрятали где-то в дальнем углу амбара. Видимо, чтобы не обнаружили те, кто приносит девочке еду и питье.

— Утро приходит, — проговорил тихоня.

— Закончилась ночь, — подтвердил LittlePeople-бас.

Они все повторяли одно и то же. Лучше бы сразу пели хором, думала девочка.

— Мы не поем песен, — сказал тенор.

— Хо-хо, — пропел аккомпаниатор.

Затем LittlePeople уменьшились обратно до десяти сантиметров, построились в шеренгу — и один за другим исчезли во рту козы.

— Сегодня ночью придем опять, — сказал самый тихий из LittlePeople, прежде чем затворить за собой козью челюсть. — Никому не говори, что мы приходили.

— Расскажешь про нас — случится беда, — на всякий случай добавил хриплый.

— Хо-хо, — отозвался аккомпаниатор.

— Я никому не скажу, — пообещала девочка.

Да и что рассказывать, подумала она. Все равно никто не поверит. Девочке и так никто не верил, о чем бы она ни рассказывала. Не раз ей говорили в лицо, что она не способна отличать фантазии от реальности. Ее сознание настолько отличалось от мыслей обычных людей, что она и сама постоянно путала, где у нее в голове правда, где вымысел. И все-таки она понимала: про LittlePeople лучше никому не рассказывать.

После того как LittlePeople исчезли, а козий рот закрылся, девочка попыталась найти Воздушный Кокон, но не смогла. Слишком уж хорошо его спрятали. Куда же он мог подеваться в пустом и тесном амбаре?

Тогда она закуталась в одеяла и уснула. И впервые за несколько суток спала глубоко и спокойно. Без снов и внезапных пробуждений от страха — просто наслаждаясь тем, что спит.

Весь следующий день труп козы оставался недвижным. Глаза околевшего животного напоминали шары из мутного стекла. Но как только амбар окутала тьма, в них снова вспыхнули звезды. Рот трупа открылся, и LittlePeople выбрались наружу. Теперь уже сразу семеро.

— Продолжим, что делали вчера, — сказал хриплый.

— Да-да! — радостно закричали остальные.

LittlePeople и девочка сели вокруг Кокона и продолжили работу. Вытягивали из воздуха белые нити и наматывали на корпус. Все работали молча. Девочка старалась изо всех сил и совсем не мерзла. Время летело незаметно. Скучно девочке не было и спать совсем не хотелось. С каждым часом Воздушный Кокон становился все крупней и объемнее.

— Какого он будет размера? — спросила девочка перед рассветом.

— Чем больше, тем лучше, — ответил меццо-сопрано.

— Придет время — сам лопнет, — добавил тенор.

— И кое-что появится, — сказал баритон.

— Что появится? — спросила девочка.

— Интересно, что же появится? — переспросил самый тихий.

— Вот и посмотрим, — ответил бас.

— Хо-хо, — поддержал аккомпаниатор.

— Хо-хо! — согласились шестеро остальных.

Текст романа источал какую-то особую мрачность. Подумав об этом в очередной раз, Аомамэ нахмурилась. С одной стороны, история эта казалась всего лишь фантазией, обычной волшебной сказкой. Однако в ее глубине бежало некое подводное течение — не видимое глазу, но очень трагичное по своей сути. В наивном, без прикрас изложении словно таилось предчувствие страшной болезни, которая гложет человека изнутри, пока не пожрет его полностью. И болезнь эту принесли с собой они — LittlePeople. Как только эти создания появились в романе, Аомамэ сразу ощутила в них что-то нездоровое. И тем не менее в их голосах ей слышалось нечто пугающе близкое всему ее существу.

Она подняла голову от книги и вспомнила о том, что сказал перед смертью Лидер:

— LittlePeople живут в контакте с людьми уже очень давно. С тех далеких времен, когда добро и зло еще не разделялись в наших сердцах и сознание наше пребывало во мраке.

Аомамэ вздохнула и продолжила чтение.

Через несколько суток Воздушный Кокон уже напоминал размерами большую собаку.

— Завтра заканчивается мое наказание, — объявила девочка. — Меня здесь больше не будет, и я не смогу плести с вами дальше воздушный кокон.

— Очень жаль, — печально произнес тенор.

— Благодаря тебе мы сделали так много, — добавил баритон.

Но тут подключился LittlePeople-меццо-сопрано.

— Кокон почти закончен, — объявил он. — Еще немного — и финиш!

Собравшись вокруг Кокона, LittlePeople оглядели результат своих трудов.

— Еще чуть-чуть, — произнес хриплый, прищурившись.

— Хо-хо, — поддержал его аккомпаниатор.

— Хо-хо! — согласились шестеро остальных.

Десятидневное наказание закончилось. Девочка вернулась к жизни по правилам общины и больше не оставалась одна. Каждый вечер перед сном она представляла, как семеро LittlePeople садятся кольцом и продолжают плести Воздушный Кокон, который становится все больше и больше. Ни о чем другом она думать уже не могла. Казалось, этот кокон поселился у нее в голове.