Семь возрастов смерти. Путешествие судмедэксперта по жизни Шеперд Ричард

Женщина, может, и рождается со всеми готовыми яйцеклетками, но мужчина продолжает производить сперматозоиды с момента полового созревания и до самой смерти. Благодаря мейозу, важнейшему для эволюции событию, когда ДНК делится пополам и слегка перемешивается в рамках подготовки к созданию нового уникального человека, все сперматозоиды генетически слегка отличаются друг от друга.

Производство сперматозоидов занимает около трех месяцев, и для этого процесса необходимо, чтобы мужские половые гормоны были на должном уровне. У человека возраста Джея эта производственная линия, может, и работает на полную катушку, но у готовых сперматозоидов ограниченный срок годности. Они ждут в яичках своего вызова, и если из-за отсутствия сексуальной активности в течение двух недель его не происходит, начинают разрушаться. Что же делать с этим потенциальным переизбытком? Наш бережливый организм их перерабатывает, расщепляя на отдельные химические составляющие, чтобы использовать повторно. Возможно, для производства новых сперматозоидов. Или, может быть, клеток кожи. Или, например, ногтей.

Простата Джея была на зависть компактной, размером с мячик для гольфа, какой и должна быть. Она выглядела крепкой и здоровой, без каких-либо бугорков, образующихся по мере того, как человек рывками стареет (этот процесс никогда не бывает равномерным).

Простата находится прямо под мочевым пузырем, который я как раз вскрыл, чтобы проверить на предмет каких-либо нарушений. Он представляет собой бледно-розовый шар, состоящий из переплетенных полосок сильных мышц с перекрещенными волокнами. Мочевой пузырь твердый на ощупь, и щипцами его толстые стенки просто так не повредить, хоть и можно разрезать ножницами. Когда берешь его в руки, он напоминает другой активный мышечный орган — сердце. Оно на ощупь мягкое справа и чуть тверже слева, а мочевой пузырь выглядит куда более готовым к суровой жизни на улице, чем любая часть нежного сердца.

Моча выходит наружу по тому же пути, что и сперма: через уретру. Эта тонкая трубка тянется вниз от мочевого пузыря, проходит прямо через простату, а затем соединяется с пенисом. Нетрудно понять, почему первой жертвой любой проблемы с простатой становится именно мочевой пузырь — при каких-либо помехах ему приходится прилагать больше усилий для вывода мочи, из-за чего он со временем неизбежно растягивается.

Какую же помеху может создать простата? Примерно у каждого третьего мужчины в течение жизни эта железа увеличивается в размерах — в достаточной степени, чтобы сдавить проходящую через нее уретру и затруднить выход мочи. Такой вот непродуманный у нас в организме водопровод. У каждого восьмого мужчины, и я в их числе, диагностируют более злокачественное увеличение — рак простаты.

Этот юноша прожил недостаточно долго, чтобы столкнуться с такими проблемами. Даже после смерти, даже столь покалеченное, тело Джея так и дышало молодостью, намекая на долгую жизнь, которая его ожидала. Была ли его смерть ужасным несчастным случаем, или же произошло нечто куда более зловещее, как считала полиция? Знал ли он, что Амелия умерла? Может, он подозревал, что убил ее? Когда столь внезапная, трагическая смерть происходит в юном возрасте, сложно не прийти к выводу, что она стала развязкой сильнейшего кризиса личности.

Как же мне посчастливилось, будучи подростком, наткнуться на книгу о судебной медицине, которая направила меня в жизни.

Я понимал, что должен хорошо учиться в школе, чтобы достичь хотя бы первой ступени в этой карьере: поступления в мединститут. Я не хотел отвлекаться от своей цели и изо всех сил избегал рискованных ситуаций. Сделала ли меня осторожным смерть матери? Или же все дело было в удаче? А может, в амбициях? То, как сильно гордился отец тем, что первым в семье получил ученую степень, и, как следствие, верил в важность образования, определенно передалось и мне. А может, из-за огромной любви — или страха — к этому человеку, который воспитал меня практически в одиночку, — а любовь и страх запросто могут идти рука об руку, — мне хотелось вести себя хорошо, чтобы радовать его?

Я снова взглянул на Джея, и по моему телу пробежал ток, слабый, но настойчиво напоминающий о старой боли. Это чувство безысходности. Его заостренное, молодое лицо. Он напомнил мне одного человека. Саймона. Моего лучшего друга в школе.

Он тоже в подростковые годы был высоким и худющим и напоминал мне неуклюжего жеребенка, не знающего, что делать со своими длинными ножками. Учеба давалась ему легко и предстоящие выпускные экзамены не казались серьезным испытанием.

Его мать была врачом, а отец — инженером; в те времена было весьма необычно иметь двух работающих по профессии родителей. Его бабушка жила с ними — она помогала присматривать за Саймоном и его сестрой. Я часто бывал у них дома, и мне там нравилось, потому что он был полной противоположностью нашему: полки ломились от книг, а между ними были распиханы семейные фотографии. Казалось, никому не было никакого дела, если порядок не был идеальным. Зимой всегда работало отопление, и поэтому не было нужды постоянно греться у камина, дрожа от холода. Саймону разрешалось ставить пластинки в проигрывателе, когда заблагорассудится, и мы слушали музыку, развалившись на удобных диванах.

Каким же пустым казался мне наш дом, когда я возвращался от друга. Брат с сестрой, которые были намного старше меня, уехали, и мы остались жить здесь с отцом… и моей мачехой. Позже отец признался, что понятия не имел, зачем женился на Джойс, и, конечно, мы с братом и сестрой тоже задавались этим вопросом.

До появления Джойс мы как-то приспособились жить без матери, достигнув определенной гармонии. Поначалу, когда сестра вышла замуж и съехала, наш дом превратился в эдакую холостяцкую берлогу. Большую часть моей жизни мама болела, и я не могу делать вид, будто при ней жизнь в доме била ключом и была расцвечена яркими красками, однако брат с сестрой уверяли меня, что так и было. Насколько же помнил я, в доме всегда была какая-то пустота. Если ее что-то и заполняло, так это болезнь, от которой она могла умереть, хоть я этого и не понимал, а все остальные избегали разговоров на эту тему.

Когда она все-таки умерла, дома сразу стало гораздо свободнее. Моя мачеха никогда не была неприятной или злой, но только теперь я понимаю, что она не знала, как вести себя с детьми, особенно с потерявшими мать мальчиками. Думаю, взаимодействие со мной давалось ей так нелегко, что она предпочла стать мебелью — ее присутствия словно не ощущалось. Полагаю, я вел себя с ней весьма дружелюбно, словно она была какой-нибудь домработницей, жившей вместе с нами. Только вот водить друзей домой мне особо не хотелось.

Между Джойс и моим отцом часто чувствовалось напряжение, из-за которого царившая дома тишина гудела от боли и злобы. Однажды, когда этот гул стал невыносимым, она уехала к своей матери в Девон. Я бродил из комнаты в комнату, наслаждаясь этой совершенно новой тишиной. Я плюхался в кресла, брал в руки и ставил на место вещи — по сути, возвращал себе то, чего у меня никто никогда и не отнимал. Затем, наверное, посчитав, что прошло достаточно времени, отец вернул ее. Осмелюсь предположить, что на этот раз он рассчитывал на другой исход, но на деле цикл начался заново.

Дома у Саймона было куда приятнее — там царило не только физическое, но и эмоциональное тепло. Он был полон разговоров и смеха, и я решил, что именно таким хочу видеть свой дом, когда сам стану отцом. И многие годы спустя мне это удалось. Когда у нас появились дети, наш дом вскоре наполнился всеми атрибутами среднего класса: ежедневными газетами, подписками на National Geographic и Scientific American, оживленными беседами за семейными трапезами о политике, искусстве и науке, а также, разумеется, о медицине.

Только вот у Саймона все пошло совсем не по плану. Он провалил выпускные экзамены.

Его родители были ошеломлены. Они были в шоке. Это стало для них настоящим ударом. Как такое могло случиться? Он должен был без труда получить хорошие отметки, необходимые, чтобы стать врачом. Он должен был поступить на медицинский в Университетский колледж Лондона.

Саймон так чудовищно провалился, что родители тут же записали его на подготовительные курсы.

— Что же ты делал в своей комнате каждый вечер, если не учился? — спросили они у него.

— Учился жонглировать, — ответил он.

Меня это не удивило. Среди нашей группы друзей Саймон славился навыками жонглирования. Он мог жонглировать ластиками, чашками, шариками, чем угодно.

Его родители даже попытались узнать у меня, что с ним происходит. Мне не хотелось говорить, что у Саймона получалось жонглировать, пока он был относительно трезвым. Наряду с жонглированием он открыл для себя и спиртное и частенько втихую напивался у себя в комнате. Порой мы присоединялись к нему за бутылками сидра — понятия не имею, как ему удавалось раздобыть их во времена, когда продажа спиртного контролировалась гораздо строже, чем сейчас. Чаще всего мы могли вовремя остановиться, Саймон же меры не знал. Не верилось, что ему удавалось скрывать свое пристрастие от бабушки и родителей, но, судя по всему, они действительно были в неведении.

Из-за чего же мой друг напивался? Все дело было в Фионе. Она училась в гимназии для девочек, и Саймон безнадежно влюбился в нее на танцах. Не он один, но Саймон — по уши. Ее считали самой красивой девочкой в округе, и, смею сказать, многие из стариков, когда-то ходивших со мной в гимназию для мальчиков, наверняка до сих пор помнят, как она, выходя из школьных ворот, слегка качала головой, распуская на ветру длинные светлые локоны.

Фиона не ответила Саймону взаимностью на его огромную и всепоглощающую любовь. Она виделась с ним несколько раз, но им никогда не удавалось остаться наедине, и, казалось, чем больше он заискивал перед ней, тем большее презрение вызывал. Она предпочитала статных регбистов, Саймон же был из числа худых и умных ребят. Еще он постоянно во что-то врезался, отчасти из-за того, что снимал очки, когда она была рядом.

Родители Саймона обозлились на школу из-за его результатов экзаменов. Они требовали объяснить, почему никто не предупредил их, что такое может случиться: наняли бы репетитора, чтобы его подтянуть. Они спросили у меня, ходил ли он вообще на занятия. Я сказал, что ходил. Так оно и было — во всяком случае, физически он присутствовал, только вот его душа уже давно была где-то в другом месте.

Два года я ждал, когда вернется Саймон, которого я знал. Порой он бывал самим собой, но случалось это все реже и реже. У нас была общая любовь к небу и страсть к полетам. Мне приходилось ограничиваться мечтательными наблюдениями за самолетами с земли — отец считал, что отдыхать нужно у себя на родине. Саймон же не раз проводил летний отпуск с родителями за границей, и я просил его рассказать, каково это, когда самолет отрывается от земли или, наоборот, садится или кренится, и как это — просто лететь высоко над землей? Мне была интересна каждая деталь.

Над нашим районом проходил воздушный маршрут, ведущий к Хитроу, и мы частенько задирали головы, пытаясь разглядеть в небе пролетающий самолет. Затем, когда нам было по 17, произошло нечто невероятное. Страна была помешана на «Конкорде» — необычайном V-образном самолете, который создавался многие годы и мог летать быстрее скорости звука. Был запланирован его показательный полет над Центральным Лондоном в сопровождении пилотажной группы «Красные стрелы». Мне удалось узнать маршрут — он проходил над Уотфордом!

Я подрабатывал там по субботам (продавал ковры в универмаге, если вам интересно), но в тот день я ждал пролета «Конкорда» на крыше магазина.

Мне было наплевать, уволят ли меня за это, — в тот момент не было ничего важнее на свете. Вместе с Саймоном мы внимательно изучали карты и расписание полета — я не сомневался, что он тоже будет наблюдать за ним из дома.

Не думаю, что когда-нибудь забуду момент, когда «Конкорд», огромный и ослепительно белый, в окружении выстроившихся клином крошечных истребителей пилотажной группы рассек голубое небо над моим правым плечом и развернуля в сторону Центрального Лондона. Это было абсолютное совершенство, от которого на глазах ненароком наворачиваются слезы. Я смотрел, как они отдаляются, становясь все меньше и меньше, с невероятной скоростью, пока истребители полностью не исчезли, а «Конкорд» не превратился в едва различимую точку. Я продолжал смотреть на небо. Были ли они там на самом деле? Правда ли я все это видел? Я знал, что пройдет не меньше недели, прежде чем волнение утихнет. И я дал себе зарок как можно скорее самому очутиться в самолете.

По дороге домой я заскочил к Саймону.

— Как же здорово было! — воскликнул я, как только он открыл дверь.

Саймон посмотрел на меня равнодушным отстраненным взглядом, который появился у него в последнее время.

— Что? — переспросил он.

Я смотрел на него с недоумением.

— Ах да, — сказал он, пожав плечами. — Я забыл посмотреть.

Не верилось, что передо мной был мой друг Саймон. Его голос был лишен эмоций, чувствовалось полное отсутствие интереса к миру вокруг. Откуда это взялось? В глубине души я не удивился, когда он провалил выпускные экзамены. Ему больше ни до чего не было дела.

Большинство из нас не получили оценок, на которые рассчитывали. Вне всякого сомнения, все потому, что мы слишком много страдали по девушкам в обнимку с транзисторным приемником у себя в комнате. Я старался не нарушать вечную тишину нашего дома, надевая огромные наушники с длиннющим проводом. Радио «Кэролайн». Радио «Лондон». Кенни Эверетт[21]. Дэйв Кэш[22]. У себя в комнате мы сбегали от BBC и слушали, упиваясь каждым словом, нотой, объявлением. Это было в конце 1960-х, и мы знали, что становимся свидетелями культурной революции. Это была музыкальная свобода! Это было невероятно. Уравнения и химические формулы валялись без дела на столе.

Что касается отношений, мобильных телефонов тогда, разумеется, еще не было, и в нашем доме на полке в прихожей, как и во многих других, был лишь черный бакелитовый телефон с коричневым плетеным проводом. Когда у меня появилась девушка, не было никаких шансов на то, чтобы весь вечер спокойно шептать ей всякие нежности: уже спустя две минуты в коридоре появлялся отец и спрашивал, кто будет платить за звонок. Кажется, я в итоге привел ее домой, чтобы познакомить с отцом и Джойс. Как бы то ни было, моя девушка была частью моей другой жизни — уличной. У Саймона тоже появилась другая жизнь, но проходила она в четырех стенах дома его родителей — точнее, в его собственной голове.

Лишь годы спустя до меня дошло, что Саймон, должно быть, пребывал в сильнейшей депрессии. А также то, что я ошибочно винил во всем Фиону, в то время как на самом деле она была не причиной, а лишь триггером, спровоцировавшим уже давно назревавший внутри Саймона взрыв. В то время про подростковую депрессию особо не говорили — даже диагноза такого толком не существовало. Мы все еще жили в послевоенное во многих смыслах время, и все от него ожидали, что он будет держать свои эмоции при себе, даже его крайне успешные родители. Им казалось, что он их подвел, и хоть они и были очень хорошими людьми, этого было не скрыть.

Только теперь я понимаю, что именно депрессией, должно быть, объяснялся его отсутствующий вид на уроках, пьянство втихую, которое вышло далеко за рамки экспериментов школьника, а также то, почему мой когда-то уверенный в себе друг практически перестал как-либо взаимодействовать с окружающим миром.

Результаты моих собственных выпускных экзаменов оказались далеко не блестящими — для поступления на медицинский этих отметок было недостаточно.

Прошло несколько напряженных дней, пока меня все-таки приняли по дополнительному набору в Университетский колледж Лондона. Я надеялся, что не занял место, освобожденное Саймоном. Мне было грустно и жаль его, но в то же время в душе я радовался, что не провалил выпускные экзамены. Одному богу известно, как отреагировал бы на это отец. И я уж точно ожидал праведного гнева из-за своих весьма посредственных результатов, но, к облегчению, он очень меня поддержал, когда я договаривался о зачислении по дополнительному набору.

Итак, я уехал учиться в Университетский колледж, чтобы начать долгую медицинскую подготовку. Пережив период как минимум крайнего несчастья, а то и вовсе психического кризиса, Саймон в итоге все-таки тоже поступил в Университетский колледж Лондона. Он больше не был прежним и едва справлялся. Как с эмоциями, так и с учебой. Как-то мы стояли вместе в студенческом баре, и до меня не сразу дошло, что он был там сразу с двумя компаниями, расположившимися в разных концах бара, и поочередно выпивал с каждой.

Я стал сильно беспокоиться о нем. Наконец я пошел к одному очень уважаемому профессору, чтобы поделиться своими переживаниями о друге. Он кивнул. Оказалось, что как-то раз Саймон заявился пьяным на одну из его потрясающих лекций, поэтому он был в курсе проблемы.

— Не переживай, — сказал мне позже профессор. — Я поговорил с ним, и теперь все под контролем. Я обещал ему бутылку виски, если он сдаст экзамены.

Он был профессором, и я не осмелился оспаривать его логику.

Юноша, чье тело лежало передо мной, вполне мог быть очередным Саймоном. Человеком, потерявшим себя в столь непростом возрасте. Может, девушка в палатке была очередной Фионой?

Мы покинули секционную, дав возможность сотрудникам морга привести Джея в порядок и тщательно прибрать в ней, прежде чем закатить из смотровой Амелию. Ее родители приехали на опознание, пока мы были заняты Джеем. Мы замолчали, услышав рыдания, разносящиеся эхом далеко по коридору. Когда работники морга закончили и пришли на перерыв и чашку чая, мы направились переодеться в чистые медицинские костюмы, после чего вернулись в секционную.

Амелия выглядела до боли молодой и прелестной. Прежде мне уже доводилось сталкиваться с беременностью у девушек младше двенадцати лет, и я предположил — возможно, ошибочно, — что сексуальные отношения между Амелией и Джеем были весьма вероятны. Мы осторожно сняли с нее совсем не сексуальную фланелевую пижаму с вышитыми на ней плюшевыми мишками. Было не по сезону холодно, и даже если у них и были планы на секс в палатке, скорее всего, они оказались сорванными. Или же, укутавшись в эту пижаму, она, возможно, давала понять, что не настроена на близость.

Обнаженная, она выглядела еще младше: маленькая грудь, узкая талия, почти без волос на теле. По ее худенькому детскому телу уже пошло трупное окоченение, но кожа еще сохранила розовый оттенок дешевой куклы или жертвы отравления угарным газом. Когда я провел вскрытие, внутри она оказалась не менее розовой. Не было никаких сомнений, что уровень насыщения крови угарным газом окажется высоким — даже взятый мной на токсикологический анализ образец крови был не типичного темно-красного цвета, а неестественного ярко-розового.

Чтобы убедиться в отсутствии каких-либо скрытых проблем, я тщательно исследовал, как обычно, все системы ее организма и внутренние органы. Взяв образец мочи из мочевого пузыря, я осмотрел ее матку.

Инспектор наклонился вперед. Он рассчитывал на беременность, которая, как он считал — не совсем понятно, почему, — еще больше подкрепила бы его теорию по поводу этих двух смертей.

У матки серебристо-коричневый цвет — прямо как у двустворчатых моллюсков, которыми облеплены прибрежные скалы.

Она гораздо компактнее такого моллюска — я мог бы обхватить ее большим и указательным пальцами, сложенными в кольцо, — и треугольной формой напоминает их раковину. На этом, правда, аналогия заканчивается, поскольку по твердости матка ничего общего с моллюсками не имеет, хоть и плотная. Плотнее, чем все мышцы ног, даже у самых больших любителей бега.

Вытянутый треугольник матки в организме перевернут. Его вершина, смотрящая вниз, — шейка матки. У рожавшей женщины ее длина может достигать трех сантиметров. Она связывает матку с влагалищем.

На первый взгляд полость внутри матки выглядит как узкая щель. Кажется, будто она окружена стенками из плотных мышц, но на самом деле выстлана слоем очень специфических клеток — эндометрием. Эти клетки растут и утолщаются в течение первой части менструального цикла, образуя мягкое мясистое ложе, пронизанное кровеносными сосудами, на случай, если там приземлится оплодотворенная яйцеклетка. Если же этого не произойдет, уровень гормонов упадет, оболочка разрушится, и наступит менструация.

Мышцы стенки матки играют очевидную роль во время родов, но на протяжении предшествующих девяти месяцев им приходится растягиваться и расслабляться. Это позволяет увеличивать размер полости, чтобы в ней помещался растущий плод, который в итоге превратится в младенца. Как же маленькая раковина может так легко стать баскетбольным мячом? А затем, после родов, вернуться, пусть и не совсем к прежнему размеру, но уж точно стать не больше теннисного мяча? Это лишь одно из многочисленных чудес беременности.

Другое чудо состоит в том, что организм матери допускает вторжение растущего эмбриона — по сути, инородное тело. В любых других обстоятельствах, если вы просто пересадите ткань от одного человека другому, иммунная система организма атакует и уничтожает ее. Вот почему хирургическая пересадка органов оказывается успешна лишь благодаря искусственному подавлению иммунитета путем приема специальных препаратов. Мне кажется удивительным, что организм матери почти никогда не отвергает эмбрион. Правда, к сожалению, бывают и исключения.

В верхней части матки фаллопиевы трубы выходят из центральной полости и устремляются к яичникам, но не по прямой линии, а по изящной кривой, словно повторяющей плавные изгибы скрипки. Эти трубки на самом деле не соединяются с яичниками. На их конце расположено множество маленьких отростков — окружая, они нависают над яичниками и, едва касаясь, словно поглаживают их. Изнутри фаллопиевы трубы и их отростки покрыты крошечными ресничками, которые перемещают яйцеклетку, высвобожденную яичниками, в фаллопиевы трубы. Вся эта система может показаться не особо надежной, но количество рождаемых ежегодно детей указывает на то, что чаще всего она успешно справляется со своей задачей. Впрочем, не всегда. Высвобожденные яйцеклетки могут так и не попасть в фаллопиеву трубу и угодить в брюшную полость, где они, подобно неиспользованным сперматозоидом, усваиваются и перерабатываются организмом.

Если сперматозоид окажется особенно шустрым или яйцеклетка задержится, ее оплодотворение может случиться еще до того, как она попадет в фаллопиеву трубу. В таком случае она просто продолжит свой путь и в итоге попадет на гостеприимную стенку матки. Иногда она может заблудиться, и тогда оплодотворенная яйцеклетка чаще всего все так же растворяется посреди брюшной полости. В очень редком же случае оплодотворенная яйцеклетка может вызвать достаточно сильную стимуляцию слизистой оболочки брюшины, яичника или даже кишечника, чтобы там образовались кровеносные сосуды, способные обеспечить ее необходимым количеством кислорода и питательных веществ. Беременность, таким образом, продолжается, хотя обычно и недолго, в крайне негостеприимном месте для растущего плода, угрожая жизни матери.

Чуть чаще оплодотворенная яйцеклетка застревает в самой фаллопиевой трубе, начиная там деление. Когда развитие плода происходит за пределами матки, такие беременности называют внематочными, и они очень быстро рискуют превратиться в серьезную проблему для матери. К счастью, в развитых странах их теперь довольно быстро диагностируют и устраняют, но во многих уголках мира подобная ошибка природы до сих пор может привести к смерти матери от кровопотери.

Яичники расположены слева и справа от верхней части матки, прямо на границе брюшной полости. Слово «полость» может вызвать ассоциацию с обширным пустым пространством, на самом же деле это совсем не так — она больше похожа на чемодан, под завязку забитый органами, мышцами, нервами и кровеносными сосудами. Ну и, конечно, десять метров кишечника тоже нужно куда-то уместить. Не считая пятнадцати сантиметров сверху и снизу, он весь располагается здесь. Один из существенных недостатков того, что яичники находятся внутри этого набитого чемодана, заключается в том, что рак яичников, этот тихий убийца пожилых женщин, способен, оставаясь незамеченным, разрастаться, беспрепятственно распространяясь по всей брюшной полости, откуда уже может быстро разойтись и по всему организму.

Подобно тому, как яичники хранят в себе яйцеклетки, яички служат хранилищем сперматозоидов. Они даже называются почти одинаково, правда, на этом сходство заканчивается. Женщина не способна вырабатывать новые яйцеклетки — она рождается с их пожизненным запасом, который постепенно скудеет. У плода женского пола количество яйцеклеток может достигать шести-семи миллионов, но к моменту рождения их остается всего миллион. Когда заканчивается половое созревание, их количество сокращается еще до четверти миллиона. И они могут ждать сорок, а порой и больше лет, прежде чем будут высвобождены. В то время как яички продолжают вырабатывать сперматозоиды на протяжении всей долгой репродуктивной жизни мужчины.

Каждая оставшаяся после полового созревания яйцеклетка окружена оболочкой, вместе с которой образует расположенный в яичнике фолликул. Вплоть до наступления менопаузы в ответ на колебания гормональных уровней примерно каждые 28 дней ровно в одном фолликуле созревает яйцеклетка. Когда она окончательно созревает, фолликул разрывается, высвобождая ее, чтобы она, даст бог, угодила в фаллопиеву трубу.

Яичники, в которых расположены эти драгоценные яйцеклетки, более красного цвета, чем матка, и размером они примерно с фундук. По мере старения женщины их поверхность становится все менее ровной. С каждым лопнувшим фолликулом они становится все более изрытыми шрамами — что, безусловно, совершенно не касалось относительно гладких, округлых яичников Амелии.

Судя по тому, как выглядела ее матка снаружи, она вряд ли была беременна.

У детективов вытянулись лица.

— Ну она не увеличена. А когда женщина беременна, ее матка становится как бы мягкой. В ней появляется много сосудов… Но давайте заглянем внутрь, — сказал я.

Я вскрыл матку. Невооруженным глазом точно не было видно плода. А в месте разреза, где он мог бы быть, отсутствовала типичная для беременности толстая сосудистая оболочка.

— Каким должен быть срок, чтобы ты мог что-то увидеть? — спросил инспектор.

— Зависит от того, как считать. Теоретически уже через несколько недель можно что-то обнаружить… Давайте попробуем выяснить, на каком этапе менструального цикла она была.

Я посмотрел на яичники. Один выглядел больше другого и был немного неровным. Когда я его вскрыл, внутри, словно огромная жемчужина, показался пузырь желтого цвета — желтое тело. Эта масса цвета яичного желтка заполняла собой более половины разрезанного участка. И правда, одна из самых удивительных вещей, которые можно увидеть в человеческом организме.

— Ах, — сказал я.

Все детективы перевели взгляд с Амелии на меня.

Примерно девятнадцатью днями ранее это желтое тело было лишь мутным фолликулом, готовым лопнуть и высвободить яйцеклетку. Вскоре после того, как яйцеклетка покинула его, он надулся и стал ярко-золотым, превратившись во временную железу внутренней секреции. Этот характерный желтый оттенок можно встретить еще лишь в одном месте — внутри надпочечников, где тоже вырабатываются гормоны. Он образуется за счет каротина, поступающего в организм вместе с пищей, — его много в моркови, помидорах и кабачках.

В нашем случае никакой сперматозоид не оплодотворил высвободившуюся яйцеклетку. Желтому телу не пришлось брать на себя роль няньки и выделять гормоны для поддержания беременности на начальной стадии. Оно выполняет эту функцию до тех пор, пока плацента не станет достаточно большой, чтобы самой начать вырабатывать гормоны и заботиться о плоде. Если же зачатия не происходит, желтое тело постепенно тускнеет, превращаясь в маленькую серую безработную няньку. Внутренняя оболочка матки отделяется, происходит менструация, и цикл начинается заново.

— Не думаю, что она могла быть беременной, — заключил я. — Судя по этому эффектному желтому цвету, последняя высвобожденная яйцеклетка Амелии осталась неоплодотворенной, так что у нее, скорее всего, только что закончились месячные и начинался новый цикл.

— Но вы же проверите, был ли у них секс, прежде чем она умерла? — спросил инспектор.

— Ага. Я взял мазок влагалища — в лаборатории скажут, есть ли там следы спермы.

Я не дал ему ничего, что подтверждало бы его теорию, но он каким-то образом окончательно в этом себя убедил.

— Да, — сказал он решительно. — Это точно убийство и самоубийство.

— Это было бы крайне необычно для их возрастной группы, — заметил я. — Обычно такое случается у людей среднего возраста.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

— Когда они умерли? — спросил он.

Не успел я дать ответ, как он сделал это за меня.

— Понятно, что первой не стало ее. Но сколько, по-твоему, прошло, прежде чем он покончил с собой?

Как всегда, с этим было непросто. Уже был вечер субботы, а пара, судя по всему, умерла вечером в пятницу. Выяснить точное время смерти сутки спустя было вряд ли возможно.

— Я займусь этим, — сказал я ему.

Что и сделал, вернувшись домой и вооружившись формулами и таблицами. Только вот прийти к каким-либо удовлетворительным выводам мне так и не удалось. Сколько бы я ни жевал карандаш и ни чесал голову, результат был именно таким, каким я и подозревал: они умерли в период с девяти вечера пятницы до девяти утра субботы. Точнее сказать было никак нельзя.

Анализы крови показали, что уровень насыщения угарным газом крови Амелии составлял 58 %.

Как я и предполагал, она умерла от отравления, вне всякого сомнения, вызванного тем злосчастным мангалом, занесенным в палатку, судя по всему, еще теплым, с тлеющими углями.

Разумеется, не было никаких шансов узнать наверняка, действительно ли Джею, как полагала полиция, сообщили о расставании, из-за чего он решил подстроить смерть Амелии. Полиция тем временем с нетерпением ждала результатов анализов: чем ниже у него оказался бы уровень насыщения угарным газом, тем больше они убедились бы в своей теории. На самом деле им хотелось, чтобы этот уровень оказался нулевым — это указывало бы на то, что он оставил Амелию в палатке наедине с мангалом, в то время как сам там почти не был.

Результаты Джея пришли на следующее утро: его уровень угарного газа составлял 29 %. Я был вынужден признать, что для двух молодых и здоровых людей, одновременно подвергшихся одинаковому воздействию, разница была весьма существенной. Вместе с тем Джей провел какое-то время на свежем воздухе, пока шел к утесу, Амелия же осталась в палатке и умерла. Объяснение было весьма тривиальным.

Лично я не особо верил в теорию полиции о том, что Амелию убили. Конечно, семнадцатилетние парни порой убивают, и уж точно убивают их самих, только вот обычно это случается в приступе неконтролируемой ярости или страсти либо же по требованию банды, в которой они состоят. Я просто не мог себе представить, чтобы подросток убил свою девушку столь необычным, спланированным, хладнокровным способом. Гораздо более вероятным казалось то, что пара попросту не знала о смертельной опасности неостывшего мангала, чем то, что один из них использовал его в качестве орудия убийства.

Позже выяснилась одна любопытная деталь: не все окурки, найденные на вершине утеса, принадлежали Джею. На них была найдена и ДНК Амелии. Более того, токсикологический анализ подтвердил присутствие в двух окурках следов не только никотина, но и марихуаны.

Я предположил, что пара обнаружила это местечко на вершине утеса гораздо раньше и они выкурили там несколько косяков. Вечером, ничего не подозревая, они забрали мангал в палатку, чтобы согреться. Я решил, что Джей проснулся, возможно, с раскалывающейся головой, тошнотой и в дезориентации. У него начались рвотные позывы, вот он и вышел наружу. Возможно, он решил, что виной всему то, что они ели, ну или марихуана, которую курили. Вряд ли он понял, что Амелия мертва. Скорее всего, просто решил, что она крепко спит. Как бы то ни было, он зачем-то вернулся в полной темноте к утесу. Оказавшись там, возможно, он и правда спрыгнул, но куда более вероятно, что просто сорвался с края.

Подростков вечно тянет ко всему неизведанному. Им так и хочется вырваться из-под родительского крыла, поставить под сомнения их правила, убеждения и авторитет, и они нередко ошибочно полагают, что незнакомые люди будут такими же заботливыми, как родные, или такими же жестокими и безразличными, как они. Им так и хочется попробовать все, чем стращали родители. Подростковые смерти, хоть и случаются не так часто, отражают эту потребность к познанию и независимости. По статистике, несчастные случаи и самоубийства фиксируются куда чаще, чем другие виды смерти в этой возрастной группе. Сейчас самоубийства стали главной причиной смерти людей до двадцати пяти лет. Число самоубийств неуклонно растет как среди мужчин, так и среди женщин, но мужчины по-прежнему расправляются с собой гораздо чаще. Вместе с тем с 2012 года уровень самоубийств среди молодых девушек практически удвоился.

Таким образом, если отталкиваться только от статистики, можно было предположить, что Амелия столкнула Джея с обрыва, когда он плохо держался на ногах из-за марихуаны, после чего вернулась в палатку, чтобы свести счеты с жизнью, надышавшись угарным газом. Никто даже не подумал об этом сценарии, хотя он был не менее вероятен, чем версия полиции. Из этого можно сделать вывод, что не стоит строить теории, основываясь на статистике смертности.

На суде[23] коронер выслушал меня, полицию и убитых горем родных обоих подростков. Он сказал, что для заключения, что Джей покончил с собой, недостаточно доказательств: совершенно непонятно, спрыгнул он, упал, или, может, его и вовсе столкнули. Он вынес открытый вердикт.

Коронер должен был принять решение и о том, насколько вероятно, что Джей действительно убил Амелию с помощью непотушенного мангала. Или же что она убила себя. Или же что ее смерть была несчастным случаем. Наверное, родители Джея надеялись, что он вынесет вердикт, что ее смерть стала трагической случайностью, тем самым положив конец газетным спекуляциям о виновности их сына. Сидя в суде, я вспомнил, что он был единственным ребенком в семье, и старался не вздрагивать от вида их бледных, как стена, лиц с ввалившимися глазами. Равно как и от болезненного вида родителей Амелии, державших друг друга за руки, пока я давал показания. Когда суд подошел к концу, они все остались разочарованы. Насчет Амелии коронер тоже вынес открытый вердикт.

Он, может, и не поставил точку, которая им так была нужна, и не положил конец бесконечным домыслам, но официально подтвердил горькую правду: порой мы просто не в состоянии установить, что именно произошло.

А затем — солдат,

Чья речь всегда проклятьями полна,

Обросший бородой, как леопард,

Ревнивый к чести, забияка в ссоре,

Готовый славу бренную искать

Хоть в пушечном жерле.

Глава 7

Один из полицейских сообщил для протокола, что лежавшего в секционной молодого человека звали Эндрю Стайлер.

Другой добавил, что Эндрю было 24 года.

— Кем он работал? — спросил я у них.

Обычно мне выпадает возможность задать этот вопрос до начала вскрытия. Полиция вводит меня в курс дела в комнате для персонала либо в относительном комфорте комнаты для родственников покойного, если она свободна. Здесь можно понаблюдать за кружащими в аквариуме рыбками, потягивая чай вприкуску с печеньем.

Сегодня же полицейские припозднились, и им не терпелось как можно скорее приступить к делу. Мы переоделись и направились прямиком в секционную, в то время как о покойном мне было известно только то, что он свалился со стены и ударился головой.

Он лежал перед нами вверх лицом. Гладко выбрит и, судя по стрижке, он заботился о волосах, но на лбу и щеке была сильная ссадина. Я внимательно изучал его, пока вокруг крутился фотограф. На долю секунды вспышка странным образом отразилась от стен, металлических поверхностей, тела и даже наших лиц.

— Теперь голову?

Он только что сфотографировал все тело и хорошо знал свое дело. Ему было очевидно, что причиной смерти стала травма головы: помимо ссадины на лице, виднелась кровь на шее, еще больше явно вытекло из уха Эндрю на его темные волосы.

Я сказал:

— Давайте сначала хорошенько его осмотрим.

Внимательно изучив тело снаружи, можно получить не меньше полезной информации, чем по внутренностям.

Да, у него определенно была травма головы, но она никуда не денется. Когда думаешь, что знаешь причину смерти и сразу же переходишь к ней, можно запросто упустить что-то существенное. Очень важно внимательно осмотреть все тело целиком, начиная как можно дальше от предполагаемой причины смерти. Вот я и начал с ног Эндрю. Внимательно их осмотрев, я направил взгляд выше в поисках синяков, ссадин и, возможно, следов борьбы или драки — в общем, всего, что могло бы поведать о случившемся.

Его руки были ободраны: видимо, он пытался смягчить падение и защитить голову. Других явных повреждений не наблюдалось. Тем не менее интуиция и опыт подсказывали, что с ним было что-то не так. Но что именно?

Я перевернул его. Плечи были в синяках: видимо, он ударился головой о твердую поверхность, а потом отскочил на них. Причем было очевидно, что он упал спиной, на затылок — на это указывали отек, кровь и ссадина в этом месте.

Я все поглядывал на остальное тело. Его ноги на первый взгляд выглядели вполне нормальными, но, присмотревшись, я обнаружил, что они отличаются друг от друга.

Помощник коронера закончила просматривать свои записи и теперь могла ответить на мой вопрос.

— Вроде, он что-то делал в центре. Написано, что работал на Вагнеров. Чем они занимаются?

— Страховкой, — сказал один из детективов.

Я снова перевернул тело Эндрю, фотограф отстранился, и все придвинулись ближе. Я обратил внимание на его волосы. Должно быть, челка то и дело падала ему на глаза, когда он был жив.

— Так что же нам о нем известно? — спросил я.

— Э-э… недавно женился, дома маленький ребенок, а вчера встречался с друзьями…

— Ах, друзья, — сказал я.

Друзья на удивление быстро могут друг на друга обозлиться, причем в определенных обстоятельствах даже лучшие.

— И еще с братом, — добавил детектив-констебль.

— Ах, братья, — сказал я.

Братья тоже могут обозлиться.

— У них одна компания на двоих, между ними лишь год разницы, — сказал инспектор.

— Это брат его толкнул, — любезно пояснил детектив-констебль.

Повисла тишина. Инспектор пристально на него посмотрел и сглотнул.

— Предположительно, — подчеркнул он.

Ненавижу, когда мне обрывками рассказывают предысторию. Было бы куда продуктивнее, если бы мы предварительно собрались за чашкой чая, чтобы я мог получить всю информацию по делу и задать все интересующие вопросы.

— Значит, все-таки известно, что именно произошло?

Слово взял детектив-сержант:

— Ну эти двое вроде как из очень амбициозной семьи. Оба преуспели в спорте, только вот младший начал постепенно затмевать Эндрю, о чем постоянно ему напоминал. Он подначивал его, потому что Эндрю исключили из футбольной команды, за которую оба играли. А еще он говорил ему, что тот стал пустым местом после того, как у него появился ребенок, что-то в этом духе. Никто не слышал, что он на это ответил, но, что бы то ни было, его брата это крайне разозлило. Он сказал…

Сержант так долго копался, что инспектор достал собственные записи и сам зачитал цитату монотонным голосом. Актер из него был явно никудышный: «Так и хочется тебя убить. Всегда этого хотелось».

Никогда не говорите этого. Особенно если планируете чье-то убийство. Но даже если и не планируете, эти слова однажды могут обернуться для вас многочисленными неприятными вопросами.

Сержант продолжил:

— Судя по всему, младший брат недавно занялся паркуром…

Словно по команде все присутствующие фыркнули. Все, за исключением Эндрю, конечно, ну еще и меня.

— Вы сказали «парковкой»? — спросил я.

— Паркуром. Это вид спорта. Есть несколько девчонок, но в основном парни. Они начинают бежать и больше не останавливаются, что бы ни встретилось у них на пути. Они не любят оббегать препятствия, поэтому перепрыгивают, бегут прямо по ним, спрыгивают с них…

— Я бы попробовала, будь я лет на двадцать младше и раз в десять спортивнее, — призналась помощник коронера. — Они ни на секунду не останавливаются, чтобы обдумать, что делать дальше. Выглядит очень эффектно.

— Ага, пока не сдохнут.

Я все еще осматривал Эндрю, но теперь поднял голову. Никогда об этом не слышал.

— Они забираются на стены, деревья, да на что угодно. Проходят по карнизам, скачут с одного столба на другой, перепрыгивают заборы…

— Они забираются на крышу высотки на Риджент-стрит и прыгают с одного дома на другой. Не успеешь сообразить, как они уже в Грин-парке. Некоторые из них, наверное, целое состояние сколотили на своих видео на YouTube.

Я спросил:

— Это типа какого-то забега?

Они покачали головами:

— Скорее боевое искусство. Те, кто всерьез этим увлекается, много тренируются.

— Такие, поди, не калечатся?

— На самом деле и такое бывает, — сказал инспектор. — Конечно, они очень ловкие, но все допускают ошибки.

— Самая большая беда — с дилетантами, — добавила помощник коронера. — Выпьют пива и исполняют…

Я сделал разрез сверху на правом бедре Эндрю, чтобы взять кровь из бедренной артерии и отправить на токсикологический анализ. Вскоре он даст знать, что именно парень употреблял перед смертью. Алкоголь в крови — очень частый спутник смерти, причем в случае насильственной смерти не только у жертвы, но и у убийцы.

— Что они носят, когда занимаются своим паркуром? — спросил я.

Медики срезали большую часть одежды Эндрю, пытаясь его реанимировать, но, когда его привезли сюда, на нем были лишь оставшиеся от делового костюма лохмотья.

— Всякие спортивные штуки, — сошлись все во мнении. — Уж точно не костюмы.

— Значит, вы хотите сказать, что парень, работавший в страховой, выпил с приятелями, среди которых был его брат, и они все решили заняться этим паркуром…

Детектив-сержант кивнул:

— Ага, младший увлекся паркуром и, держу пари, решил похвастаться, чтобы принизить брата.

— Ага, они только и делали, что подначивали друг друга, судя по всему, страсти там накалились, — добавил инспектор.

— И они, значит, шли вдоль стены…

— Бежали.

— Какой высоты она была?

— Метра два, наверное, а то и меньше.

— Они поднялись по ступенькам на крышу гаража, потом забрались на эту стену. Для паркурщиков вообще раз плюнуть. А потом они побежали по стене: сад с одной стороны, тротуар — с другой.

— И вы хотите сказать, что младший брат столкнул Эндрю со стены?

— Так утверждают как минимум трое свидетелей.

Я сомневался, что показания кучки пьяных парней будут иметь какой-либо вес в суде.

— А еще, — добавил инспектор, — за ними из окна спальни наблюдала одна женщина: они забрались на стену ее соседей. И она уверена, что видела, как тот, что был сзади, толкнул того, что спереди.

Сержант сказал:

— Брат не отрицает, что касался Эндрю. Только он говорит, — тут его тон стал насмешливым, — что пытался его удержать.

Молодой детектив-констебль уже все для себя решил.

— Ага. Точняк. — Его голос был пропитан сарказмом.

— Значит, вы хотите повесить на брата неумышленное убийство? — спросил я.

— Или, — ответил инспектор, — что похуже.

Убийство при подобных обстоятельствах казалось слишком серьезным обвинением. Мне стало жалко младшего брата. Может, он и правда толкнул Эндрю, желая скинуть его на землю, но это совсем не то же самое, что пытаться убить его, повалив головой на асфальт.

— И как там сейчас брат? — поинтересовался я.

— Безутешен, — ответил детектив-констебль.

— Раскаивается? — спросил инспектор.

— Он еще до этого не дошел — продолжает уверять, что ничего плохого не сделал.

Я сказал:

— Если Эндрю выпил, вряд ли он уверенно стоял на ногах. Обвинение в таком случае будет не так просто выдвинуть.

Инспектор покачал головой:

— На самом деле он был трезвым. По словам всех парней, Эндрю завязал с выпивкой, как только стал семейным человеком. Так что младший брат, само собой, поддразнивал его и поэтому поводу.

По крайней мере, в случае с Эндрю мы знали, что они не поделили. Зачастую причину ссоры, обернувшейся смертью одного из участников, так и не удается толком установить: все иррациональные доводы, мелкие обиды и нелепые оправдания попросту меркнут на фоне ужаса человеческой смерти.

Я предупредил их:

— Если вы рассчитываете, что я смогу сказать, сам он упал или его толкнули, придется вас, наверное, разочаровать. Если, конечно, его не толкнули с такой силой, что остались указывающие на это синяки.

Только вот я уже знал, что никаких необъяснимых травм на его теле не было. Порой следы могут появиться спустя несколько дней после смерти, поэтому, ни на что особо не рассчитывая, я решил через день-другой провести повторный осмотр. Вскрывая тело, я тоже не ожидал найти внутри что-либо, что могло пролить свет на природу его смерти.

Страницы: «« « 12345678 » »»