Русское лихолетье. История проигравших. Воспоминания русских эмигрантов времен революции 1917 года и Гражданской войны Сборник

 Другому человеку, чтобы остаться в истории, хватило бы одной вишняковской судьбы – российской. Но жизненные силы Марка Вениаминовича Вишняка (1883–1976) были рассчитаны на три полноценных испытания. Он прошел их все с достоинством и все три описал в мемуарных книгах. Как человек, мыслящий систематически и общественно, он превратил личные записки в свидетельства вдумчивого современника: обрисовывал не только поступки, но и контекст их, причины и последствия, указывал на отражения событий в печати, набрасывал атмосферу «настоящего момента». Из-под его пера выходила необычайно полезная, просветительская публицистика.

При всей своей эсеровской партийности и убежденности Вишняк был человеком очень живым и теплым, стремившимся непременно разъяснить городу и миру свою точку зрения. И к политическим противникам он был не равнодушен, не снисходителен, а – уважителен.

Оказавшись в эмиграции, Вишняк не перестал быть систематизатором. Как прежде он – юрист – раскладывал по полочкам окружающую политическую жизнь, так в изгнании он стал раскладывать прошлое. В нем, как и во многих, жила надежда на возрождение страны, но чем дольше, тем сильнее походили его занятия на политическую палеонтологию. Стал профессором Русского юридического факультета при парижском Институте славяноведения, изучая ту систему законов, что на родине с октября 1917-го была уже отменена. Был сооснователем Франко-русского института в Париже, готовившего кадры для будущего (утопического, как оказалось) возвращения в Россию. С группой единомышленников создал лучший в зарубежье толстый журнал «Современные записки», о редакторах которого шутили: «А судьи кто? – Да пять эсеров», хотя ничего эсеровского в его линии не было: издание было совершенно беспартийным, а потому оказалось для культуры бессмертным. Все это было, по его собственным словам, «увяданием активной политики», но вернее сказать – переходом ее на скрижали истории.

И каждую из скрижалей Вишняк добросовестно описал: дореволюционную – в мемуарах «Дань прошлому», журнальную – в книге «Современные записки: Воспоминания редактора», парижско-ньюйоркскую – в томе «Годы эмиграции», уже на закате своих дней.

Поразительной энергии Марка Вениаминовича хватило и на дюжину лет работы в американском еженедельнике «Тайм», где он возглавлял русский отдел в драматичнейшие годы холодной войны – с 1946 по 1958-й, то есть от раннего Трумэна до позднего Эйзенхауэра.

Не забудем, конечно, и с болью написанный труд – «Всероссийское Учредительное собрание», охарактеризованный автором так: это «не только сказание о том, что было, но и призыв к тому, чтобы сбылось, наконец, то, что еще не было».

Рассказывает Марк Вениаминович Вишняк

 Самое главное в семнадцатом году, конечно, не только в русской жизни, но, можно сказать, в истории человечества – это февраль и октябрь. И вот антитезу между февралем и октябрем так, как она мне представляется сейчас, я и хотел вам представить.

Должен сказать, что я не был одним из руководителей Февральской революции. И, хотя я состоял уже с начала 1905 года в партии социалистов-революционеров, но я не был ни генералом от революции, ни генералом в партии эсеров. Я был, если можно так выразиться, в штабс-капитанских чинах в партии. Я считался спецом по государственному праву, так как я – профессор государственного права. И в качестве такового меня приглашали на все главные революционные собрания и в учреждения 17-го года. Я был членом особого совещания, которое вырабатывало закон об Учредительном собрании. Я был во Всероссийской комиссии по выборам в Учредительном собрании. Я участвовал как представитель Бюро Совета крестьянских депутатов в Московском государственном совещании в августе 17-го года накануне Корниловского выступления. Я участвовал в демократическом совещании в Мариинском театре в Петрограде после того, как это выступление состоялось. Я был секретарем Предпарламента, или так называемого Совета Республики. И, очевидно, поэтому я был избран и секретарем Учредительного собрания. Так что, как видите, я прошел, если можно так выразиться, огонь, воду и медные трубы всей этой революционной эпопеи.

Больше того: я участвовал, не имея на то особого права, в историческом заседании двадцать второго июля в Малахитовом зале Зимнего дворца, когда все центральные комитеты различных партий собрались вместе решить, какое же и как выбрать правительство после неудачи, провала первого большевистского выступления в начале июля. Никто не хотел брать власти, в частности и Керенский всячески отказывался. И это трагическое заседание, которое длилось ночью, было чрезвычайно интересно во многих отношениях. Оно кончилось благополучно: Керенского уговорили, в том числе и те, кто потом против него страстно выступали, во главе с Милюковым, и он, наконец, согласился возглавить следующее правительство.

Кроме того, я был одним из восьми редакторов центрального органа Партии социалистов-революционеров «Дело народа», которое не играло такой роли, как играет центральный орган Партии коммунистов, но, все-таки, имело большое количество читателей и имело влияние чрезвычайно значительное. Вот это – то, что я понимаю под своим штабс-капитанским званием. В царское время существовала такая должность: ученый еврей при губернаторе. Это значит, что каждый губернатор обзаводился такого рода специалистом по еврейскому специальному, очень сложному законодательству, который мог давать ему разъяснения и пояснения того, как действовать, как полагается ему по закону поступить, чтобы ограничить евреев в том или другом отношении. Вот я был специалистом по государственному устроительству России в 1917 году с точки зрения, или в интересах Партии социалистов-революционеров. Не всей, конечно. Было у меня много оппонентов, очень много противников, я уже не говорю об отколовшихся от Партии социалистов-революционеров, так называемых левых социалистах-революционерах.

Должен заранее сказать, что то, как мне представляется февраль сейчас, разделяют, вероятно, сравнительно немногие – даже из тех, что были страстными поклонниками, почитателями, и не знаю, какие еще слова подобрать, чтобы сказать, как они хвалили и восторгались 1917 годом в феврале, и что они стали говорить о том же феврале семнадцатого года вскоре после того, как октябрь победил. К этому я вернусь.

Мой приятель и чрезвычайно талантливый русский государствовед, историк, профессор Нольде, в отличие от других раскаявшихся участников и творцов февраля, через пять лет после того, как февраль произошел, говорил о нем: «Семнадцатый год для всех русских, от мала до велика, был годом затраты таких умственных и нравственных энергий, с которыми не сравняются затраты никакого иного года, пережитого нашим поколением, помимо того, что никаким другим русским поколениям не пришлось пережить все, что мы пережили с начала XX века и еще не пережили до конца». Нольде писал это в 1922 году, до того, как произошла Вторая мировая война, а Нольде был чрезвычайно умеренных политических взглядов. Он был то, что позднее называли либералом-консерватором, или консервативным либералом. А в иных вопросах он доходил до определенно реакционных взглядов, как, например, по вопросу об освобождении крестьян, потому что он говорил, что освобождение крестьян было первым камнем, который заложил будущее большевизма. И эта работа его, на французском языке, удостоилась, увы, медали и признания, и премии Французской академии наук.

Если взять февраль как целое, наиболее характерные его черты заключаются в том, что это была национальная революция. И это надо понимать в двух смыслах: не только все – все народы России, все классы, все партии, общественные, религиозные, культурные, даже правительственные учреждения – приветствовали февральскую революцию, когда она свершилась, но и то характерно для нее, что впервые русский народ из объекта превратился в субъект. Насколько всеобщим было положительное приятие февральской революции, что даже те, кто впоследствии, и очень скоро, стали отталкиваться от нее, вначале были почти в энтузиастическом восторге. Я вам приведу несколько отзывов чрезвычайно крупных, бесспорно, выдающихся русских ученых и общественных деятелей, которые держались такого положительного, восторженного взгляда.

Профессор и князь Евгений Трубецкой, известный киевский профессор, потом перешедший в наш Московский университет, говорил, что революции национальной в том широком масштабе, или в том широком понимании, какой была февральская революция (это он писал в февральские, в мартовские дни!), какой была русская февральская революция, доселе не было на свете. Но не прошло и двух лет, как тот же Евгений Трубецкой бог знает что писал об этой революции. Почитал ее, так сказать, началом всего зла, которое обрушилось позднее на Россию.

Поэтесса известная, мистически настроенная, Зинаида Гиппиус вспоминала позднее, что печать богоприсутствия лежала на лицах всех людей февраля. Она преображала эти лица, и никогда люди не были так вместе. Другими словами, это было то же, что писал Шиллер в своей оде «К радости»: «миллионы соединились», что Бетховен потом переложил на музыку в Девятой симфонии.

Струве: «Мы все испытали громадный толчок, – писал он. – Толчок этот был спасительный. Мы пережили настоящее историческое чудо. Оно прожгло, очистило и просветило нас самих». Прошло несколько лет, и тот же Струве говорит, что февральская революция была государственным самоубийством русского народа. А другой профессор, Франк, его ближайший друг и последователь, считал, что это была предельная глупость, и тем самым – преступление.

Я вам привел образцы всего трех выдающихся русских людей. И это можно было умножить как угодно, потому что не было ленивого человека, который после неудачи февраля не стал бы бросать хорошо если каменьями, а то больше – грязью в тот самый февраль, к которому и он руки приложил.

Бердяев, когда приехал из России в эмиграцию, проклял не только октябрь, но и февраль вместе с ним, а кончил тем, что благословил не февраль, а октябрь. То же самое, увы, я мог бы сказать и о Маклакове, который весьма критически отнесся к февралю с самого начала его существования, а кончил тем, что признал октябрь.

И то же самое можно сказать о Милюкове, который участвовал в первом Временном правительстве, который творил февраль активно, кто говорил, что революция возникла не в феврале 1917 года, а первого ноября 1916 года, потому что его речь, речь Керенского, речь Шульгина, речь Пуришкевича – она послужила толчком к тому, что произошло в феврале. И этот Милюков, который уже вышел из первого Временного правительства, кончил тем, что сказал: «Февраль? – к чему он привел? Он привел к Брест-Литовскому миру и расчленению России, а октябрь… К чему привел октябрь? Октябрь привел к тому, что Россия стала единой, что Россия стала побеждающей Гитлера надеждой мира. И, – сказал он, – когда мы видим достигнутые цели, лучше приучаешься ценить средства, при помощи которых достигается эта цель». Это значит, что цель оправдывает средства. То есть, иезуитское правило, иезуитская мораль была принята – кем? Самим Милюковым! Который для того, чтобы низвергнуть большевиков или октябрь, не постеснялся заключить союз с немцами в Киеве в 1918-ом году и провозгласить свою готовность пойти на монархический образ правления, не только тогда, когда этот вопрос решался в первые дни революции, но и в половине 1918-го года, когда уже вопрос этот был предрешен, и восстановление на престол русский нового монарха обозначал бы новую гражданскую – может быть, более длительную, может быть, более кровавую – гражданскую войну.

Я хочу сказать, что первое и главное, что представляла собой февральская революция – это была революция национальная, и в таких масштабах, которые поражали воображение людей, знающих историю и предубежденных против всякой революции, любой. Это было, как выразился Струве, чудо. Но потом чудесами стали злоупотреблять. И Ленин, который раньше говорил, что это была социалистическая революция, потом стал говорить, что октябрь не мог быть социалистической революцией. Он потом, когда большевики победили в гражданской войне, сказал: «Октябрь был чудом. Польская война была чудом. То, что русский народ, трудящиеся и крестьяне, выносили в течение трех лет такие страдания, – чудо». Ну, если уж безбожник Ленин, марксист-ленинист, мог апеллировать к чуду для объяснения того, что он сам в значительной мере произвел – и главным образом произвел именно он… Это ведь поразительно, что вместо марксистского анализа того, почему октябрь победил, сам Ленин через три года после победы все время ссылается на чудо. И на чудо ссылается Троцкий. Такой же безбожник и такой же марксист, который должен был экономическими причинами объяснить крушение февраля и победу октября.

Февраль, на мой взгляд, был не только вестью о свободе, он был и апофеозом свободы для человека, для трудящихся русских и для человечества. Для всех, без различия. Иноплеменников, иноверцев. В излишестве свободы или, вернее говоря, в несогласованности свободы с другими, столь же важными ценностями, может быть и главный порок или причина неудачи февральской революции. Во всяком случае – она была не буржуазно-демократической революцией, а гуманистической, не только демократической, освободительной в буквальном смысле слова, что она не была государственным переворотом, как говорили большевики в первое время.

Главный вопрос, который задают, когда говорят о февральской революции или, я бы сказал, главное обвинение, которое выдвигают против нее – это то, что, собственно говоря, февраль был обречен. Он был обречен в силу того, что Февральская революция разыгралась во время войны. А как говорили циммервальдисты, то есть полу-пораженцы, уже в эмиграции: либо война съест революцию, либо революция съест войну. Февральская революция не могла съесть войны, потому что это значило бы, что она должна быть бесчестной, нарушить обязательства, которые приняло царское правительство от имени России, и тем самым Россия лишилась бы содействия своих союзников, всяческого содействия: не только морального, но и финансового, экономического, и вообще перешла бы как бы в лагерь центральных держав. Съесть войну революция не могла. Значит, естественно, что революция была съедена войной, и, если большевики победили – это неизбежный исторический процесс. Февраль был в этом смысле обречен, и большевики чем были? – они были только орудием в руках истории. Историческая метла смела февраль, февральскую революцию, и надо не понимать хода исторических событий, чтобы быть в какой-то претензии или защищать постфактум февраль. Я с этим решительно не был согласен тогда, когда этот вопрос практически или политически стоял, я с ним и сейчас не согласен, хотя я прочитал уйму книг на эту тему «за» и «против».

Освободительная революция в России кончилась с захватом власти, с торжеством октября. Но ликвидировала ли большевистская революция войну? Я утверждаю: нет. Они думали, что, объявив перемирие и братание на всех фронтах, они тем самым заканчивают войну. Это же оказалось мифом: война не кончилась, война продолжалась не только с октября до подписания Брестского мира в марте, то есть еще почти полгода. Она продолжалась и дальше, поскольку центральные державы потребовали от советской власти целого ряда территориальных и материальных уступок, на которые советская власть пошла. Значит, тут война не закончилась немедленно. Она продолжалась, внешняя война, в скрытом виде, а кроме того – порождена была внутренняя, гражданская война, которая продолжалась еще три года, и которая унесла не меньше жертв, чем уносила обыкновенно внешняя война. Кто выиграл от этого? Что принес немедленный мир, этот лозунг, которому приписывают «победу большевиков» и отказ от которого ставится в вину февралю?

Многие в октябре, когда свершался советский, или большевистский переворот, не знали того, что позднее стало известно: что Временное правительство считало, что оно находится почти накануне заключения сепаратного мира с Турцией, возможно – с Болгарией и с Австрией. Это мало кто знал. Но это знал Ленин, который сидел не в России, а в Финляндии, и который от своего приятеля и агента Ганецкого, сидевшего в Стокгольме, знал о секретных переговорах между союзниками и теми державами, на которых они рассчитывали, что они капитулируют. И если бы переворот не произошел двадцать пятого октября, – а Ленин гнал к нему против своих ближайших единомышленников Зиновьева, Каменева, Ногина, Милютина, там целый ряд лиц, которые были против ускорения захвата власти. Ленин не хотел дождаться даже конца октября, когда собрался очередной съезд Советов. Он боялся потерять момент. Он считал момент необычайно благоприятным. Он писал об озверении масс, и в особенности – военщины после корниловской истории. Он хотел использовать этот момент, и он боялся, как бы его не опередили союзники или, в частности, Временное правительство, заключив соглашение с немцами. Поэтому десятого октября, на тайном заседании в квартире Суханова, он настаивал, чтобы захват власти произошел как можно скорее. И захват власти был импровизирован: они организовали его, они подготовились к нему, но все было на волоске, все могло повернуться в другую сторону. Поэтому, когда говорят об исторической неизбежности победы большевиков, фактической неизбежности, это совершенно неверно, эти утверждения исходят из того, что раз это было, значит, так должно было быть. Но этого могло и не быть, и совершенно очевидно, что не быть – могло. И я сейчас приведу достаточно авторитетные ссылки.

Подвойский, глава Военной комиссии и Военно-революционного комитета в Петрограде написал, что происходило в первые дни в Петрограде же. Как выходил из себя Ленин, когда Волынский полк отказался выступить, а сам Подвойский прибавляет: «Все тогда висело на волоске, он совершенно был растерян». Это стоит прочесть! Это в «Коммунисте» было напечатано. Они уже решили раскрыть карты. Как я сказал, это было напечатано в 1958 году – уже сорок лет с чем-то прошло. Они опубликовали это. А что мы читаем? Мы давно уже прочли это. В Советской энциклопедии напечатано, в воспоминаниях Троцкого напечатано, что происходило в 1918 году во время сражения в Казани. Троцкий говорит, что все зависело от одного бойца – куда повернется военная фортуна. После захвата фронтом Учредительного собрания в Казани, золотого запаса, Ленин был в совершеннейшей панике, и это все написано, но не всюду опубликовано. Я предлагаю взять первое издание Советской энциклопедии и посмотреть большую главу, направленную против всех врагов интервенции, главу из этой статьи «Интервенция», и там есть цитата из того, что Ленин говорил в июне месяце 1917 года, когда шли бои под Свияжском. Это поразительно интересно в том смысле, как все растерялись, и когда случилось не то, что могло случиться, тогда, естественно, чудо помогло. Он говорил – «чудо». Мы говорим – случай. Я не знаю, как еще можно сказать. Но это могло быть, и могло не быть. Но «чудо» говорит марксист и такой сторонник имманентных законов истории! Тогда что должны сказать эсеры, которые не верят в имманентность исторических законов?

Когда произошел большевистский переворот, шел «бег на скорость»: кто капитулирует раньше? Советская власть, или Россия, руководимая Совнаркомом, или Болгария, Турция и другие. Причем на Турцию давили из Константинополя – Америка, которая при этом не была связана, в войне еще не участвовала, с Турцией была, так сказать, в дипломатических сношениях, она влияла. Влиял и действовал еще со своей стороны, сидя, я не знаю где, Терещенко. Это влияние сказывалось. И постфактум мы знаем, как близки были к заключению мира в Болгарии. Так что я утверждаю, что те, кто говорит «иначе и не могло быть» – они страшно преувеличивают. Они исходят из того положения, что то, что есть, то и обязательно должно было быть. В такого рода фатализм я не верю, и исторически это неверно.

Я, значит, абсолютно отрицаю, что февраль был обречен, а октябрь исторически оправдан. Больше того: возьмите, как к октябрю отнеслись все до Ленина включительно. Все антибольшевики считали это просто исторической бессмыслицей, исторической невозможностью, утопией, которая должна провалиться в самый короткий срок. Керенский пишет – я не знаю, откуда он взял это, но это очевидно так, – что Милюков говорил или писал: «Пускай они расправятся с Керенским, с Временным правительством, сами они не удержатся долго, а на их место придем мы». Во всяком случае, Ленин говорил и писал: «Мы все были удивлены, что не нашлось никого, кто бы нас выкатил на тачке, как всех штрейкбрехеров». И его амбиция, его самолюбие не шло дальше того, чтобы продержаться столько же времени, сколько действовала парижская коммуна. Что же вы хотите?! После таких авторитетных заявлений Ленина не приходится уже удивляться тому, что и среди антибольшевиков были весьма авторитетные политические деятели, как, например, лидер социалистов-революционеров Чернов и лидер меньшевиков Абрамович, которые считали, что это не настоящая гражданская война, а некоторое недоразумение, возникшее между отрядами рабочего класса, руководимыми той и другой партией, и, после того, как это недоразумение разъяснится, опять мир и любовь может воцариться в предполагаемом едином рабочем классе. Я этого не думал. Ни тогда, ни сейчас не думаю. В рабочем классе, несомненно, была склонность – в значительных слоях рабочего класса – идти за максималистическими требованиями социалистов. Это были и большевики, которые выдвигали такие требования, и левые эсеры. И они имели очень многочисленных последователей. Этого не приходится скрывать или затушевывать, но они были в ничтожном меньшинстве по сравнению с общей массой русского населения и русского народа избирателей в учредительное собрание, что и было выяснено. При большевиках у власти оппозиция – в первую очередь социалисты-революционеры – получили семьдесят пять процентов голосов избирателей на выборах. При большевистской власти, которая, правда, еще не проявляла тогда тех приемов управления, которыми она прославилась впоследствии. Она не арестовывала вперед, она не пытала после. Она наблюдала, следила, контролировала, вмешивалась, но, все-таки, в известных пределах, с известной осторожностью. Она не знала сама, чем выборы кончатся. И вот большевики получили всего двадцать пять процентов. И при каких условиях? Когда они уже провозгласили все свои демагогические лозунги и частично стали их осуществлять. Они были в положении наиболее благоприятствуемой партии. Их оппоненты – на положении наименее благоприятствуемой партии. И, все-таки, получились как раз результаты противоположного порядка. Оппозиция получила семьдесят пять процентов, большевики – двадцать пять процентов. Ну, это уже предрешало исход положения. Потому что, по существу, как мы потом узнали, Ленин вообще хотел не допустить созыва Учредительного собрания. И он боялся только: а что скажут эсеры, которых он допустил в свое правительство? Оказалось, что и эсеры, эти левые эсеры, очень податливы до тех пор, пока им тоже против шерстки не провели после Брест-Литовского мира. Тогда они оказались контрреволюционерами.

В свое время, много лет тому назад, Герцен говорил: «Мы не знали того, с чем вы вступали в бой, но бой приняли. Сила сломила в нас многое, но она нас не сокрушила. И ей мы не сдались, несмотря на все удары». Мы не расценили как следует и правильно собственные свои силы, и мы недооценили не скажу «силу», но предельного падения большевиков. Социалисты-революционеры – не я лично, я лично очень отрицательно относился к большевикам еще с девятьсот пятого года. Я их познал на личном столкновении с моим ближайшим другом, с большевиком, на маёвке в Москве. Он оказался таким, на мой взгляд, бесчестным, – он замечательный человек! – что после этого я уже с опасением стал относиться ко всякому большевику. И после этого я встретил только одного большевика, который мне казался честным, но к которому я боялся подойти после разгона Учредительного собрания. Этот большевик был расстрелян Сталиным. Это был Иван Никитич Смирнов. Самый выдающийся рабочий, которого я когда-либо видел. Он был со мной в Нарымском крае в Сибири. Он у меня бывал, по крайней мере, два-три раза в неделю вечером. Это замечательный человек. Он был политруком Пятой армии советской, которая овладела колчаковской армией, и так далее. Он был в Учредительном собрании, видел меня, ко мне не подошел, хотя мы были почти интимные друзья. Он переписывался из Нарымского края с Крупской, рассказывал мне о том. Мы с ним очень много говорили и гуляли. И вот, уже после разгона Учредительного собрания, я был в книжном магазине в Москве, в «Метрополе», и вдруг слышу голос, характерный голос Ивана Никитича! Я бросился к нему и остановился: предаст или не предаст? Меня искали, я подписал «Воззвание членам Учредительного собрания» – я и Чернов, он как председатель, я как секретарь. Значит, я враг народа. Подписали воззвание к избирателям, то есть, ко всему населению Российского государства о том, что произошло во время заседания Учредительного собрания. И вот, передо мной был вопрос: как поступит Иван Никитич Смирнов? Он мой друг, но он член Коммунистической партии. Что окажется сильнее? Я стал ходить между «Метрополем» и магазином «Мюр-Мерилиз». Это теперь советский магазин. Самый большой общий магазин товаров, всех товаров. Около Театральной площади. Вперед-назад хожу, страшно волнуясь. Подойти хотелось. И я не подошел. И думаю, что я поступил правильно, хотя я его очень любил. Потом Сталин с ним поступил так, как поступил со всяким честным человеком, увы. Ну вот, его не стало.

<…>

Мы не знали, с кем мы имеем дело, это верно. Но мы и не знали того, с чем мы идем. А мы, действительно, шли неподготовленные, неопытные, чрезмерные идеалисты. Это все, несомненно так. Несомненно. В этом вина или беда? Я считаю, что это беда. Поскольку вина тут имеется – это вина той власти, которая отчудила интеллигенцию, передовые классы вообще, умственную элиту от народа, или народ от духовных избранников, которым, так сказать, посчастливилось другую судьбу иметь, другую участь испытать. И вот за это и расплатилась Россия. Ну и расплатились, конечно, и те, кто это устраивали, и их наследники. Все мы расплатились за это. Это была тяжкая расплата нашего поколения за грехи предыдущих поколений. Сказать, что в этом повинны специально руководители или участники февраля, я бы не мог. Потому что то, что проделали, в частности, большевики – они проделали, как им вменяют в заслугу, очень много: грамотность поднялась… Я все это считаю в значительной мере преувеличенным, хотя понимаю тот прогресс, который они произвели, понимаю и признаю, в особенности в технической области. Они позволяли прогресс, который не угрожает их власти. Потому что для них первое – сохранить монополию большевистской власти, а во всем остальном – они все же отдали, все свои идеологические позиции они сдали.

Они ведь начали с того, что они интернационалисты. Отечество всех трудящихся – это Россия, а вовсе не Россия русская или российская. Россия – это отечество всех трудящихся. Это значит, она всем принадлежит, то есть никому в отдельности. Очень хорошая идея, но мифическая, она утопическая. Такой не существует. И вот, они вернулись к тому, что она теперь советская. То есть, специфически российская. Больше того: ксенофобия там развита, антисемитизм существует. Там существуют безродные космополиты. Ведь подумаешь, до чего они дошли! И у них существует сейчас национал-коммунизм. Как был у Гитлера национал-социализм, так у них национал-коммунизм: мы всех мудрей, мы всех лучше. Был, я не знаю, Маркони – ничего подобного, а у нас был Можайский. Был Эдисон – ничего подобного, мы все выдумали, мы всюду первые. То, что они первые во многих отношениях это верно, со «Спутниками» и так далее, все это так. Но ведь нельзя же всю историю переворачивать, ведь это же курам на смех, в буквальном смысле слова. Они себя позорят!

Но идейно – ведь мы же победили. И я должен сказать, что я сорок восемь лет пишу и защищаю демократию, защищаю февраль. Я думаю, что после Керенского или, может быть, даже до Керенского я больше всех и чаще всех писал это. Может, я часто повторял самого себя. Но, во всяком случае, я – один из самых убежденных сторонников февраля. Керенский я не помню, в каком году, кажется, в двадцать восьмом-шестом, написал, что он против повторения февраля, потому что он очень настрадался от него. Но он за задания февраля. Те задачи, которые поставил себе февраль, должны быть осуществлены. Но так, как они проводились – это невозможно. Тут он прав. Ведь мы сейчас говорим не о том, что делать, а о том, что делать в самом отдаленном смысле слова, в принципиальном смысле слова. Что заслуживает оправдания или, как я озаглавил свое слово – «Оправдание февраля». Я думаю, исторически, политически, морально, всячески февраль должен быть оправдан. Прошу вас оправдать меня, господа присяжные (смеется).

Марк Вениаминович, Вы весь семнадцатый год прожили или в Москве, или в Петрограде. Как менялся облик этих городов с течением времени? Вот если, скажем, взять первые картинки Петрограда или Москвы в феврале и потом рассказать, как те же города выглядели через, скажем, девять-десять месяцев после?

Я ведь не ездил из Москвы в Петроград и обратно. Я был занят так же, как все были заняты, то есть с утра до вечера и до поздней ночи. И ел я один раз в день в час-два ночи, когда я возвращался домой, для того чтобы уйти в девять-десять утра и опять до двух ночи.

В Москве я был в начале революции, и Москва в начале революции и в последующее время жила отраженной жизнью Петербурга. Москва не была, конечно, провинцией, но она была второго сорта столицей, и мы повторяли Петроград в запоздалой и в более слабой форме. У нас не было ни Государственной думы, ни наследника, который отказывался от престола, ни министров, которые сидели под арестом, ни будущих министров, которые приходили к власти, ни Милюкова, ни Керенского, ни Шульгина, никого, ни Пуришкевича даже, – никого у нас не было. У нас даже второго порядка людей такого рода не было, потому что все сливки русской политической жизни сосредоточились в Петербурге. Поэтому мы тоже ходили по улицам, очень многие плакали, другие целовались, приходили в восторг, энтузиазм, говорили, что «ныне отпущаеши», – делали все, что полагается, и что делалось в Петербурге.

Вы сейчас говорите о днях после февральской революции?

Да. Мы узнали об этом только двадцать восьмого февраля. Я сидел в своем кабинете – это был экономический отдел Главного комитета Всероссийского Союза городов – и писал передовую для русских «Ведомостей», это была интеллигентская газета. Я писал о продовольственных комитетах, которые ввело царское правительство, вдруг ввалилась громадная толпа, которая заявила, что в Петербурге революция. Ну, естественно, перо я положил и в кабинет больше не возвращался, потому что было не до того. Я говорю о себе, но тоже самое было со всем московским населением. Все преобразовалось, все преобразилось. Были, конечно, у нас уличные сходки, уличные речи, все призывали и клялись, вспоминали, ходили к казармам, целовались с солдатами, всё как полагается. Но у нас это всё проходило в гораздо более спокойной, мирной и менее яркой форме, мы только повторяли Петербург.

Это было в первые дни. Потом у меня началась будничная партийная жизнь. Я, кроме того, был избран в члены Главного комитета Союза городов. Там я что-то делал, уже не помню что, но это продолжалось недолго. Главным образом, моя работа сосредоточилась на издании газеты «Труд». Это был орган Московского комитета партии социалистов-революционеров. У меня не было ни денег, ни бумаги, ни сотрудников – никого. Я был один, и я все должен был сделать. Кончилось дело тем, что выходила газета по мере накопления материала, то есть того, что я написал. Расхватывали ее с жаром и с энтузиазмом, потому что это была партия социалистов-революционеров.

Все это время я пробыл в Москве, с выездом в Петербург только на три дня в апреле месяце, и в мае, когда собралось особое совещание для выработки Закона об Учредительном собрании, уехал в Петербург, чтобы остаться там уже до разгона Учредительного собрания. В феврале-марте я вернулся в Москву, где был в июне три дня и в августе.

Но в Москве, хотя я был избран в Московскую городскую Думу, у меня не было времени пойти даже в Думу посмотреть, как там происходит это собрание, в котором главенствовали эсеры. Некогда было. Такая работа. Я же ведь не только заседал в особом Совещании, я был и членом редакции «Дело народа». Я читал лекции, я читал доклады, я писал – ну, не хватало меня! Может быть, я очень медленно работал. Мне казалось, что я недостаточно медленно работаю, но я был занят, я очень многого не видал.

Уже в Москве я был в озабоченном, скажу, настроении, перед грандиозностью задач, стоявших не столько передо мной и перед партией – перед Россией. А когда я приехал в Петербург в первый раз – двадцать первого апреля – это было через три дня после того, как начался конфликт с Милюковым. Восемнадцатого апреля он издал ноту союзникам, где подтвердил старые требования царского правительства на Дарданеллы. Поднялась буча, в значительной мере основательная, но она вылилась в такие невозможные, с моей точки зрения, формы, неожиданные для того настроения, в котором проходили первые недели или полтора месяца революции, что я был потрясен, убит, и с того времени во мне вера в успех революции если не исчезла, то была подорвана. Я видел не народ, не организованных людей, а толпу. Там были и убийства! Большевики и другие говорили – это были убийства, вызванные провокаторскими выстрелами. Я не производил расследования, но я думаю, что было не так. Это была демонстрация, начальная перед репетицией к тому, что произошло уже в июле. В апреле, через полтора месяца после того, как произошла революция, такая гуманная, такая светлая, такая радостная, такая многообещающая – были уже убийства без всякого основания. Это была уже толпа – ochlos, а не сознательная, организованная, народная демонстрация. То, что обозначалось формулой Керенского – «взбунтовавшиеся рабы». Они взбунтовались, и это было совершенно отвратительное, на мой взгляд, зрелище. Цель, которой они добивались, была достигнута до того, как эти демонстрации произошли. Вот это я видел.

В Петербурге я видел, конечно, Неву и получал наслаждение от нее, но был я на улице, действительно, в июльские дни – это тоже была толпа. Я видал этих матросов кронштадтских, которых привел Раскольников, позднее – раскаявшийся коммунист и невозвращенец, отказавшийся вернуться в Россию. Так вот, я видал и Раскольникова: он играл одну из крупных ролей при разгоне Учредительного собрания, декларацию об уходе большевиков он докладывал. Конечно, они были распропагандированы – убежденные большевики, матросня была дикая, которая не совсем понимала, что она делает, и даже те, которые их привели, не все сказали им, ради чего их привели. Но достаточно того, что они арестовали временно Чернова, и Чернова освободил Троцкий. Тут же все это происходило, перед Таврическим дворцом. Это я видал!

Я возвращался из Павловска в Петербург, или в Петроград в день, когда Корнилов был объявлен, так сказать, преступником, или повстанцем против Временного правительства. И я знаю, что происходило на улице. Я знаю, что происходило в бывшем дворце Андрея Владимировича, который стал штаб-квартирой центрального Комитета социалистов-революционеров. На мой взгляд, там была паника. Керенский утверждает, что ничего подобного не было ни в правительстве, ни, как он думает, нигде. То, что я видел, на мой взгляд, может быть определено как паника, и, хотя само восстание оказалось пуфом, тогда люди не знали, чем это кончится.

В чем же выражалось то, что Вы назвали паникой?

Выражалось в том, что надо было мобилизовать моментально все районы; необходимо принять экстренные меры; кого-то посылали в одни места, других посылали в другие места. Словом, всё было переведено на военное положение. Всех мирных штатских людей перевели на положение «Враг идёт! Враг у ворот!», и так далее. У меня такое было впечатление. Я не могу конкретизировать это, но я слыхал, что говорили, я видал лица. И я сам, не зная всех подробностей – позднее вскрылось, что всё это зиждется на Завойке и на Овадине, то есть на совершеннейших авантюристах – но я думал, что это действительно движение, возглавленное Корниловым, которое имеет за собой войска, весь генералитет, если не всё офицерство, а это кое-что.

А не было подсознательного ожидания угрозы справа, которое всё время присутствовало и с первыми сообщениями о Корнилове вышло наружу?

Все левые, во главе с большевиками, начали говорить о том, что контрреволюция идёт, она уже пришла, и так далее, с первого дня революции. Поэтому, по примеру революций в других странах, они кричали: «Волк идёт! Волк идёт!», а волка-то не было. И Церетели в своей знаменитой речи, когда он сказал, что контрреволюция может прийти в левые ворота, был пророком! И имейте в виду, что разногласия между правыми социалистами и левыми, как в социал-революционной партии, так и среди меньшевиков, проходили по этой линии: по какому флангу, или по какому крылу надо бить? Чернов написал: «Противник где находится? На правой стороне или на левой стороне?» Мы, правые, социалисты-революционеры и меньшевики, считали, что угроза может прийти слева. Все левые, с Лениным во главе, с первого же дня революции были уже в России. А ведь Ленин не ожидал этой революции, он еще девятого января 1917 года в своей речи в Цюрихе говорил, что его поколение не доживёт до революции: «…И только нам передать надо последующим поколениям завет того, что было провозглашено девятого января 1905 года».

Когда я просматривал и перечитывал Вашу книгу «Дань прошлому», мне бросилось в глаза, что Вы мало пишете о Ленине и о большевиках. Когда вы пишете о весне, о лете 1917 года, они у Вас появляются на политической сцене только уже перед самым октябрём.

Это объясняется очень просто. Ленин появился в Петербурге в самом начале апреля, третьего апреля. Ленин появился в России, но на политической арене он играл очень скромную роль, его не признали его собственные ученики и единомышленники, за исключением Сталина и ему подобных. Большинство – Каменев; я не помню, с кем был Молотов, – все они были против него. И когда он выступил в Таврическом дворце на собрании социалистов, представителей советов (там были только социалисты разных мастей, и по преимуществу, конечно, большевики), то виднейший большевик Гольденберг сказал, что он «не понимает Ленина, что это ведь анархистские речи. Ведь не стало Ленина-лидера большевизма, марксиста, появился лидер анархизма». И он был не одинок. Ленину в начале пришлось преодолевать препятствия в собственной среде, а все его противники особенно не считались с ним, не имели дело с ним лично, они имели дело с идеями более общего порядка, то есть с нападками на Временное правительство, которые социалисты более умеренного толка, или вошедшие в правительство, или поддерживающие правительство считали вредными для судеб революции. Поэтому вся работа Ленина в первое время сосредоточилась на том, чтобы привлечь на свою сторону свою партию большевиков – в этом он преуспел. Ему несколько раз приходилось туго в своей собственной партии. Я только напомню, что во время Брест-Литовского мира он доходит до того, что выходит из Центрального комитета и идёт к матросам. Вот чем он грозил! И то же самое было в самом начале. Ведь когда он приехал с тем, с чем он приехал, это было неприемлемо ни для кого.

Я хотел вернуться к моменту приезда Ленина. Сейчас во всех учебниках ленинские апрельские тезисы считаются и расцениваются как что-то страшно важное, то, что само по себе произвело революцию в России. В те дни вы сразу же услышали об апрельских тезисах? Они действительно по всей России стали известными?

Они были напечатаны и стали всем известны, но показались настолько нелепыми, настолько несоответствующими действительности! Это ведь скачок в анархию, поскольку провозглашались «Советы повсюду!» и советская система, о которой никому было не известно, что это значит. Потому что Советы, которые были в 1905 году, не преследовали цели стать правительством. Они были орудием борьбы против самодержавия для достижения определённых целей. И не только тогда, но и позже. Даже большевики отстаивали и демократию, и демократическую республику, и всеобщее избирательное право – всё, что принято было всеми социалистами мира.

Ведь вы же помните, что Ленин встал на путь ленинизма гораздо позже, только в 1915 году, когда он решил использовать Первую мировую войну в интересах скачка, или превращения России в трамплин для мировой революции и социализма.

Вы помните штурм Зимнего дворца?

Я был на улице, когда осаждали Зимний дворец. Во время атаки на Зимний дворец меня не пропустили! Больше ничего! Стояли эти солдаты. Не пропустили не только меня, но не пропустили и тех министров, которые хотели пойти и тоже быть арестованными там. Кажется, это был Прокопович.

Осталось ли впечатление какого-то большого боя, перестрелки?

Нет-нет-нет. Этого я ничего не видал. Я и не знал, что там имеется «Аврора». Я её не видал, этой «Авроры». Я, было, пошёл на улицу, вижу: ну, не прорываться же мне одному. Я был один.

Каковы были причины успеха эсеров на выборах в Учредительное собрание? Вы же проработали в партии эсеров почти весь этот год. И, может, у Вас есть какие-то мысли? Почему именно так было?

Во-первых, потому что народ русский в 1917 году не был с большевиками – это совершенно очевидно! На всех выборах они терпели поражение. Они получали одно время больше голосов, чем раньше – это верно, но они всегда терпели поражение. В особенности, когда они начали Гражданскую войну. Они же всё время говорили, что они против Гражданской войны, что Гражданская война – это Керенский, это все жёлтые социалисты. Но до настоящего времени имеются авторы, которые доказывают, что Гражданская война была затеяна большевиками в порядке самозащиты. Есть утверждения, в частности, Сталина, который совершенно откровенно и цинично признает, что это была маскировка, якобы в том и заключалась наша гениальная тактика, что мы, под видом самообороны, готовили нападение. Я об этом писал в моей книге «Дань прошлому», цитировал то место, где это напечатано в полном собрании сочинений Сталина, мне не трудно Вам его указать. И это не одно место, это общее, теперь это более-менее добросовестные, даже большевистские свидетели признают, что это было так. Троцкий тоже признает, что это была маскировка. Значит, прежде всего, народ был против большевиков, потому что они подняли Гражданскую войну.

А у эсеров была притягательная земельная программа для большинства населения – ведь это же не только Петербург голосовал. В Петербурге эсеры не имели такого большинства, как они имели по всей стране. А крестьянство, в громадном своем большинстве, голосовало за эсеровскую программу – за землю и волю. И что это было так, я Вам приведу сейчас совершенно неопровержимые свидетельства. Приведу свидетельство, трижды данное Лениным, и свидетельство Троцкого. Разрешите мне процитировать это, потому что этот исторический факт многие не знают, а некоторые стараются забыть. Значит, на следующий же день после захвата власти, с 26 октября 1917 года, комментируя Декрет о земле, Ленин сказал – а тогда ещё можно было высказываться против того, что говорится в заседании Верховного Совета Союзов – он сказал: «Здесь раздаются голоса, что наказ и самый декрет составлен эсерами. Пусть так. Не всё ли равно, кем он составлен?». Такое невинное! Так сказать, не расписался в получении, а просто отвёл: «Не мы, не мы! Ну, не всё ли равно? Безразлично».

А вот что он сказал, когда победа была уже закреплена, после Гражданской войны, на третьем съезде Коминтерна 12 июля 1921 года, цитирую дословно: «Почему мы победили? Мы победили потому, что приняли не нашу аграрную программу, а социалистов-революционеров, и осуществили программу эсеров. Вот почему эта победа была так легка! Девять десятых крестьянской массы в течение нескольких недель перешло на нашу сторону». Ну, что вы хотите еще? И в другом месте он говорит: «Партия пролетариата взяла революционные требования у партии крестьян, у эсеровской партии, резко враждебной в большинстве своем большевикам».

Я не говорю сейчас о том, что они сделали с этой программой. Ничего похожего практически не получилось из того, что следовало из этой программы, но это в значительной мере способствовало успеху эсеров.

Марк Вениаминович, Вы уже упоминали о том, что Вы были выбраны в Учредительное собрание и также немного сказали о том, как вы шли с Черновым в этот январский день к Учредительному собранию. Расскажите подробнее о том, что происходило в этот день. Я читал, что призыв к Учредительному собранию – это же был вековой идеал. И когда настал день Учредительного собрания, каковы были Ваши чувства?

Это был не только бедлам, это было нечто среднее между цирком и лобным местом. Люди – главным образом на левом фланге – большевики и левые эсеры, они точно взбесились, обезумели. И не думайте, что это я говорю, это говорят они сами. Есть такой Масловский есть, в царское время он работал в библиотеке, потом стал левым эсером, после перешёл к большевикам – очень талантливый писатель, журналист и автор нескольких книг. И этот Масловский – Мстиславский его литературный псевдоним – писал, что это уже не жутью пахло, а безумием. Так он пишет, а кто это безумие создавал? Он!

Я вспоминаю и вижу открытые рты, в особенности у Луначарского; помню сжатые кулаки, потрясаемые в воздухе, бьют о пюпитры этими кулаками, кричат, визжат, свистят через пальцы, которые кладут в рот. Спиридонова, Крыленко, Комков – левый эсер – это все на авансцене сидящие члены Учредительного собрания, весь левый фланг. Поскольку он там присутствует – 25 % всего собрания. А обстановка какая? – все это окружено вооруженными красноармейцами, солдатами, матросами; с револьверами, с обоймами, с винтовками. То же самое и на хорах.

Иногда винтовки наводят на лысый череп эсера-народовольца, сидевшего два раза на каторге по восьми лет – Минора. И на нас наводят. Я же сидел около председателя Чернова, рядом с ним, на подиуме как секретарь. А члены правительства сидели сзади нас. Слева от нас Ленин сидел, немножко развалившись, так сказать «в неглиже с отвагой». Он не говорил, но он руководил, он направлял. Он говорил, когда кому кончить речь, когда вообще замолчать, когда уходить, когда декларацию читать. Это он велел, вернее, посылал записки. В какой-то момент я пошел по всему дворцу, поднялся на второй этаж – там была клоака. Это было чудовищное явление. Мы там сидели с двух часов, до пятого часа следующего утра, и это было пыткой. Конечно, распространялись всякие слухи о том, что нас сейчас всех увезут, арестуют. Есть не давали, и свет гасили, значит надо было запастись свечами. Ну, вся эта история описана. С точки зрения бытовой или мелкой истории – это очень интересно!

Известная поэтесса, которая иногда играла либеральную роль, но, по существу, была совсем не либералкой, но как поэтесса была чрезвычайно даровита – Зинаида Николаевна Гиппиус писала: «Наших дедов мечта невозможная, / Наших героев жертва острожная, / Наша молитва устами несмелыми, / Наша надежда и воздыхание, – / Учредительное Собрание, / Что мы с ним сделали…?» А ее муж, писатель Дмитрий Сергеевич Мережковский, когда шел вопрос о том, распустят большевики Учредительное собрание или не распустят, писал: «Учредительное собрание – это наше солнце! Может ли этот упырь» – большевизм или совнарком, я не знаю, кого он разумел под этим, – «покуситься на эту святыню». В его устах это не только слова были. Я говорю о тех людях, которые мистически это переживали, а не мистически – люди действительно ждали. А от кого было ждать еще? На кого можно было надеяться? В течение, не скажу веков, но десятилетий, когда к чему-либо апеллировали, то к тому, что, когда будет свобода, когда падет самодержавие, то Учредительное собрание нас всех рассудит.

И вот как можно было поступить. Я знаю, как поступили бы большевики, но как следовало с гуманной и демократической точки зрения поступить с арестованными царскими министрами. Временное правительство (февральская революция) арестовало всех министров царского времени. Некоторые из них были просто преступники. Щегловитов, например, и были другие такие же. Например, Белецкий. Провокаторы, можно сказать. Щегловитов ответственен за ритуальный процесс Бейлиса. Белецкий – покровитель Распутина и всей этой клики. И другие там были, такого же рода типы. Как их судить? Эта проблема была поставлена, в частности, мне. От цензовых элементов был приглашен профессор Нольде, который сказал: «Вы не можете их судить. У вас нет тех законов, по которым вы можете судить. А со времен римского права «nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege», то есть, нет преступления без закона, нет наказания без закона. Что же вы можете придумать? Вы можете судить их по царским законам, по мелочам: переборщили в налогах, чего-то не доплатили. Стыдитесь! Вы осрамитесь! Лучше отпустите их на волю».

Я был приглашен как эксперт. К счастью – наверное, поэтому меня и пригласили – у меня была напечатана специальная работа «Судебная ответственность министров». И там исторический экскурс о том, как обращались с министрами, в особенности во Франции, какие законы были, чтобы министров судить не политически, свергая и отсылая в отставку, а судить по законам, и какие случались судебные процессы. И вот я на основании этого опыта и прецедентов в других странах предлагал собрать весь обвинительный акт против всех министров и дело о них передать будущему Учредительному собранию. У него будет полнота власти законодательной, судебной и исполнительной. Они будут выбирать правительство или, может, управлять коллективно – я не знаю, что, но вся власть будет исходить отсюда. Это учредительная власть. Все функции Государства будут сосредоточены там и оттуда будут исходить. Потом оно распустится и в дальнейшем все будет происходить как повелит это Учредительное собрание. Мое предложение было принято к сведению, никакого постановления не было принято, но мне казалось, что это имеет смысл. Во всяком случае, по атмосфере и по психологии, которые царили в 1917 году, отпустить всех этих Белецких и Щегловитов было невозможно. Понимаете? Вот что я хотел и мог бы сказать об Учредительном собрании.

Вы были секретарем Учредительного собрания, но вы вообще имели возможность выполнять функции секретаря?

Не имел. У меня были предпринятые, заранее выработанные законы. Я был председателем комиссии государственного устройства России по фракции членов Учредительного собрания. Мы выработали ряд проектов закона, но провести мы ничего не могли. Ведь у меня не было полиции, так сказать. Возьмите обычный парламент: там имеется какая-то полицейская сила, которая наводит порядок. Пьяный войдет, убийца выстрелит – их надо убрать. Кто этим занимается? Я могу заниматься. Если убийца, то он меня убьет раньше, чем я к нему подойду. А мне большевики не дали даже списка членов Учредительного собрания. Для того. Чтобы попасть в собрание, нужно было, как я это называл, пройти урицизацию: Урицкий был надсмотрщиком над комиссией выбора в Учредительное собрание, и чтобы пройти, требовалось взять у него билет. И ведь это чудо, что имеются протоколы о заседании Учредительного собрания. Они не совершенные, но и в том виде, в каком есть, благодарно должно быть человечество мне и главным образом, конечно, секретариату Предпарламента, который я унаследовал от Государственного совета и Государственной думы.

Это секретарь особого совещания по выработке закона Авинов повлиял на то, что я стал секретарем Предпарламента, а я ни за что не хотел и не пошел бы. Мне говорят – вас разгонят – а мне было так трудно собрать этих людей, это был лучший состав секретариата. Они вызвались по собственной инициативе туда пойти, это было немножко рискованно, и составить стенограмму, которую я проредактировал очень поверхностно, и только для потомства оставил, не притронувшись, всю речь этого Дыбенко. Матроса безграмотного, хулигана, – потом его Сталин уничтожил. Назначили его морским военным комиссаром, а вид у него был какого-то банщика с цепью. Я описал речь, которую он там произнес, и она была безграмотна. Как он говорил, так это и занесли в протокол, и я не прикоснулся к этой речи. Не то, чтобы я его побаивался, – он сказал достаточно хорошо, все это буквально вошло в протокол, и этими протоколами пользовались и большевики, они издали свой протокол после этого. Главным образом обязаны они этим членам секретариата, которые с некоторым риском (поскольку вести протокол не было разрешено было советской властью), пришли и отдали мне.

Относительно знаменитого разгона Учредительного собрания: как это произошло? Действительно был Железняк, и он подошел и…как?

Почему Вы думаете, что это вымысел? Конечно, подошел Железняк к Чернову, взял его за рукав, сказал, что пора кончать, а тот в спешке стал вотировать закон. Говорит: нет, мы не можем, потому что у нас вот закон был о земле, или о Государстве, я не помню, и так вот «на вороных» провотировал все законы. А я слышал сам, когда проходил, слова «Чернов – пулю бы ему в спину». Там всё убийцы собрались, которые фактически не осуществили свой замысел. Кто-то Ленину приписывает слова, что они хотели уйти из собрания раньше или позже, но Ленин, сказал: «Как вы можете уйти? Если вы сейчас уйдете, они их растерзают». И гуманность Ленина заключалась в том, что он остался до конца.