Имеющий уши, да услышит Степанова Татьяна
В селе Усово, до которого они домчали с ветерком, Евграф Комаровский спросил у встреченного на дороге мужика: где дом белошвейки, что господ-помещиков обшивает, и как, кстати, ее прозвание? Мужик, боязливо кланяясь, указал на одноэтажный домишко из бревен напротив старинной деревянной Усовской церкви, построенной еще во времена Василия Темного. Дом в три окна с резными наличниками, печной трубой и чердачной «светелкой», с пристроенными просторными сенями. Мужик сообщил, что зовется белошвейка Натальей Кошкиной, а проживает вместе со взрослыми детьми, что, мол, дома она – видел ее во дворе, кур она кормила только что.
Однако во дворе их встретили лишь тощие злые куры, и Евграф Комаровский направился прямо в дом (Клер едва за ним поспевала), ударом кулака решительно распахнул входную дверь и…
Сени, заваленные тюками с хлопковой тканью, выписанной господами из-за границы, дверь в светлую горницу – а в ней трое женщин. Клер узнала белошвейку, две другие были молодыми девицами – дочка-блондинка с длинной косой, одетая в светлое домашнее платье, и служанка в сарафане. Женщины, согнувшись, шили – на столе и на лавках высились стопки белоснежных батистовых и шелковых платков, на которых они искусно вышивали монограммы для будущих владельцев, то и дело сверяясь со страницами модного столичного журнала с образцами монограмм и шрифта для вышивки. Это была кропотливая работа, учитывая то, что служанка белошвейки явно была неграмотна и вышивала «по журналу» вприглядку.
Завидев на пороге «его сиятельство» ростом под потолок и Клер за его широкой спиной, они сначала впали в ступор. Белошвейка Наталья Кошкина молча поднялась. За ней встали ее дочь и служанка.
– День добрый, кр-р-расавицы, – раскатисто приветствовал всю честную компанию Евграф Комаровский. Клер заметила, что выражение его лица стало ну совсем уж каменным – этакая статуя самому себе из несокрушимого гранита.
Белошвейка Наталья не отвечала, но дочка ее сделала книксен, зыркнув на вошедших с испуганным недоумением. Служанка же сразу повалилась, как сноп, на колени.
– Не вели казнить, знатный барин, вели миловать, я ни при чем, ни в какие их дела острожные не вникаю, я только шью… шью…
На ее заполошный вой из соседней горницы вышел худой кудрявый юноша в нанковых панталонах и рубашке а-ля Байрон. Он был с пером в руках и в подтяжках, что сползали с его тощеньких плеч.
– Вся семья в сборе. – Евграф Комаровский кивнул. – Парень, тебя из острога выпустили по моему приказу. Ты у меня в долгу, понял? Как зовут?
– Ваня… Иван. – Младший Кошкин смотрел на графа с вызовом. – Я у вас пощады не просил, я хотел…
– За свободу, равенство, конституцию и прочую муру либеральную на каторгу загреметь. – Комаровский кивнул. – Ну и дурак. Памфлет твой глупый, стих в нем корявый, графоманов сейчас пруд пруди и без политических эскапад. Ты у стряпчего Петухова в помощниках служил?
– Да. А что…
– Что вам угодно, ваше сиятельство? – спросила белошвейка Наталья.
– Угодно с детьми вашими побеседовать о делах, представляющих уголовный интерес для расследования убийства стряпчего, его дочери и служанки. Дети ваши, как я наслышан, общались с несчастным семейством. А вы?
– Я знала Луку Лукича, он был хороший человек. Ваню к себе служить взял, помогать в делах. Но нам ничего не известно, слышали про убийство, но знать ничего не знаем. Оставьте детей моих в покое.
– Как чувствуешь себя, Наталья? – просто спросил вдруг Евграф Комаровский. – Живот болит?
Клер с великим вниманием и напряжением, следившая за диалогом, старавшаяся понять пусть и не все слова, но смысл, камертон беседы по выражению их лиц, замерла.
– Болит. Синяк громадный. Я думала сначала, офицер ваш мне всю утробу кулаком отбил, думала, печень лопнула. Я дохнуть-выдохнуть два дня потом не могла. Сейчас дышу, работать начала потихоньку.
– На лечение тебе и на прочие расходы, держи. – Евграф Комаровский вытащил бумажник, извлек сторублевую ассигнацию и протянул белошвейке.
Она не взяла сторублевую ассигнацию. Он, помедлив, положил деньги на стол.
– Откупиться от меня хотите, ваше высокоблагородие, господин генерал? – спросила мятежная белошвейка.
Клер смотрела на нее со смешанным чувством – восторг, жалость, восхищение, настороженность. Да, ничего не скажешь, есть женщины – жар-птицы свободы… Врожденная гордость простого народа подобна алмазу, несмотря на все их крепостное право и дикие проявления холопства и угодничества.
– Так точно, хочу от тебя откупиться. – Комаровский кивнул. – По-христиански же ты не простишь ни моих стражников, ни меня – их командира. Ну, вот откуп тебе по старым нашим славянским законам русской правды – деньгами, гривной. К лекарю сходишь, дом поправишь, товар купишь, дело свое швейное расширишь. Из департамента корпуса стражи тебе тоже денег посыльный привезет – одноразовая пенсионная выплата за нанесенный ущерб. Бери, не гордись передо мной.
Белошвейка Наталья все смотрела на него. А вот дочка ее сунулась и забрала сторублевую ассигнацию.
– Маман, пригодится, – заявила она тихонько.
– Барышня, умница, как звать? – Евграф Комаровский, повернувшись, обаятельно улыбнулся девице.
– Аннушка я, ваше сиятельство.
– С Аглаей, дочкой стряпчего, ты, говорят, дружна была?
– Не то что очень… раньше, когда девчонками мы были малыми. А сейчас… бедная Глаша… я так плакала, ваше сиятельство, так плакала, когда узнала, что их всех убили.
– Аня, молчи. Не лезь не в свое дело, – сурово приказала ей белошвейка Наталья. – Оставьте мою дочь в покое, ваше высокоблагородие господин генерал. Мы не знаем ничего про сей ужас.
– Я вам деньги плачу за сведения, ты добавки хочешь? Мало тебе ста рублей?
– Мне и этих ваших денег не нужно. Благодарна я вам, конечно, что сына моего из острога выпустили, да все потому, что барыня наша Юлия Борисовна, дай бог ей здоровья и долгих лет жизни, заступилась за меня и моих детей при всем честном народе! – Мятежная белошвейка снова повышала голос на власть предержащего Комаровского. – Но если вы думаете, что мы на коленках тут будем все перед вами ползать, как Маврушка – швея моя, то вы очень, очень ошибаетесь!
– Ладно, не ори. Детки, айда в горницу, потолкуем с вами приватно, без маменькиных истерик. – Евграф Комаровский указал на соседнею комнату. – Не просьба уже, а приказ. Аня, Ваня, исполнять быстро, без разговоров, ну!
И Аня с Ваней – дети белошвейки – подчинились его тону или его виду, харизме – Клер потом долго размышляла над этим, как он их заставил? Они ведь слушали во всем собственную мать, обладавшую тоже сильным характером, и подчинялись ей.
В горнице на столе бумаги, документы из присутствия – Ваня зарабатывал на жизнь перепиской и после гибели своего работодателя. Евграф Комаровский плотно притворил в горницу дверь, чтобы мятежная белошвейка не подслушивала и не вмешивалась.
– Когда видел стряпчего Петухова в последний раз живым? – спросил он юного помощника.
– Вечером я документы ему принес из присутствия, – паренек вперился в пол. – Меня из холодной ваши стражники отпустили, я сразу в присутствие. Чиновники решили, я из-под стражи сбежал, всполошились, потом опомнились. А бумаг столько накопилось за неделю, пока я в тюрьме вашей сидел.
– С дочкой Петухова у тебя шуры-муры были?
– Нет!
– А то я часом подумал, не ты ли там все это сотворил, якобинец? Приревновал, может, девицу? Может, она твоих либеральных взглядов не разделяла, а ты в исступление впал? Как англичане говорят – в аффект?
– Мы… нет, что вы, мы никогда с ней. Я и не думал. Она странная была последнее время.
– Как понять – странная?
– Словно не в себе. Чушь разную порола.
Клер изо всех сил старалась понять, о чем они говорят? Она мысленно дала себе обещание учить, зубрить русский язык… найти бы только время для этого!
– Ты неделю в остроге провел за памфлет свой пустой и дерзкий, но ведь ты давно у стряпчего служил, какие он вел дела?
– Много разных дел вел, всего и не упомнишь. К нему постоянно обращались, если тяжба какая в суде.
– Меня здешние господа интересуют – кто из них обращался за помощью в тяжбах?
– Его сиятельство князь Хрюнов, у него многолетняя тяжба – поначалу с отцом была, а теперь с младшим братом.
– В чем суть тяжбы, знаешь?
– Я документы переписывал – конечно знаю. Хрюнова отец лишил права первородства, титула и наследства. Прямо как библейская история с Исавом и Иаковом. – Образованный юный Ваня-переписчик презрительно прищурился. – Загнивающий дворянский строй во всем его зверином оскале алчности и абсурдности. Отец добивался, чтобы все рестрикции были оформлены официально, уже раз и навсегда. Чтобы сделать сына «лишенцем». После смерти отца все претензии судебные поддерживает брат, которому все достояние и титул, по идее, и должны перейти. Но дело годами длится, все инстанции прошло, добралось до Царской канцелярии и до совета по геральдике.
– А с чего весь сыр-бор хрюновский возник? – хмыкнул Комаровский.
– Отец подозревал нынешнего князя в том, что он не его родной сын, а прижитой на стороне. Он и жену свою этими подозрениями в могилу свел. Началось все давно – сразу после войны с французом, как мне стряпчий рассказывал. Он говорил – это бесконечное дело, потому что доказать ничего ни одна сторона не в состоянии. Много денег на тяжбу ушло. Князь Хрюнов злился и бесился по этому поводу.
– Так, ладно, а еще кто?
– Полукровка Байбак-Ачкасов тоже услугами Луки Лукича пользовался, но не столько по судебным делам, сколько по земельному размежеванию. У него споры с казной по поводу границ с тех пор, как он в Сколкове угнездился и занялся там обустройством. Он консультации у Луки Лукича запрашивал много раз, насчет формулировок официальных, когда бумаги составлял – записки в Государственный совет. Я все это переписывал набело на гербовой бумаге под диктовку Луки Лукича. Он знал, как такие документы составляются по всей форме.
– Еще кто? С господами Черветинскими стряпчий вел дела?
– С их отцом до его болезни очень активно. Но, опять же, то были не судебные тяжбы, а сплошная канцелярская бюрократия – составление прожектов и ходатайств-прошений.
– О чем?
– Они разорены. Старый барин пытался таким образом спасти остатки их состояния. Лука Лукич ему помогал: они давно знакомы были. Старый барин Черветинский его очень ценил за ум и расторопность. Кстати, Лука Лукич и нашел его в тот самый вечер, когда с ним удар апоплексический случился. Если бы он тогда не подоспел, может, старик вообще бы умер без помощи.
– Подробности знаешь?
– Только то, что Лука Лукич мне рассказывал скупо – это в прошлом году случилось. Сейчас, говорят, старик немного оправился от удара, хотя со здоровьем у него все плохо.
– Господа-помещики посещали стряпчего в его доме?
– Неоднократно заезжали все. И его к себе в усадьбы вызывали. И старый Черветинский, и потом его сыновья. А Хрюнов и Байбак-Ачкасов так те почти постоянно. Но ездили эти двое к нему не только по делам. Им обоим Аглая нравилась. Она же такая красивая была. – Юный помощник стряпчего вздохнул. – Бедняжка… дурочка…
– Так, это совсем уже любопытно. Господа здешние добивались внимания дочки стряпчего?
– Не замуж явно звали, это понятно. Но я подробностей не знаю. Я не вникал. И потом я всю неделю в остроге сидел.
– Да, но выпустили тебя, когда они все еще живы были. – Евграф Комаровский глянул на юношу. – Смотри, если лжешь мне, парень. Пожалеешь, что на свет родился. Острог тебе курортом Баден-Баденом покажется.
– Я за границей в немецких землях не был. Скоплю денег, поеду обязательно. Посмотрю, как народ заграничный живет в свободе и довольстве.
– В тот вечер, когда ты к стряпчему с ворохом бумаг явился, ничего подозрительного не заметил?
– Нет, все как обычно. Скука домашняя. Стряпчий уложение читал, кухарка тесто сдобное месила на кухне. Аглаи сначала дома не было, потом она явилась.
– Откуда?
– Не знаю. – Парень нахмурился. – Сказала с прогулки. Башмаки в пыли, сама потная, растрепанная, видно, далеко ходила по жаре. Да, еще: стряпчий, когда я пришел, кроме уложения, письма читал какие-то.
– Письма?
– Получил, наверное, когда я в остроге сидел.
Клер подумала: осматривая дом стряпчего, они обратили внимание на многие вещи и в том числе на его деньги в сундуке. Но вот деловые бумаги и корреспонденцию не проверяли.
– Барышня, но вы-то знаете, куда ваша подруга ходила гулять в одиночестве? – Евграф Комаровский повернулся к дочке белошвейки. – Аннушка, ну-ка откройте нам, что вам известно?
– Ничего я не знаю… она мне не говорила… таилась в последнее время все.
– Да ну, чтобы девушки вашего возраста да не обсуждали всякое-разное, сердечные дела, не верю! – рокотал Комаровский густым баритоном. – Кавалер у нее имелся?
– В том понимании, как мы с вами это можем представить, – нет. – Дочка белошвейки глянула на них, изъясняясь весьма туманно.
– То есть? Разве про стрелы Амура, коими поразила она двух здешних господ – Хрюнова и Байбака, не заходила у вас речь в ваших девичьих разговорах?
– Заходила, но… Это же несерьезно все, понятно что охальники они. Под венец бы явно ее не повели. А она замуж желала страстно.
– Все барышни замуж хотят. – Комаровский глянул искоса на тихую Клер. – Это в природе женской нежной заложено.
– Наши здешние господа Аглаю не интересовали. Она, ваше сиятельство…
– Что? Что ты так встревожилась, милая?
– Она ведь совсем тронулась умом, – шепотом сообщила им дочка белошвейки.
– Сошла с ума?
– Она в Темного без памяти влюбилась, – прошептала девушка и умолкла, испуганно и настороженно поглядывая на них, на дверь, на углы горницы, на окно, из которого струился свет предвечерней зари.
При этих словах ее брат прислонился к стене. На его лице тоже возникло такое странное выражение…
– Ходила она на заброшенное кладбище в часовню, где статуя античного охотника? – спросил Евграф Комаровский.
– Он охотник. Только не античный, – ответил ему юный помощник стряпчего.
– В часовне могила здешнего помещика Арсения Карсавина, убитого своими дворовыми людьми?
– Она к нему в храм его ходила почти каждый день! – выпалила Аня. – Даже в ненастье, под дождем. Вымокнет вся с головы до ног, но идет. Я ей говорила: что ты делаешь, лихорадку подхватишь, одумайся. Она слушать меня не хотела. Один раз только огрызнулась на меня, как волчонок: «Не могу я не идти к нему, раз он меня зовет».
– Покойный барин Арсений Карсавин?
– У него в наших местах сейчас другое имя.
– Тот, кто приходит ночью? – спросил Евграф Комаровский.
Девушка глянула на него настороженно.
– Слышали уже, ваше сиятельство? Но он и днем приходит. Аглая звала его Темный. Он ей так сам назвался.
– Как это понимать – сам назвался? Покойник?
– Он не покойник. – Аня вся как-то сжалась, втянула голову в плечи. – У нас говорят – откроешь гроб в часовне, а там его и нет. Он давно уже не в гробу, а по здешним лесам бродит. В чаще его логово. Глаша… Аглая мне еще до того, как затянул он ее в свой мрак кромешный, призналась – он к ней ночью явился. Она проснулась среди ночи майской – а он в окне возник. Темный. Голый. С рогами.
– С рогами?
– Как на той статуе у прудов в его владениях бывших. С рогами и головой оленя. Его ведь там убили, возле той статуи. Все об этом в округе знают, помнят. Я с малолетства все эти рассказы слышала, а Ванька, он…
– Молчи ты, дура! Язык без костей! – цыкнул на сестру брат.
– Это ты, Ванька, виноват! Это из-за тебя Глаша… Аглая о нем думать день и ночь стала из-за твоих слов, рассказов! Ты ее напугать хотел? А вышло обратное – она ни о ком думать не могла, кроме как о Темном. А ему только этого и надо, раз он сам ночью явился к ней.
– Арсения Карсавина его дворовые люди убили возле статуи охотника Актеона с собаками в парке? – Евграф Комаровский обернулся к Клер удостовериться, поняла ли она смысл фразы. Клер кивнула – да, поняла. – Но это случилось давно, вы оба были детьми малыми, да и Аглая тоже, она ведь твоя ровесница, так?
Аня кивнула, глянула на брата.
– Темный – хозяин наших мест. И он не мертвяк, – прошептала она. – Он даже не упырь, как в сказке. Он много хуже, понимаете?
– Нет. Ты объяснять нам все, сейчас, – вмешалась в ход беседы Клер.
– Я слышала про вас – это ведь на вас напали у прудов, вся округа судачит, что Тот, кто приходит ночью – Темный уже и до господ добрался, англичанку-гувернантку захотел себе. – Аня глянула на Клер мрачно. – Вы бога благодарите, что жива остались. А то бы Темный вас там не просто снасильничал, на куски бы потом разорвал… Как Глашу он бедную… Как и тех других!
– Каких других? – быстро спросил Евграф Комаровский. – Бедные поселянки, что подверглись насилию, все живы остались. А что, были и другие? Убитые?
– Ваня, расскажи им все. – Аня повернулась к брату и почти потребовала. Клер видела – тихая, себе на уме и вроде как даже меркантильная девица близка к истерике.
– Парень, не скрывай ничего, – попросил Комаровский, достал из бумажника еще две ассигнации по десять рублей. – Это вам, детки, на конфетки. Тайно от вашей строгой маман. Итак, мы с мадемуазель Клер слушаем внимательно.
– Мне было десять лет. – Ваня, помощник стряпчего, смотрел в окно, где тлел костром летний закат. – Мы с ныне покойным отцом зимой поехали в лес за дровами. Это случилось на следующий год после убийства Темного. Я те времена, конечно, смутно помню, но потом я расспрашивал и мать, и стариков здешних деревенских, и стряпчего Луку Лукича. Как тело нашли изуродованное у статуи, так следствие началось, жандармы нагрянули. Некоторых барских слуг в острог бросили, потом судили, на каторгу, а кого-то продали в другие имения нездешние, дальние. Мало кто остался из его людей крепостных. Те парни из леса, они молодые были оба… Я потом часто думал о них – они, видимо, дружили, вместе охотой промышляли в лесу. Он, Темный, их там и выследил. И отомстил им за свою смерть. Страшно. Я сам все видел, своими глазами. Мы с отцом на них случайно наткнулись. На то, что от них осталось.
Он закрыл глаза…
Снег хрустит под валенками… Его руки красные от холода, в цыпках. Он тепло одет в заячий тулупчик, в шапку и суконный башлык, вспотел, но изо всех сил помогает отцу собирать хворост. Отец, оглядывая стволы, тщательно выбирает дерево на сруб, на дрова. Лес не барский, вольный, можно валить, но надо выбрать сухое, хорошее дерево, которое легко поддается рубке. Оставив сани и лошадь на просеке, они с отцом углубляются в лес от дороги – идут, увязая в снегу чуть ли не по колено. Снег свежий, много его выпало за ночь.
Он, мальчишка, внезапно спотыкается и валится в снег, переворачивается на спину, хохоча и барахтаясь в снегу, и вдруг…
Он видит над головой что-то темное.
И красное…
Нечто висит на дереве, на узловатых сучьях, словно пугало лесное.
Отец тоже это увидел – он останавливается. Отец, бывший унтер-офицер, несгибаемо стоявший под градом картечи на Бородино, раненный на войне с французом храбрец, смертельно напуган.
На сучьях кривой сосны висит голое обезглавленное тело человека. А голова накрепко засунута среди ветвей чуть выше. И это голова оленя с ветвистыми рогами.
Отрубленная же человеческая голова валяется у подножия дерева. Все в крови. Снег пропитан кровью. В этом месиве лежат еще два трупа. Человеческий – голый, тоже обезглавленный. И выпотрошенный труп косули. У нее тоже отсутствует голова. Но на шерстистом боку водружена голова человеческая. Глаза убитого широко раскрыты. Он смотрит прямо на маленького десятилетнего Ваню. Вокруг разбросаны внутренности, требуха – все вперемешку со снегом и грязью.
Отец ошалело взирает на весь этот лесной кошмар, которого от просеки отделяют наметенные за ночь сугробы, потом издает хриплый вопль, хватает маленького Ваню в охапку и, забыв обо всем, крича на весь лес, устремляется к саням.
И вот уже они мчатся, как вихрь, назад в Усово, нахлестывая взмыленную лошадь.
– Мы приехали домой, и лошадь наша пала, – закончил Ваня, помощник стряпчего, свой рассказ. – Отец сразу к старосте побежал, тот послал в уезд гонца, потом приехали офицер, солдаты, жандармы. Ходили туда в лес. Нас с отцом допрашивали. Я в горячке свалился, болел после этого сильно. А отец… он умер весной. От ран военных и тоже от той горячки, что от меня подхватил.
– Он обо всем этом Глаше… Аглае рассказывал еще в детстве, – тихо произнесла его сестра Аня. – Он ее все пугал, стращал. Только вышло все наоборот – она этим ужасом насквозь пропиталась и все ходила сначала к прудам смотреть на ту статую охотника с оленьей головой. А потом и в часовню… в храм его зачастила. Там тоже его статуя… Она мне говорила – если он как изваяние настолько прекрасен, каким же он был красивым наяву… Она все грезила о нем, кровавом звере. Вот как бывает, понимаете? Не отвращается душа от ужаса и злодейства, а наоборот, влечется, высекая из сердца жар и пламень любовный. А когда он сам к ней явился ночью и назвался ей, она такой страстью к нему воспылала! Она мечтала стать его спутницей, женой его, соединиться с ним навечно и неважно где – здесь ли, на земле, или во мраке могильном. А может, в аду.
Евграф Комаровский и Клер слушали молча. Закат за окном угасал, мертвел. В горнице стало совсем темно. Ваня зажег свечу на комоде.
– Темный убил Глашу… не понравилось ему что-то или надоела она ему, вот он и убил ее, – закончила Аня.
– Я так понял из твоего рассказа, парень, что те молодые крестьяне из леса участвовали в убийстве Карсавина, но сумели избежать суда и каторги, так? Остались безнаказанными? – уточнил Комаровский.
– Так говорили, я сам потом слышал. Им Темный сам отомстил за свою гибель, – ответил Ваня.
– И ты в это веришь? Ты памфлеты политические сочиняешь, бунтовщикам сочувствуешь, о свободе ратуешь, просвещению ты друг. И как же понимать сии твои суеверия насчет Темного?
– Мы же с отцом их нашли в лесу. Я все видел своими собственными глазами.
– Следы там были на снегу? – неожиданно спросил Евграф Комаровский, словно вспомнив о чем-то важном.
– Месиво было из снега и крови. А следов не видно, снег шел сильный накануне ночью. А знаете, почему и мы с отцом и все в округе сразу поняли, что это Темный им отомстил?
– Почему?
– А голова-то оленя на дереве. – Ваня понизил голос. – Это ведь точно голова оленя была, а не косули той с порванным брюхом. Нет оленей в здешних лесах, не водятся они здесь. Но голова-то была на дереве оленья с ветвистыми рогами! А все в округе знали, что в доме Темного, когда он еще человеком притворялся, барином здешним, на стенах в зале висели такие рогатые оленьи головы – чучела со стеклянными глазами. Много голов там было – целый зал увешан ими. Усадьбу дворня подожгла, как только нашли тело их мучителя возле статуи. Зал тот охотничий сгорел дотла. А голова оленья в лесу – чучело со стеклянными глазами – откуда же взялась спустя столько времени после убийства и пожара?
– А ты в свои десять лет, испуганный мальчишка, в лесу разглядел, что у оленьей головы стеклянные глаза? – спросил Комаровский.
– Я зоркий был. В глазах тех солнечный луч преломился – они янтарным светом налились, желтым. И злой был огонь в том янтарном стекле.
– Аглая иметь колечко? – спросила Клер у Ани. – Серебро? Колечко?
– Какое колечко, ваша милость? – спросила девушка.
– Вот это. – Комаровский достал из кармана жилета кольцо, которое снял с пальца алебастровой статуи в часовне.
– Ох, да! Это ее кольцо. Это матери ее – она сама мне говорила. А откуда оно у вас?
Евграф Комаровский и Клер переглянулись.
– Деньги берите, поделите между собой. – Комаровский кивнул на две ассигнации. – Ты, парень, присмотри за сестрой. А ты, Аннушка, не гуляй одна ни в лугах здешних, ни в полях – даже днем. И мать одну к клиентам в усадьбы не отпускайте с заказами, с шитьем. Если надо куда идти по делам, старайтесь, чтобы вас двое было, а лучше всем семейством вояж делайте.
Глава 15
Медведь + роза = горе-злосчастье
В. Комаровский[17]
- Горели лета красные цветы,
- Вино в стекле синело хрупко;
- Из пламенеющего кубка
- Я пил – покуда пела ты.
– Чем дальше в лес, тем больше дров, как говорят у нас в России, мадемуазель Клер, – объявил Евграф Комаровский, когда они в сумерках, быстро превращающихся в звездную ясную августовскую ночь, возвращались в Иславское. – Кроме этих двух убийств: свежего – семьи стряпчего и стародавнего, случившегося тринадцать лет назад – барина Карсавина, было и еще одно, произошедшее между этими трагедиями. Речь об убийстве двух молодых крестьян-охотников в лесу, которое, как я понял, так и осталось должным образом не расследованным. В результате все эти годы в округе бродили самые дикие и вздорные слухи, и суеверия множились, словно снежный ком. Пока мы не знаем с вами, но, возможно, как-то все это связано. А если так – мы распутаем этот клубок, клянусь честью.
– Честью жандармского генерала? – спросила Клер Клермонт.
– Не понял. – Он правил лошадью. – Я вижу, вы чем-то опечалены и недовольны.
– Нет, что вы, Евграф Федоттчч, столь насыщенный и полезный для нашего общего дела день.
Помолчали, резво катя по пустой ночной дороге.
– А наша свободолюбивая белошвейка и в шею меня не прогнала, как вы опасались, и деньги взяла. Информацию хоть и сомнительного толка, однако весьма любопытную мы тоже от ее чад получили. – Комаровский словно что-то хотел доказать ей и никак не мог успокоиться. – Народ простой деньги любит превыше всего, мадемуазель. Как только деньги народу-богоносцу покажешь, так сразу побоку и гордость, и обида, и все пререкания и визги заполошные – ах, сатрап, держиморда, да что же ты творишь! – вянут на корню. Пропадает желание вздорить, потому что денег охота!
– Ваши деньги взяла не белошвейка, а ее дочь, это другое поколение, более прагматичное. И потом, это же не ее ударил в живот кулаком ваш солдат-стражник, – парировала Клер. – Да, вы откупились от жертвы произвола, однако я все же, зная вас, до самой последней минуты надеялась, что…
– На что вы надеялись, мадемуазель Клер?
– Что вы принесете извинения ей как командир корпуса и начальник своих подчиненных.
– Мне? Извиняться перед белошвейкой?!
– Вам, человеку, который, услышав отчаянные крики о помощи, не раздумывая, сам прыгнул в воду в канал, чтобы спасти… меня и… Не приказал прыгать своему денщику или кучеру, а сделал все сам, лично. Поэтому я искренне надеялась, что и в таком важном вопросе как с белошвейкой, этот мужественный и храбрый человек проявит широту души. И на время забудет, что он генерал и важный сановник, а станет – как это говорят – без чинов и званий: просто благородным мужчиной, заступающимся за избитую несчастную женщину.
– Вы забываете, что эта баба… черт… белошвейка… она схлопотала себе лихо не просто так, а потому что выкрикивала оскорбительные слова относительно его царского величества. Сусликом его облезлым обозвала. Наш нынешний царь Горох юмора не понимает, за такие слова, если донесут…
– Но вы же не донесли. И белошвейку в тюрьму не бросили. И сына ее отпустили на свободу. И, наверное, людям своим запретили их преследовать, – заметила Клер. – И я все надеялась, что и лично вы сделаете тот самый верный и благородный шаг… извинитесь, чтобы…
– Лично заступиться за униженных и оскорбленных, как ваш дражайший Горди… лорд Байрон с его потугами освободить греков?
– Видите ли, Евграф Федоттчч, молва и память людская – коварная и жестокая вещь, – вздохнула Клер, – Байрон написал гениальные поэмы и пронзительные стихи. Но молва и память людская постоянно шпыняют его тем, что он заставлял свою любовницу – итальянскую графиню есть на кухне тайком вместе с его слугами и охотничьими собаками, потому что он не выносил вида жующих женщин, представляя себе очень ярко с болезненным воображением, какой путь проделывает еда в женском пищеводе. Так и о вас, генерал, даже если вы поймаете кровавого убийцу и спасете местных крестьян, то вам будут вспоминать не это геройство, а тот случай, когда на ваших глазах стражник ударил женщину кулаком в живот так, что она упала и не могла вздохнуть. А вы просто стояли и смотрели на сей мерзкий поступок.
Евграф Комаровский не глядел более на Клер и пустил лошадь в галоп. Экипаж подпрыгивал на колдобинах дороги, и казалось, вот-вот он лишится колес на такой скорости.
– Честно говоря, я ожидала иного от человека, которого во время суворовского похода через Альпы бросали в самое пекло, который был ранен и никому не сказал об этом, который один три часа в ледяной воде удерживал плот на реке Неман, пока два императора там вершили историю в Тильзите, – не унималась Клер.
– О! Вы, оказывается, уже успели собрать обо мне ворох сведений, мадемуазель.
– Вы же, Евграф Федоттчч, читали обо мне в европейских и русских газетах.
– Да, в разделе «Нравы зарубежья». О вас и вашем дражайшем Горди. А про меня вам ваша подруга Юлия Борисовна порассказала, да? О, сплетни петербургских и московских тетушек – как в комедии Саши Грибоедова, дипломата – «Татьяна Юрьевна что скажет?» – продекламировал Комаровский. – Ваша подруга суется в дела, которые не ее куриного ума. В политику лезет! Думаете, я не знаю, что она выкупила тело своего любовника Петра Каховского и тайно похоронила его прах здесь, в Иславском? Чего они полезли тогда в декабре на Сенатскую площадь? Чего хотел добиться ее Каховский? Жил бы припеваючи у барыни богатой своей под юбкой, ежели так повезло ему – гвардейскому миловзору охмурить вдову с поместьями и деньгами. Как сыр бы в масле катался. Так нет! Поперся бунтовать. Застрелил моего друга Милорадовича! – Комаровский говорил тихо и вроде спокойно, но Клер видела – он еле сдерживает себя. – Барынька Юлия про меня много чего вам расскажет, а вы и рады слушать. Что в новые учителя жизни ее для себя здесь в России-матушке выбрали, как до этого отчима-анархиста и своего Горди драгоценного, который у вас с языка не сходит!
– Я не нуждаюсь сейчас ни в каких учителях жизни, генерал, мне своего жизненного опыта вполне достаточно, – гордо и пламенно воскликнула Клер. – А вы несправедливы к Юлии. Она благородная личность. Передовая, умная, смелая женщина. Да если хотите знать, таких, как она, не только в России нет, да и в Европе еще поискать.
– Пусть и катится отсюда в свою Европу, в Италию.
– Если она соберется покинуть Россию, то мы уедем вместе.
– Ах, вот как? Скатертью дорога.
– Я такого русского выражения еще не слышала, – заявила Клер. – Я слышала скатерть-самобранка. Это символ русского гостеприимства и хлебосольства.
Евграф Комаровский стиснул зубы. Они въезжали на всех парах в липовую аллею Иславского.
– Я порой размышляю о парадоксах русской жизни, которые столь противоречивы, – продолжала Клер, потому что чувствовала, как ее тоже подхватывает гневной волной и несет, несет. – Сведения о вас мне сообщила не Юлия, а ваш друг герр Гамбс, он о вас отзывался с великим восхищением. И я все думала – как такой человек, которого описывал мне герр Гамбс, храбрец и герой, мог участвовать в судилище, где приговорили людей к четвертованию, а потом заменили приговор виселицей? И как он мог потом гарцевать на коне на плацу среди войск, построенных не на парад, что так любят в России, а для того, чтобы руководить экзекуцией, когда солдат прогоняли сквозь строй, избивая шомполами! Здесь, в Иславском и окрестностях, вы не жалеете сил, чтобы найти убийцу, нападающего на женщин. Который и меня жестоко избил. И белошвейку тоже избили жестоко. И я думаю – в чем же разница? Где она? Факт налицо, и он един – женщин бьют. Но одно дело, когда так поступает убийца и насильник, а другое, когда насилие над женщиной творит человек в форме, представитель государства, более того – закона и правосудия! А вы, генерал и командир, избираете для себя, за кого вам заступиться. Вы не заступаетесь за всех – несчастных, избитых, замордованных. Униженных и оскорбленных. А ведь именно этого требуют от вас долг и честь.
– Мы приехали, мадемуазель Клер. – Комаровский резко остановил лошадь в аллее, не доехав немного до барского дома.
Клер вышла. Он на нее не глядел.
– Наверное, после всего, что было сказано, генерал, мы вряд ли сможем продолжать наше совместное расследование, – заявила Клер. – Ну что ж, значит, так тому и быть. Простите за резкость, но этот разговор назрел.
– Да куда уж продолжать, когда вы меня таким извергом, сатрапом и чудовищем жестокосердным считаете. Ладно, выяснили. Спасибо… гран мерси… еще раз и вам за искренность, мадемуазель Клер. – Он хлестнул лошадь, разворачивая экипаж.
Клер побрела к дому. Ей так хотелось оглянуться, но она этого не сделала. Усталость, тяжесть душевная, великая страшная пустота следовали за ней по пятам. Догоняли, наваливались горой.
Снова как в Италии после смерти дочери…
После Байрона…
На освещенной канделябрами веранде на диванах сидели Юлия Борисовна и Гамбс, они о чем-то тихо беседовали, занятые настольной игрой. Но вот Юлия увидела Клер, входящую по ступеням, и повысила голос, явно меняя тему:
– Кстати, к слову… Граф Комаровский давно и навечно женат. Его брак длится без малого четверть века. У него восемь детей, правда, не все они выжили. Говорят, его, тридцатилетнего генерала и блестящего адъютанта царя, в оные времена сосватал и женил на дочке губернатора его ныне покойный патрон и друг граф Николай Румянцев, которого молва называла Румянцев-Библиотечный. Невеста имела богатое приданое, заложившее основу тех угодий и поместий, коими Комаровский обладает сейчас, что вызывает в светском обществе столько вопросов – откуда мол, у него такое большое состояние? От близости к престолу? За все долгое время совместной жизни с женой молва даже не приписывала Комаровскому любовниц. Он же был так занят государственной службой, помилуй бог, такой делопут! – Юлия Борисовна насмехалась. – Подобные меркантильные браки обычно расторжению не подлежат. И еще – его младший ребенок родился совсем недавно, всего полтора года назад, так что нельзя сказать, что постель брачная за столько лет уже успела остыть. Ах, Клер, дорогая… вы вернулись? А мы с Христофором Бонифатьевичем и не заметили. Ну как ваше расследование с графом? Продвигается? Видите, я уже успокоилась немного и не укоряю вас, что вы снова бросили меня на целый день одну без вашей дружеской поддержки. Конечно, с графом Комаровским проводить время намного интереснее… Ох, Клер, что с вами? Вы чем-то расстроены?
– Нет, все в порядке, мадам. Просто очень устала. Мы за день опять много где успели побывать и узнать немало важного.
Клер направилась прямо к себе в комнату. Сняла платье и бросила его на кресло – пыльное, нечищеное. Пошла в ванную – служанка принесла ей, как обычно, кувшины горячей воды, потому что не было сил ждать, когда большую ванну наполнят.
Потом Клер легла в постель. В комнате было очень душно. Она встала и открыла окно. Вспомнила рассказ дочки белошвейки, как Аглае ночью явился Темный. Как же относиться к такому рассказу? В пылу ссоры с Комаровским они совершенно обо всем этом забыли. А ведь это и есть главное. Она оставила окно открытым – не стоит потакать глупым суевериям. Однако положила на столик у кровати свой маленький незаряженный пистолет.
Никак не могла заснуть. Все прокручивала в голове их ссору. Вот так было у нее и с Байроном… они сами рушили все, своими руками поджигая мосты, что их соединяли, обвиняли друг друга во всех грехах. Все тоже казалось архиважным, необходимым для выяснения… И заканчивалось слезами, взаимной ненавистью, оскорблениями, унижением гордости, сожалениями, угрызениями совести…
Когда Байрон умер, от всего этого осталась горстка пепла.
А что останется от них с русским?
Клер чувствовала, как по ее щекам текут слезы.
Всему конец, ясно как день… все кончено…
Но она постарается сама, насколько возможно, узнать, что творится в здешних местах. Чтобы найти того, кто заставил ее страдать, унизил ее женскую гордость и едва не убил. Она будет его искать, чтобы посчитаться с ним лично. Хотя верится с трудом, что ей – иностранке, плохо владеющей русским, что-то вообще удастся сделать. Но она не отступит.
А глупые слезы… они высохнут.
Клер, измученная и усталая, задремала, но вдруг проснулась снова, как от толчка.
В распахнутом настежь от ночного ветра окне маячил темный силуэт.
Клер резко поднялась на подушках и схватила пистолет.
Евграф Комаровский приехал к Охотничьему павильону, где ждал его верный Вольдемар, успевший уже вернуться из Одинцова. Он привез ворох почты – пришли новые ответы на запросы Комаровского.
Комаровский на почту и внимания не обратил, молча кивнул на ванну. Вольдемар запричитал, что воды натаскал, но согреть на печи павильона еще не успел, надо обождать. Комаровский снова молча кивнул – тащи как есть.
– Конечно, ежели кровь кипит, можно и остудиться, – заметил наблюдательный Вольдемар, наполняя сидячую походную ванну из ведер.
Комаровский разделся догола и плюхнулся в холодную воду. Плеснул в лицо, смывая пыль, боль, жар, гнев, весь этот день… к черту… к черту…
– Дай бутылку вина, – приказал он.
Вольдемар подал. Комаровский вышиб пробку и начал пить прямо из горла, сидя в ледяной ванне.
До дна!
– Еще бутылку!
Читать бесплатно другие книги:
