Темный огонь Сэнсом Кристофер

«И почему только людям не сидится на месте», — досадливо размышлял я, направляясь к своей следующей цели — дому, где проживали Кайтчин, вдова Гриствуд и ее сын, укрытые Кромвелем от злоумышленников.

Дом располагался на бедной улице неподалеку от реки и вид имел довольно невзрачный. Несмотря на жару, ставни на всех окнах были закрыты. Я привязал Предка к ограде и постучал в дверь. Через несколько мгновений ее открыл человек в серой блузе. Он замер на пороге, вперив в меня подозрительный взгляд, и пробурчал:

— Что вам надо?

— Меня зовут Мэтью Шардлейк. Я явился сюда по поручению лорда Кромвеля.

Настороженные огоньки в глазах незнакомца погасли. — Да, сэр, мне сообщили о том, что вы собираетесь к нам. Прошу вас, входите.

— Как поживают ваши гости?

Лицо его исказила недовольная гримаса.

— Со старым монахом мы неплохо ладим, а что касается женщины, так это настоящая мегера. Сынок ее с ума сходит от скуки, так и рвется прочь. Вы не знаете, долго они здесь пробудут?

— Никак не более нескольких дней.

Тут одна из дверей распахнулась, и передо мной предстала вдова Гриствуд.

— Кто там, Карни? — обеспокоенно спросила она и, узнав меня, испустила откровенный вздох облегчения. — А, господин законник.

— К вашим услугам, сударыня. Как поживаете?

— Неплохо. Вы можете идти, Карни, — изрекла она повелительным тоном.

Карни в ответ состроил недовольную гримасу, однако счел за благо удалиться.

— До чего нахальный малый, — вздохнула мистрис Гриствуд. — Пройдите в нашу гостиную, сэр.

Она провела меня в комнату, где из-за закрытых ставен царил жаркий полумрак. Сын ее сидел за столом и поднялся при моем появлении.

— Добрый день, сэр! — сказал он. — Надеюсь, вы пришли, чтобы сообщить нам, что скрываться больше нет нужды? Я должен вернуться на работу и…

— Боюсь, вам все еще угрожает опасность, мастер Харпер, — перебил я. — Придется подождать еще несколько дней.

— Это делается ради нашего же блага, Дэвид, — с укором заметила его матушка.

Судя по всему, вдова Гриствуд полностью оправилась от пережитого потрясения и к ней вернулась прежняя властность. Я невольно улыбнулся.

— Конечно, мне бы тоже хотелось вернуться домой, — сказала вдова. — Мы с Дэвидом уже решили, что отныне он будет жить со мной. Того, что он зарабатывает в литейных мастерских, вполне хватит нам обоим. А потом, когда цены на недвижимость пойдут вверх, мы продадим дом. Нам ведь нужны деньги, да, Дэвид?

— Да, матушка, — покорно откликнулся сын. «Любопытно, сколько времени пройдет, прежде чем он, подобно Майклу, решит взбунтоваться?» — подумал я.

— А где мастер Кайтчин? — решил я сменить тему. — Мне необходимо с ним повидаться.

— Этот старый надутый монах? — пренебрежительно фыркнула вдова Гриствуд. — В своей комнате, где ж ему еще быть. Наверху.

— Вынужден вас оставить, — сказал я. — Рад был убедиться, что вы и ваш сын находитесь в безопасности и пребываете в добром здравии.

— Прощайте, сэр, — проронила она, и лицо ее внезапно смягчилось. — Я очень вам признательна. За то, что вы нам поверили и не оставили нас в беде.

Тронутый этой неожиданной благодарностью, я поднялся по лестнице. Как ни странно, вдова Гриствуд ни словом не обмолвилась о Бэтшебе Грин. Возможно, сейчас, когда она обрела сына, прошлые грехи покойного мужа перестали ее волновать. На втором этаже оказалась лишь одна дверь. Я постучал и через несколько мгновений услышал слабый голос Кайтчина:

— Войдите.

Как видно, старый монах предавался молитве, ибо, когда я вошел, он медленно поднимался с колен. Сквозь тонкую ткань его белой сутаны можно было различить повязку на руке. Лицо Кайтчина показалось мне бледным и изможденным.

— Добрый день, мастер Шардлейк, — произнес он, метнув в меня беспокойный взгляд.

— Добрый день, мастер Кайтчин. Как ваша рука? — Пальцы более не подчиняются мне, — пожаловался он, грустно покачав головой. — Но я рад уже и тому, что удалось сохранить руку.

— А как вам здесь живется?

— Эта женщина не слишком мне по душе, — ответил Кайтчин и с сокрушенным вздохом опустился на кровать. — Она пытается помыкать всеми, кто имеет несчастье делить с ней кров. Женщине не следует так вести себя.

«Должно быть, в течение многих лет Кайтчин почти не видел женщин», — подумал я.

Неудивительно, что вдова Гриствуд нагнала на него такого страху. Он слишком долго жил вдали от мира и теперь ощущал себя до крайности неуверенно.

— Вам не придется долго делить с ней кров, мастер Кайтчин, — заверил я и ободряюще улыбнулся. — Я хотел бы кое о чем спросить вас.

В глазах бывшего монастырского библиотекаря мелькнул откровенный испуг.

— Сэр, вы хотите поговорить о греческом огне?

— Да. У меня к вам всего один вопрос.

Плечи его поникли, и, испустив тяжкий вздох, он проронил:

— Слушаю вас.

— Вы знаете, что старое кладбище в монастыре Святого Варфоломея уничтожено?

— Да, в тот день, когда мы с вами встретились, я стал свидетелем этого кощунственного поругания священной земли.

— Мне сказали, что, согласно старинному обычаю, вместе с покойниками, прах которых обретал последний приют на монастырском кладбище, хоронили принадлежавшие им вещи. Что-нибудь такое, что отражало их земные дела и пристрастия. Причем обычай этот распространялся не только на монахов, но и больных, умерших в больнице.

— Да, это правда. Мне много раз приходилось читать молитвы над братьями, отошедшими в мир иной. Вместе с ними в гробы мы неизменно опускали какую-нибудь вещь, которая служила символом их земной жизни. О, этот обычай был исполнен высокого смысла…

Голос старика дрогнул, и на глазах его блеснули слезы.

— Вот я и подумал, может быть, вместе со старым солдатом Сент-Джоном похоронили сосуд с греческим огнем. По-моему, это вполне могло служить символом его жизни.

В глазах Кайтчина мелькнул неподдельный интерес.

— Что ж, сэр, ваше предположение не лишено оснований. Если монахи сочли, что греческий огонь действительно воплощает собой земные деяния старого солдата, они могли положить его в могилу. Никто ведь не мог предугадать, что настанет время, когда Ричард Рич дерзнет осквернить монастырское кладбище, — с горечью добавил он.

— Значит, мне следует заглянуть в могилу Сент-Джона прежде, чем ее раскопают люди Рича, — кивнул я. — Надеюсь, время еще есть. Рич приказал, чтобы ему показывали все любопытные находки, сделанные при раскопках.

— Еще бы, — усмехнулся Кайтчин. — Наверняка в могилах обнаружилось немало ценных вещей.

— Да, — кивнул я и пристально взглянул на старого монаха. — Мастер Кайтчин, меня волнует еще один вопрос. Монахи не случайно прятали бочонок и держали в строжайшей тайне формулу. Они понимали, какие бедствия способен принести греческий огонь.

— Понимали, — веско произнес Кайтчин. — Вспомните девиз.

— «Lupus est homo homini» — «человек человеку волк». Но если монахи сознавали, что греческий гонь способен принести людям одни несчастья, почему они не уничтожили документы и содержимое бочонка? Если бы они это сделали, мы все избежали бы многих неприятностей.

По бледным губам Кайтчина скользнуло подобие улыбки.

— Сэр, вы полагаете, разногласия между церковью и государством начались лишь с той поры, как король воспылал греховным вожделением к нечестивой шлюхе Болейн? Уверяю вас, эти разногласия были всегда.

— Да, это правда.

— Когда Сент-Джон находился в монастырской больнице, в стране шла война между Йорком и Ланкастером. То были смутные, тревожные времена. Думаю, монахи решили сохранить греческий огонь на тот случай, если над их обителью нависнет угроза. Возможно, они рассчитывали, что тот, кому они предоставят столь грозное оружие, обеспечит им безопасность. Нам издавна приходилось быть политиками, сэр. Монахи всегда отличались предусмотрительностью и дальновидностью, — печально изрек Кайтчин.

— А потом пришли Тюдоры и восстановили мир в королевстве, — вновь заговорил он после недолгого молчания. — И о греческом огне забыли. Возможно, намеренно.

— Потому что благодаря Тюдорам жизнь в Англии вошла в спокойную колею, — подхватил я с грустной улыбкой. — Такая вот ирония судьбы.

После разговора с Кайтчином я немного приободрился и к причалу Трех Журавлей, где мне предстояло встретиться с леди Онор, направился в неплохом настроении. Наконец-то мне удалось хоть немного сдвинуть дело с мертвой точки; завтра я вновь отправлюсь в монастырь, придумав какое-нибудь убедительное оправдание для своего визита. Привязывая Предка в конюшне захудалой таверны, я перебирал в голове возможные предлоги. Когда я спустился на пристань, там уже во множестве толпились люди. Высоченные подъемники, благодаря которым пристань получила свое название, четко вырисовывались на фоне голубого неба с легкими перистыми облаками. Они не обещали дождя, но временами закрывали солнце, посылая на землю желанную тень. Тут и там торговцы цветами предлагали свой благоуханный товар. Те, кого пригласил Марчмаунт, собирались в дальнем конце пристани. Ради такого события, как медвежья травля, я оставил дома свою мантию и вырядился в ярко-зеленый камзол, который надевал чрезвычайно редко, и в свои лучшие штаны.

По Темзе сновали бесчисленные лодки и баржи. Некоторые пассажиры, устроившись под разноцветными тентами, играли на лютнях и свирелях, и над водой разносились веселые мелодии. Казалось, весь Лондон высыпал на берег, дабы насладиться легким речным ветерком. Оживленно переговариваясь, гости, собравшиеся на медвежью травлю, ожидали лодок, которые должны были переправить их на другой берег. Я увидал леди Онор, стоявшую у самых ступенек рядом с Марчмаунтом. Сегодня на ней был черный головной убор и желтое платье с широкой юбкой и фижмами. В ответ на какое-то замечание Марчмаунта она улыбнулась, и около ее губ собрались столь хорошо знакомые мне пленительные складочки.

«Как искусно эта женщина умеет скрывать собственные чувства», — подумал я. Взглянув на них, всякий решил бы, что Марчмаунт пользуется самым искренним расположением своей собеседницы.

Оглядев гостей, я узнал некоторых представителей гильдии торговцев шелком, которых видел на званом вечере. Многие из них явились со своими женами. Две камеристки и несколько слуг леди Онор стояли чуть поодаль от нее, вместе с юным Генри, обеспокоенно озиравшимся по сторонам. Вооруженные стражники сдерживали толпу и внимательно выглядывали среди гостей карманных воришек. Леди Онор завидела меня и позвала:

— Мастер Шардлейк! Идите быстрее сюда! Лодка уже подана!

Я принялся торопливо проталкиваться сквозь толпу.

— Прошу прощения, — с поклоном сказал я, оказавшись около леди Онор. — Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Если и заставили, то всего лишь несколько минут, — откликнулась она, сияя приветливой улыбкой.

Марчмаунт сухо поклонился мне и на правах хозяина принялся торопить людей, толпившихся у ступенек пристани.

— Садитесь, садитесь поскорее, леди и джентльмены, пока не начался отлив.

Большая парусная лодка с четырьмя гребцами ожидала пассажиров, покачиваясь на волнах. Легкий ветерок играл с ярким голубым парусом. Собравшиеся не заставили себя долго упрашивать и принялись поспешно рассаживаться по скамьям.

— Вижу, Шардлейк, вам надоела ваша мантия, — заметил Марчмаунт, когда я опустился на скамью напротив него. Сам он был в черной мантии барристера и немилосердно потел.

— Я решил сделать уступку жаре.

— Никто не видел вас в таком ярком платье, — с язвительной улыбкой заявил он. — Откровенно говоря, я с трудом вас узнал.

Я повернулся к юному родственнику леди Онор, который молча сидел рядом со мной.

— Ваше мнение о Лондоне не изменилось к лучшему, мастер Генри?

— После Линкольншира трудно привыкнуть к такому большому городу, — залившись краской, пробормотал юноша. — Здесь так много народу, и все куда-то спешат. У меня от этого голова кружится.

Внезапно лицо его просветлело, и он с гордостью сообщил:

— Правда, вчера я обедал у самого герцога Норфолкского. У него такой великолепный дом! Мне сказали, там часто бывает мистрис Говард, которая вскоре станет королевой.

— Не стоит во всеуслышанье строить столь смелые предположения, — неодобрительно заметил я.

— По-моему, Шардлейк, вы чрезмерно осторожны, — с хохотом воскликнул Марчмаунт. — Ни к чему бояться говорить о том, что известно всем и каждому! Дни Кромвеля сочтены.

— Я слышал, что лорд Кромвель низкого происхождения и к тому же отличается грубыми манерами, — изрек Генри.

— На вашем месте я бы воздержался от подобных замечаний, — отрезал я.

Юноша бросил на меня обиженный и растерянный взгляд. Леди Онор была права, он явно не обладал ни умом, ни характером, ни прочими качествами, необходимыми для того, чтобы проложить своей семье путь при дворе. Я бросил взгляд в носовую часть лодки, где сидела леди Онор. Она неотрывно глядела на воду, и на лице ее застыло задумчивое выражение. Увидав на саутуоркском берегу огромный круг арены, где должна была состояться травля, я подавил вздох. Откровенно говоря, мне всегда было тяжело наблюдать, как огромного испуганного зверя разрывают на части под оглушительный рев толпы.

Я ощутил, что кто-то коснулся моей руки. Марчмаунт перегнулся ко мне, и голова его оказалась так близко, что я ощущал на щеке его горячее дыхание.

— Вам удалось отыскать пропавшие бумаги? — шепотом осведомился он.

— Нет, но я непременно найду их и…

— Надеюсь, вы больше не будете тревожить леди Онор по поводу этих документов. Подобные расспросы тягостны для женщины со столь утонченной душой. Я имею право сказать это, ибо льщу себя надеждой, что после кончины супруга она считает меня своим ближайшим другом и советчиком.

Подавшись назад, я пристально взглянул на Марчмаунта. Он кивнул, сияя от самодовольства. Вспомнив все, что рассказывала леди Онор о его необоснованных притязаниях, я едва сдержался, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Взглянув на Генри Вогена, я заметил, что он смотрит на воду, погрузившись в невеселые размышления. Наклонившись к большому волосатому уху Марчмаунта, я прошептал:

— Я слежу за вами, барристер, по распоряжению лорда Кромвеля. И мне доподлинно известно, что вы обсуждали с леди Онор некоторые вопросы, затрагивающие как ваши личные интересы, так и интересы герцога Норфолкского.

Произнеся эту тираду, я с удовольствием увидал, как Марчмаунт вздрогнул и заморгал от неожиданности.

— Вы не имеете никакого права вторгаться… — начал было он, но, встретившись с моим суровым взглядом, понурил голову.

— Да будет вам известно, барристер, я располагаю самыми широкими правами и полномочиями, — отчеканил я. — А вот право вмешиваться в дела леди Онор, которое вы, по вашим словам, имеете, существует только в вашем воображении.

Признаюсь, собственная грубость немало удивила меня; судя по всему, я перенял у Барака его бесцеремонную манеру общения.

— Наши разговоры с леди Онор носили частный характер, — пролепетал Марчмаунт. — Клянусь, они не имели никакого отношения к пропавшим бумагам.

— Иными словами, вы хотите сказать, что питаете к леди Онор нежные чувства?

— Прошу, не надо об этом, — залившись краской, прошептал Марчмаунт. — Не будем об этом говорить — ради леди Онор, не только ради меня. Это слишком деликатная тема.

В голосе его неожиданно послышалась мольба.

— Леди Онор поведала мне о ваших притязаниях на ее руку с большой неохотой, Марчмаунт, если только это может служить вам утешением, — сообщил я. — Впрочем, так и быть, я пощажу ваши чувства и не буду затрагивать эту щекотливую тему. Не буду я и расспрашивать вас о притязаниях герцога на земли леди Онор.

Глаза Марчмаунта полезли на лоб от изумления.

— Ах да, земли, — с излишней поспешностью подхватил он. — Это частное дело герцога.

Тут лодка слегка ударилась о ступени пристани, так что все пассажиры вздрогнули. Дамы засмеялись, лодочники принялись помогать им высаживаться на берег. Глядя на широкую спину Марчмаунта, я думал о том, что удивление, которое он выразил при упоминании о землях леди Онор, явно было неподдельным. Что, если леди Онор ввела меня в заблуждение и Норфолк вовсе не пылает желанием приобрести ее семейные владения. Тогда он добивается от нее чего-то другого. Я вспомнил, как леди Онор поклялась на Библии, что герцог никогда не заводил с ней разговор о греческом огне; вспомнил я и собственные сомнения относительно ее религиозных чувств.

На пристани было полно народа: в большинстве своем то были простолюдины, желавшие посмотреть на травлю. Какой-то человек в кожаной куртке наступил на широкую юбку леди Онор. Одна из ее камеристок жалобно вскрикнула, и слуга немедленно отшвырнул невежу прочь. Леди Онор испустила страдальческий вздох.

— Не знаю, искупит ли ожидающее нас зрелище тягостную необходимость терпеть всю эту толчею и шум, — проронила она.

Я заметил, что над верхней ее губой выступили бисеринки пота. — Уверяю вас, искупит, леди Онор, — торопливо заверил Марчмаунт. — Сегодня будет затравлен превосходный медведь по имени Магнус, специально доставленный из Германии. Это громадный зверь ростом более шести футов. Вчера он прикончил пятерых собак, а сам остался цел и невредим. Сегодня я непременно поставлю на него шиллинг.

Леди Онор окинула взором многочисленные ряды деревянного амфитеатра. Огромная толпа ожидала у ворот, и до нас доносились возбужденные крики. На арену уже выпустили старых слепых медведей, на которых, заходясь от злобы, наскакивали собаки. Леди Онор снова вздохнула.

— Где же он, великий и несравненный Магнус? — осведомилась она.

Марчмаунт, казалось, не заметил прозвучавших в ее голосе иронических ноток.

— Его выпустят на арену где-то через час, — сообщил он.

— А до той поры мне, пожалуй, нечего здесь делать, — заметила леди Онор. — Боюсь, я не в состоянии целый час выносить этот кошмарный шум. Думаю, вы простите меня, барристер, если я вас оставлю и прогуляюсь по набережной в обществе своих камеристок.

— Как вам будет угодно, — упавшим голосом произнес Марчмаунт.

— Время от времени я буду заглядывать сюда, смотреть, что происходит. Может, кто-нибудь из дам желает ко мне присоединиться?

Леди Онор огляделась вокруг. Одна из купеческих жен, судя по выражению лица, явно была не прочь воспользоваться приглашением, однако, взглянув на своего мужа, отрицательно покачала головой.

— Позвольте мне составить вам компанию, леди Онор, — сказал я, выдвигаясь вперед.

— Сделайте милость, — улыбнулась леди Онор. — Уверена, мы прекрасно проведем время.

— Неужели вы предпочитаете общество дам столь мужественному развлечению, брат Шардлейк? — спросил Марчмаунт, насмешливо покачав головой.

— А почему бы мне не предпочесть общество дам обществу медведей и собак? — ответил я вопросом на вопрос.

— Хорошо сказано! — расхохоталась леди Онор. — Летиция, Дороти, идемте.

Она повернулась и направилась вдоль реки. Я присоединился к ней. Камеристки следовали на несколько шагов позади нас. Шествие замыкали слуги, вооруженные мечами.

Широченная юбка леди Онор касалась моих ног; я ощущал даже каркас из китового уса, растягивающий ткань. При мысли о восхитительных ножках, скрываемых этой юбкой, я невольно покраснел.

Леди Онор состроила досадливую гримасу, когда из амфитеатра донесся новый раскат возбужденного рева.

— И в самом деле, это мужественное развлечение, — насмешливо изрекла она. — Точнее, оно было бы мужественным, если бы вместо собак на арену выпускали мужчин. Например, Уильяма Марчмаунта. Как вы думаете, он сумел бы одержать верх над медведем?

— Вряд ли, — усмехнулся я. — Признаюсь, мне тоже не по душе медвежья травля. Зрелище чужих страданий, пусть даже страданий животного, не доставляет мне ни малейшего удовольствия.

— О, я вовсе не думаю о страданиях медведя. Меня всего лишь раздражает шум и гогот. А вы, судя по вашим словам, относитесь к числу тех пылких реформаторов, которые осуждают любые развлечения.

— О, реформы тут совершенно ни при чем. Я с детства избегал подобных забав.

Мы медленно шли вдоль реки.

— Медведи — это всего лишь дикие косматые звери, и сожалеть о них, по меньшей мере, неразумно, — аставительно изрекла леди Онор. — По-моему, медвежья травля — не лучший повод для того, чтобы проявлять милосердие. Но, откровенно говоря, я боялась потерять сознание. Сегодня так жарко, к тому же там невыносимо пахло кровью. Все-таки хорошо, что мы ушли. Мне показалось, мистрис Квейл хотела к нам присоединиться. Но эта бедная женщина и шагу ступить не смеет без разрешения мужа.

— Да, независимость — это одно из важных преимуществ положения вдовы, — кивнул я.

Леди Онор широко улыбнулась, показав ровные белые зубы.

— О, вижу, вы помните наш недавний разговор. Не скрою, у положения вдовы есть свои хорошие стороны. Представьте себе, я не только успешно веду дела, но и расширяю свои интересы. Например, я приобрела мастерскую, где шьют изысканное шелковое платье. Мне помог Уильям, он превосходно разбирается в вопросах купли-продажи. Впрочем, полагаю, не лучше вашего, — добавила она и улыбнулась вновь.

— Того и гляди, вскоре у меня не будет повода применять собственные знания, — печально сказал я. — Многие мои клиенты отказались от моих услуг.

— С их стороны это до крайности опрометчиво, — ответила леди Онор. — Но какова же причина?

— Мне они не сочли нужным сообщить ее. Я решил сменить тему и спросил:

— Значит, вы нанимаете женщин для шитья?

— Да. Работать с шелком чрезвычайно трудно. К тому же сейчас дамы предпочитают сложные и замысловатые фасоны. В моей мастерской работают шестеро швей, все — бывшие монахини.

— Неужели?

— Именно так. Из монастыря Святой Клары, Святой Елены, а также Клеренвелла. Я слыхала, многие монахини с радостью покинули свои обители. Некоторые так поспешно кинулись в вихрь прежде недоступных удовольствий, что кончили свои дни здесь. — Леди Онор кивнула на темные воды реки. — Но все мои швеи уже немолоды. Воистину, эти создания достойны жалости: они опасаются даже ходить по улицам. И разумеется, они очень рады, что сумели найти работу.

— Но, должно быть, с непривычки бывшим монахиням тяжело целыми днями сидеть за шитьем.

— Не тяжелее, чем целыми днями возносить молитвы. Я думаю, самое главное для этих женщин — сознание того, что им не угрожает нищета. Впрочем, чувство защищенности важно не только для бывших монахинь. У каждого человека должно быть свое место в обществе. Если бы власти обратили на это должное внимание, по улицам городов не слонялись бы люди, лишенные работы и крова. — Леди Онор задумчиво покачала головой. — О, я представляю, как тяжело несчастным, лишившимся пристанища. Нет ничего хуже неуверенности в завтрашнем дне.

Мне впервые пришло в голову, что, несмотря на всю остроту ума и светскую искушенность леди Онор, существуют целые области жизни, о которых она имеет самое отдаленное понятие.

— Я думаю, всякий, кто обладает хотя бы некоторыми способностями, имеет возможность завоевать свое место в жизни, — сказал я.

— Вы правы, Мэтью, но способностями обладает далеко не каждый, — возразила леди Онор.

Услышав из ее уст свое имя, я испытал пронзительное наслаждение.

— Без сомнения, вы обладаете ими в полной мере, но вы — исключение из общего правила, — продолжала она.

— Вы слишком высоко цените мои скромные достоинства, леди Онор, — пробормотал я и отвесил поклон, пытаясь скрыть смущение.

— Вы наделены врожденным благородством, которое невозможно приобрести.

Я вспыхнул.

«Нельзя позволять чувствам одержать верх над разумом», — пронеслось у меня в голове.

Рядом с этой женщиной приходится быть настороже.

— Среди приближенных короля немало новых людей, наделенных выдающимися способностями, — поспешно заметил я. — Кромвель. Ричард Рич.

Произнося последнее имя, я вперился взглядом в лицо леди Онор, наблюдая за ее реакцией. Однако она лишь рассмеялась.

— Рич? Неотесанный мужлан в бархатном камзоле. Вам известно, что его жена — дочь простого бакалейщика?

— Тем не менее сейчас она является владелицей монастыря Святого Варфоломея.

К этому времени мы прошли уже довольно значительное расстояние. Теснившиеся вдоль набережной дома расступились, за ними начиналась пустошь. Леди Онор бросила взгляд за реку на громаду дворца Брайдвелл. Ее камеристки и слуги, идущие в десяти шагах от нас, остановились, заметив, что остановилась хозяйка. Туча, набежавшая на солнце, на несколько мгновений подарила желанный отдых от его палящих лучей.

— Мэтью, я надеюсь, что у меня не будет никаких неприятностей с лордом Кромвелем, — произнесла леди Онор, пристально глядя на меня. — Мысль о том, что я могу навлечь на себя его гнев, не дает мне покоя. Вы уже говорили с ним?

— Да, и я сообщил ему все, что узнал о вас. Должен сказать, он говорил о вас с восторгом.

Во взгляде леди Онор мелькнуло откровенное облегчение.

— Да, мои званые вечера пользуются успехом. Лорд Кромвель, и герцог Норфолк, и многие другие — все они любят бывать у меня. Но сейчас такие времена, когда каждый из сильных мира сего хочет заручиться поддержкой. Поэтому всякий из моих могущественных гостей опасается, что мои симпатии принадлежат его противнику. Откровенно говоря, они не принадлежат никому, — со смехом заявила она. — Конечно, герцог был бы не слишком доволен, узнай он только, что я служила посредницей, передавшей лорду Кромвелю некие таинственные документы. Вы видите сами, я попала в ловушку, — добавила она с грустной улыбкой. — И все благодаря тщеславному желанию собрать за своим столом избранное общество.

— Тот, кто оказался вовлеченным в игры сильных мира сего, неминуемо подвергает себя опасности, — заметил я. — Порой мне хочется оставить службу, удалиться в деревню и заняться земледелием.

— Я тоже часто думаю о том, чтобы уехать в Линкольншир, в наше семейное поместье, — подхватила леди Онор. — Хотя, в отличие от своего юного племянника, я очень привязана к Лондону. Впрочем, наверняка граф пожелает, чтобы я оставалась в городе, пока расследование не будет окончено.

— Полагаю, вы правы, миледи, — кивнул я и после недолгого колебания добавил: — В лодке по пути сюда я имел случай побеседовать с барристером Марчмаунтом.

— Да, я видела, как вы шептались, едва не соприкасаясь головами. — Взгляд ее внезапно стал острым и колючим. — Я догадываюсь, вы проверяли, насколько мои слова соответствуют истине?

— Такова моя обязанность, миледи. Надеюсь, вы меня поймете.

Лицо леди Онор залилось румянцем.

— А я-то надеялась, что сегодня мы наконец отдохнем и забудем о делах.

— О, леди Онор, вы прекрасно понимаете, что, пока идет дознание, отдых для меня невозможен.

Леди Онор досадливо поджала губы.

— Вот как? Значит, мне нечего надеяться на легкий и приятный разговор с умным и образованным собеседником, даже после того, как я ответила на все его вопросы?

— Увы, у меня возникли новые вопросы, — ответил я, твердо решив не поддаваться ни на одну из ее уловок. — Сегодня, когда я сказал Марчмаунту о том, что герцог Норфолк жаждет приобрести ваши земли, он не сумел скрыть удивления. У меня возникло подозрение, что тогда, на званом вечере, они с герцогом обсуждали нечто совсем другое. Скажите, какой еще услуги может добиваться от вас герцог?

— Неужели мне никогда не обрести покоя, — едва слышно произнесла леди Онор.

Она на мгновение опустила ресницы, а когда глаза ее вновь встретились с моими, в них полыхал гнев.

— Мэтью, я поклялась на Библии, что Норфолк никогда не расспрашивал меня о греческом огне. Клятва моя была правдива и искренна — вот и все, что я могу вам сказать. И то, что герцог хочет завладеть моими землями, — тоже чистая правда. Все это началось давным-давно.

— Что именно?

— Проблемы, которые год от года все труднее разрешить. Впрочем, это наше семейное дело, оно не имеет к вам и вашему дознанию ни малейшего отношения. Поверьте, разговор Уильяма и герцога никоим образом не связан с вашими злополучными документами и формулами.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно уверена, — с тяжелым вздохом проронила леди Онор. — Больше я ничего не могу вам рассказать, Мэтью. Если вы мне не верите, сообщите Кромвелю, что я пыталась ввести вас в заблуждение, — добавила она, вскинув руку. — Пусть он вызовет меня на допрос, ему я повторю то же самое. В сокровенные области частной жизни не дозволено вторгаться никому.

— Времена, когда частная жизнь аристократических семей была окутана ореолом тайны, миновали, миледи, — возразил я. — Кстати, именно семейные разногласия привели к войне между Ланкастером и Йорком.

Она обратила ко мне лицо, внезапно ставшее усталым.

— Да, а теперь, когда война осталась позади, вся власть принадлежит дому Тюдоров. Только, согласитесь, немного странно, что ныне король является главой Церкви и решает, каким образом его подданные должны молиться Богу. Особенно если учесть, что государственную политику определяет столь греховное чувство, как переменчивая плотская страсть.

Несмотря на то что леди Онор говорила совсем тихо, я испуганно оглянулся назад, дабы удостовериться, что слуги не слышали ее слов. Она заметила это и добавила с грустной улыбкой:

— Слуги повсюду сопровождают меня с первых дней жизни. И я с детства научилась в нужные моменты понижать голос.

— Тем не менее, леди Онор, наш разговор становится слишком опасным.

— Я всего лишь повторила то, о чем говорит весь город. Но вы правы, сейчас такие времена, что осторожность не будет лишней.

Некоторое время мы шли молча.

— Постоянная близость слуг иногда очень надоедает, — неожиданно призналась леди Онор. — Мне частенько хочется отослать их прочь. Помню, однажды, когда я была маленькой девочкой, мы с матерью поднялись на крышу нашего дома. Она указала на леса и поля, расстилавшиеся до самого горизонта, и сказала: «Все это наше, Онор. Насколько хватает глаз, ты видишь наши земли. Они тянутся до самого Ноттингема». То был весенний день, солнечный и ветреный, мы с матерью стояли на плоской крыше, и она крепко держала меня за руку. Ее камеристки и мои гувернантки остались в стороне, и ветер развевал широкие подолы их платьев. В какое-то мгновение мне отчаянно захотелось взлететь подобно птице, воспарить в небо над этими полями и лесами, — она грустно покачала головой, — но все мы обречены ходить по земле, не так ли? Свобода, которой обладают птицы, недоступна нам. У нас слишком много обязанностей. Что касается меня, то главные мои обязанности связаны с моей семьей.

— Леди Онор, мне очень жаль, что я вынужден вновь проявить настойчивость, но…

— Довольно, Мэтью. Я устала.

— Возможно, нам следует вернуться на травлю.

— Нет, у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Быть может, вы будете столь любезны и проводите меня до ближайшей пристани? Я пошлю назад кого-нибудь из слуг, попрошу передать Уильяму, что мне сделалось дурно.

Тут солнце вновь выглянуло из-за тучи и зажгло темные воды Темзы множеством золотистых искр, вынудив леди Онор на мгновение зажмуриться.

Неспешным шагом мы продолжили нашу прогулку. Я чувствовал себя отпетым невежей, попирающим все правила учтивости. Но, увы, докучливость моя была вынужденной. Прежде всего мне следовало выполнять свой долг, а не оберегать чьи-либо чувства, будь то чувства леди Онор или мои собственные. По реке, двигаясь по направлению к Уайтхоллу, прошла огромная баржа, груженная строительными материалами. На мгновение я представил себе, что она вспыхнула, как свеча, и вода вокруг тоже охвачена пламенем.

— Полагаю, моя преданность семейным интересам кажется вам проявлением ограниченности, — прервала мои невеселые размышления леди Онор.

— Ничуть. Преданность семье всегда вызывала во мне уважение.

— В прежние времена, когда земли принадлежали старинной аристократии, в стране было больше порядка. Теперь, когда они перешли к новым владельцам, поля превратились в пастбища, и тысячи крестьян оказались выброшенными на большую дорогу. Не зря говорят, что овцы съели людей.

— Да, превращение полей в пастбища — это великое зло. Но, думаю, вы не будете отрицать, что нынешние времена дают простолюдинам возможность изменить свое положение к лучшему, и в этом их важное преимущество.

По губам леди Онор скользнула улыбка.

— Уверена, Мэтью, вы считаете меня совершенно неискушенной во многих вопросах, — сказала она, и я в очередной раз поразился ее проницательности.

— Однако, осмелюсь заметить, вы и сами порой бываете наивным, — продолжала она. — Думаю, вам и в голову не приходило, что на каждого человека, который, прибыв в город, преуспел в своих начинаниях, приходятся сотни умерших от голода в сточных канавах.

— Согласен, необходимо принять меры, которые обеспечили бы всеобщее благоденствие.

— Такие меры никогда не будут приняты. Законники и купцы, заседающие в парламенте, заботятся лишь о собственном благополучии. Как и все новые люди, появлению которых вы так радуетесь.