Город лестниц Беннетт Роберт

– Никто точно не знает. Может, она просто была не расположена к общению с другими Божествами. А может, в чем-то с ними не соглашалась. А может, не пожелала принимать участие в Великой Экспансии – когда Континент завоевал практически весь мир. Так или иначе, из летописей и хроник она исчезла: последний раз с Олвос говорили в 775 году.

– Одну секундочку, – вскидывается Мулагеш. – Это что же получается – все эти годы все были в курсе, что одно из Божеств вполне себе могло остаться в живых? Я-то думала, кадж их всех поубивал!

– Да, но давайте припомним, чему нас учили. Припомним, кого именно и когда он убил.

И Шара принимается загибать пальцы:

– Вуртью он убил в Сайпуре, в Ночь Красных Песков. Таалавраса и Аханас – во время высадки на Континент. А Жугова он убил в Мирграде. Когда и кто вам сказал, что Олвос тоже была убита? Или Колкан, если уж на то пошло?

– Но… но все сходятся на том, что после вторжения каджа исторические источники становятся очень путаными, – говорит Мулагеш. – И никто не может сказать с уверенностью, что там происходило. Он вполне мог и Олвос, и… как его… Колкана убить, разве нет?

– Отчасти это так. Наши сведения об этом периоде обрывочны. Мы знаем, что кадж применил свое оружие против Божеств – причем мы не знаем, что это было за оружие, – и боги исчезли. Но это совершенно не гарантирует, что они исчезли навсегда и не существуют в настоящее время. Некоторые чудеса прекрасно работают и по сю пору. Несмотря на все наши усилия, божественное начало не покинуло Континент. Наши хроники крайне неточно описывают даже известные события: так, к примеру, он убил Жугова только через три года – целых три года! – после взятия Мирграда. В общедоступной литературе никогда не упоминается этот факт.

– Я этого не знал, – пугается Питри. – Я думал, Жугова казнили во время Великой Чистки! Меня так в школе учили!

– Это потому, что никто не хочет вспоминать, как долго Жугов скрывался! – поясняет Шара. – Ведь в таком случае кадж не выглядит всесильным героем. Жугов не вступал в бой и не нападал на армию каджа – он просто спрятался. Но тот не отступал. Или понимал, что нужно сначала сломить дух врага – в таком случае можно победить его тело. Вот почему он начал Чистку.

Шара давит чеснок лезвием ножа, режет на кубики и бросает к луку.

– Великая Чистка была совсем не такой, как ее описывают в сайпурских учебниках истории. Ее любят изображать эдаким торжеством праведности и справедливости, но… Словом, божественных существ на Континенте не уничтожили разом и бескровно оружием каджа. Их не прогнали обратно на небеса или в море.

– Тогда… что же случилось? – тихо спрашивает Питри.

– Их выволакивали из домов, – отвечает Шара. И смотрит на рукоять ножа – она масляная и скользкая. – Их гнали толпами по улицам, как животных. И убивали так же – как животных на бойне. Младших Божеств, в отличие от их создателей, можно убить обычным оружием.

Сигруд зло ухмыляется – видно, с удовольствием припоминая какой-то жестокий бой.

– В Мирграде, к примеру, есть несколько массовых захоронений, – продолжает Шара. – Кто знает, чьи кости мы увидим, если потревожим их? Изящные крылья гитир, крылатых пони Аханас? Фаланги пальцев ховтарика, двадцатипалого арфиста из дворцов Таалавраса? Противоестественно соединенные кости мховоста, человека-на-шарнирах? Жугов держал таких страшилищ для собственного развлечения… Это если, конечно, кадж с солдатами не истолкли их всех в труху… а я, если честно, полагаю, что так и было. Возможно, они считали, что поступают справедливо. Разве сайпурцы не жили веками под пятой этих существ? Разве не были они жуткими чудовищами? Но один солдат писал, что из пылающих костров доносились крики боли, и некоторые из этих существ выглядели и вели себя как дети и умоляли о милости. Но их – не помиловали.

Мулагеш молчит. Дым от ее сигариллы истончился до жидкой струйки. Сигруд водит пальцем по клинку своего черного кинжала.

Шара проверяет, как там рис – тот вымачивается в курином бульоне. Потом она пробует темный и густой соус. Принюхавшись, добавляет чесноку.

– Когда Чистка закончилась, Жугов вышел к ним. Он скрывался, как рассказывали, в оконном стекле – что именно это значит, я не могу сказать. Опять-таки – я знаю лишь то, что написано в хрониках. Жугов отправил гонца непосредственно к каджу и попросил о встрече. Наедине. К великому удивлению своих помощников, кадж согласился. Возможно, кадж обладал даром предвидения: ибо, когда он встретился с последним остававшимся с живых Божеством, Жугов, по единогласному свидетельству летописцев, никакой угрозы уже не представлял. Он сотрясался от неконтролируемых рыданий и оплакивал смерть и разрушения в городах Континента.

– В Сайпур бы съездил, посмотрел на то, что с нами делали, – с горечью выговаривает Мулагеш. – Глядишь, и рыдал бы поменьше.

– Возможно. Так вот они встретились с глазу на глаз в заброшенном храме. Точнее, в его развалинах. Хотя воспоминания помощников каджа не позволяют с уверенностью сказать, где именно эти руины находились. Или находятся. Они провели там большую часть ночи. Что они там друг другу сказали, никто не знает. Кадж долго не появлялся, и помощники уже опасались, что случилось непоправимое. А потом он вышел. Причем перед этим он собственными руками убил Жугова. Так вот, кадж вышел – и он был весь в слезах. Почему он плакал, никто не знает. Но подтвердил, что Жугов мертв.

Шара обтирает нож.

– После этой последней победы кадж стал мрачным и молчаливым, начал пить. Он умер от инфекции меньше чем четыре месяца спустя – похоже, он пал одной из первых жертв Великой Чумы.

Сигруд принюхивается, потирая нос. Похоже, такие истории его не очень-то интересуют. Мулагеш, напротив, ловит каждое слово.

– Значит, Жугов и был тем богом, которого убили последним.

Шара солит козлятину, затем бросает ее на сковородку к поджаривающимся овощам.

– Да. Следом пришли Чумные годы, и это было прямым следствием того, что божественная защита Континента пала вместе с последним Божеством. Поэтому мы можем быть уверены, что Жугов покинул этот мир.

Мулагеш задумчиво говорит:

– Странно это все как-то… вы перечисляете Божеств, словно подозреваемых в деле о краже имущества. Словно мы можем взять и выстроить их у стены, а потом привести жертву на очную ставку, чтобы она указала на преступника. Значит, подтверждена смерть – в смысле люди видели, как они умерли, – только Вуртьи, Таалавраса, Анахас и Жугова?

– Очень точно сформулировано, – кивает Шара.

– Остаются непосчитанными Олвос и Колкан.

– Да.

– Вы ничего не сказали по поводу Колкана.

– Совершенно верно. О его существовании нам известно довольно много. А вот как он умер… вот об этом никто на знает. Более того, мы даже думаем, что и на Континенте никто не располагает такими сведениями.

– Он тоже ушел, как Олвос? – спрашивает Питри.

Шара обтирает руки полотенцем:

– Нет. Он не ушел. Во всяком случае, мы так не думаем.

– Тогда что с ним случилось?

Шара смотрит на время. Через двадцать минут все будет готово.

– А вот это, – говорит она, усаживаясь на стул, – совершенно другая история.

* * *

– Колкан, как рассказывают, был богом правосудия. Богом порядка. Еще его называли Каменный человек, Тот, что обитает на Высотах, Далекий Пастырь. Он запечатлен во многих обликах, но самый распространенный – сидящий на горе человек, протягивающий обе руки ладонями вверх. Словно бы ждущий, что на эти ладони положат нечто, что нужно взвесить. Он взвешивает и судит. Изо всех шестерых он был самым активным – с другими и не сравнить. Жугов дурачил своих смертных адептов, морочил и забавлялся, превращая их в животных: в волков, но чаще всего в скворцов. А иногда и брюхатил их, причем независимо от пола – да, и до такого доходило…

Питри в буквальном смысле роняет челюсть. Шара продолжает:

– Таалаврас и Аханас занимались соответственно строительством и растительной жизнью, их интересовали великие свершения, и жизнь смертных волновала постольку-поскольку. Олвос, как вы знаете, и вовсе ушла из мира. Вуртья – та была, конечно, весьма активна и лично водила людей в набеги, а также предводительствовала армиями. Но никто из них даже близко не может сравниться с Колканом, которого дела смертных просто завораживали. По правде сказать, они были натуральным идефиксом Колкана.

Шара аккуратно переворачивает мясо, жир шипит и брызгается. Она быстро отдергивает руку, раскаленная капля масла пролетает мимо костяшек пальцев.

– Колкан просто хотел, чтобы его адепты вели правильную и упорядоченную жизнь. Заложив город Колкастан, он велел своим последователям приходить к нему с любыми вопросами и сомнениями, сказав, что он лично будет на них отвечать, судить людей и помогать им. И люди, надо сказать, весьма воодушевились этой идеей. В хрониках пишут об очередях длиной в пять, десять, пятнадцать миль. О том, как люди падали в обмороки, голодали, заболевали и теряли здоровье, пока ждали. Летописи, конечно, неточны, но считается, что Колкан в течение ста шестидесяти лет сидел на одном месте день и ночь и выслушивал все эти миллионы людей.

– Во имя всех морей… – бормочет потрясенная Мулагеш.

– Да, – кивает Шара. – Историки согласны в том, что это оказало определенное воздействие и на Колкана. Со временем он понял, что действует неэффективно. Поэтому он сказал, что время суда закончилось, вышел из своего храма и начал издавать эдикты – основываясь на том, что услышал за то время, пока сидел и судил.

Сигруд достает из кладовки ветчину. Садится, срезает своим черным кинжалом завиток идеальной толщины и принимается жевать, с отсутствующим видом строгая остальную часть свиной ноги.

– За два года Колкан успел издать тысячу двести эдиктов. С современной точки зрения, это натуральная авторитарная дичь, к тому же эти запреты донельзя произвольны: эдикты запрещали класть такой камень на эдакий, женщины не должны были заплетать волосы на такой-то манер, в это время дня можно говорить, а в это – молчать, это мясо можно вялить, а это нет… ну и так далее. Вы бы подумали: ну нет, нормальные люди этому воспротивятся, попытаются как-то освободиться… Но колкастани – не попытались. Они обрадовались этим правилам – всей тысяче и двумстам эдиктам. Потому что, если их Божество сказало, что они этих законов достойны – как же они будут их не достойны?

– Вы шутите… – слабо стонет Питри.

– Я абсолютно серьезна. Они искренне пытались исполнять все предписания, даже самые безумные. Но, естественно, никто из нас не совершенен, и полностью следовать правилам получалось лишь у немногих. Но сами-то эдикты считались абсолютно правильными – людям очень нравилось, что им говорят, как и что делать. Поэтому в какой-то момент Колкан решил, что дело в недостаточном стремлении следовать эдиктам.

Шара снимает крышку с кастрюли с рисом. От риса поднимаются клубы пара, очки ее мгновенно запотевают. Она отступает, снимает очки и протирает их.

– Так началась эпоха Установлений о наказаниях. Это был постоянно редактируемый документ, в котором фиксировалось, как нужно… мгм… стимулировать людей следовать законам. Со временем в них стала прослеживаться тенденция к… как бы это сказать?.. к истязанию плоти.

– Истязанию плоти?.. – эхом отзывается Мулагеш.

– Людей били плетьми. Клеймили. Подрезали сухожилия, ослепляли, а самым злостным преступникам отрубали конечности: так, например, вору отрубали правую руку. Но виновных никогда не убивали. Ибо Колкан постановил, что жизнь – священна. Даже он сам не мог нарушить собственного предписания. Одним из самых известных наказаний было применение так называемого Перста Колкана. Это такой круглый камушек, который при соприкосновении с плотью становится все тяжелее, одновременно раскаляясь. Палачи связывали жертв и клали Перст им на ногу. Или на живот. Или на грудь. Или…

Тут раздается отчаянный скрип кожи: правая, затянутая в перчатку рука Сигруда сжата в кулак, и этот кулак дрожит. Гигант намертво закусил чубук трубки, а черный нож глубоко вонзил в свиной окорок…

Шара откашливается.

– В общем, вы поняли, о чем речь, – говорит она. – Причем люди, которых наказывали, совершенно не возражали. И не сопротивлялись. Они приветствовали истязания, полагая себя справедливо приговоренными, и даже раболепно благодарили за них.

Со временем наказания Колкана стали очень суровыми. И странными. Он явно страдал навязчивыми идеями греховности всего плотского, а в особенности сексуальности. И хотел, чтобы о ней ничто не напоминало. Ирония судьбы в том, что избранный им метод репрессий странным образом знаком нам, сайпурцам. Ибо он запретил любое публичное упоминание всего относящегося к женскому полу и анатомии. Точно так же некоторые наши законы подвергают цензуре то, о чем можно говорить вслух.

– Что? – вскидывается Мулагеш. – Ну и ничего подобного! Это совсем не похоже на Светские Установления! Мы пытаемся запретить нечто действительно опасное!

– А вот Колкан считал, что нет ничего опасней сексуальности. Сайпурские историки не пришли к единому мнению, почему он решил цензурировать именно упоминание женского пола. Вопрос остается спорным, и дискуссии не утихают. Так или иначе, Колкан постановил, чтобы его клирики и святые заставили женщин ходить в общественных местах полностью закутанными, а также объявить вне закона любое упоминание женской анатомии и сексуальности – в любой форме. Это явление получило название «Искоренение несовершенств». Однако исполнение этого эдикта поставило последователей Колкана в двусмысленное положение, которое со стороны даже может показаться смешным: как сформулировать закон, ставящий вне закона нечто, что вы не можете назвать, даже в тексте закона? Поэтому законодатели изобрели расплывчатый термин «тайная женственность», под которым можно понимать что угодно, как вы догадываетесь. Поэтому законом можно было вертеть как угодно – и прощать, и приговаривать к суровым карам. Все зависело от судьи.

Шара разом припоминает холод тюремной камеры, тянущиеся к ней тени. И шепот парнишки: «Не пытайся завлечь меня своей тайной женственностью!»

– Ситуация все ухудшалась и ухудшалась. Колкан настоял, чтобы все его последователи – абсолютно все, а не только женщины – «не выставляли напоказ свою плоть» и отказывали себе в абсолютно всех плотских удовольствиях: в наслаждении пищей, питьем, прикосновении к обнаженной человеческой коже, даже в удобном ложе для сна, – ибо Колкан приказал всем адептам спать на каменных плитах. Физическое удовольствие отрицалось на корню. А наказания становились все чудовищнее: кастрация, клиторэктомия, жуткие по своей жестокости ампутации конечностей. И так далее.

Однако теперь на это все стали косо посматривать другие Божества. Они поддерживали отношения между собой – а некоторые даже вступали в любовную связь, – но старались не вмешиваться в дела друг друга. Однако Колкан стал навязывать свои пристрастия не только на своей территории. Так, он потребовал, чтобы в Мирграде приняли его взгляды на сексуальность, а ведь другие Божества спокойно относились к гомосексуальности и свободной любви. Теперь же все это оказалось вне закона. Жугов особенно противился новым законам, однако представления Колкана укоренились в Мирграде – и ими до сих пор руководствуются, несмотря на то что случилось потом. В конце концов Жугов убедил остальных Божеств, что надо с этим что-то делать.

– Делать что? – вздрогнула Мулагеш. – Только не говорите мне, что случилась вторая война, о которой у нас никто не знает.

– Нет, – качает головой Шара. – Войны не было. В 1442 году Колкан просто взял и исчез. Безо всяких объяснений.

В кухне повисло молчание.

– Это что же… он… просто… исчез? – спрашивает Питри.

– Да.

– Как оружие каджа? – спрашивает Мулагеш.

– Не совсем, – отвечает Шара. – Построенное Колканом никуда не делось. Колкастан остался стоять там, где стоял. Но кое-что изменилось: буквально за одну ночь все, кто пострадал от Колкановых истязаний, исцелились, причем полностью, у них даже руки-ноги отросли. Правда, те, кто умер, увы, не воскресли. Это странно само по себе, но еще удивительней то, что жертвы даже не могли припомнить, что им некогда нанесли увечья, – словно бы воспоминания о наказании стерли из их памяти.

– Но как… – И Сигруд закатывает единственный глаз, пытаясь сформулировать вопрос. – Откуда тогда ты знаешь, что их увечили?

Шара кивает:

– Хороший вопрос. Это заняло некоторое время, но сайпурским историкам удалось установить, что именно в 1442 году произошла большая путаница в исторических свидетельствах. Они выяснили – путем фронтального анализа всех записей, дневников и свидетельских показаний, – что в Колкастане и Мирграде исчезли все записи касательно устроенных по велению Колкана истязаний. Все записи за все годы, пока они продолжались. Мы знаем то, что знаем, благодаря текстам, сохранившимся в местах, удаленных от Колкастана и Мирграда. Они по каким-то причинам избежали зачистки.

– И вы полагаете, что это дело рук остальных четырех Божеств, – говорит Мулагеш.

– Да, я так полагаю. Особенно потому, что они после неожиданного исчезновения Колкана даже слова не проронили об этом. Нам не удалось найти ничего подобного на манифест или декларацию… Они просто его больше не упоминали. Словно бы он и не существовал никогда. Они отредактировали реальность. Точнее, переписали ее наново.

– А это… – выговаривает Мулагеш. – То есть… вы думаете, что в видении вам явилось… оно? Исчезнувшее Божество, а не мертвое?

Шара думает. А потом отвечает:

– Нет.

– Почему нет?

– Те, кто на нас напал, были одеты и разговаривали как колкастани самого традиционного толка. Но я читала свидетельства тех, кто общался с Божествами. То существо, что вступило со мной в контакт в тюремной камере, вело себя совсем не так. Оно даже не выражалось связно: это была какофония голосов и образов – словно бы со мной общались сразу несколько личностей в одной оболочке. Я не знаю, как это назвать. Даже Колкан должен был разговаривать не так путано и безумно, как то, что общалось со мной…

Все надолго замолкают. Сигруд тихонько отрыгивает.

– А что случилось… – тут он опять рыгает, – …с людьми?

– Людьми?

Он отмахивается:

– Ну этими… колкановскими людьми.

– А, ты об этом… А представляешь – ничего не произошло. Они так и продолжили заниматься всем этим без Колкана. Носили предписанные одежды, следовали заповедям – даже Установлениям о наказаниях, хотя не в такой мере, как прежде. У них сохранились смутные воспоминания о Колкане, а также его эдикты – вот они никуда не исчезли. И они делали то, что прежде. Конечно, все стало не настолько ужасно, как при Колкане, истязаний поубавилось, но в общем и целом их вера не изменилась. Последователи Колкана живут и в Колкастане, и в Мирграде до сих пор – как ты мог это заметить.

– Значит, скульптуры в салоне Вотрова вызвали такой скандал потому, – медленно выговаривает Мулагеш, – что какой-то сумасшедший бог объявил их неприличными три сотни лет назад?!

– Более или менее.

Шара смотрит на часы, потом на козлятину – жир почти весь вытопился. Она вылавливает мясо и дает соку стечь.

– Думаю, это как движение по инерции, – говорит она. – Разогнавшись, не остановишься.

На плиту падает жир и шипит, подобно обрушивающейся в море лаве.

* * *

Сигруд, Мулагеш и Питри наворачивают за обе щеки – ни дать ни взять оголодавшие беженцы. Тут и козлятина в карри, и мягкий белый рис, и жареные пирожки с овощной начинкой, дыня с ветчиной. Буквально через несколько минут от изящно сервированных Шарой блюд остаются обкусанные ошметки.

– Это… – Мулагеш неизящно икает, – …было великолепно. Я такого карри много лет уж не едала. Прям как дома. Где вы научились готовить?

– От другого агента.

Шара попивает чай, но к еде не притрагивается.

– Я как-то застряла в одном месте, операция затягивалась. Пришлось обходиться тем, что было в распоряжении.

Она откидывается на стуле и смотрит вверх. По каменному потолку тянутся полосы копоти. У них маслянистый отблеск – жирный след от всего, что тут жарили и парили…

– Вы абсолютно уверены, прямо абсолютно, без тени сомнения, что на Складе все было спокойно? Вот прямо ни единого происшествия?

– Ни одного, – с полным ртом сообщает Мулагеш. – Я буквально только что туда человечка отправила – чисто проверить. Но я знаю вот что: может, они и хотели бы напасть, да у них силенок не хватает.

– Почему вы так в этом уверены?

– Нападение на усадьбу Вотрова потребовало от них крайнего напряжения сил. Это не было отвлекающим маневром. По мне, так они от отчаяния туда полезли. Нет, на две подобные операции, да еще одновременные, их не хватит.

– И все равно мы усилим охрану Склада.

– Естественно.

– И внутреннюю, и наружную.

– Э-э-э-э… нет.

Мулагеш откашливается и обтирает рот:

– Внутри Склада никакой охраны у нас нет.

– Вообще нет?

– Вообще нет. Туда никто не заходит.

– Даже патрульные?

– Да я туда никого загнать не смогу, даже приказом. Шара, там жуть. И призраки. Не надо тревожить то, что там… сидит.

– А у вас есть список того, что лежит на Складе?

– Есть, конечно.

– И я не думаю… – медленно выговаривает Шара, – что он хранится в единственном экземпляре, правда? Хотя бы одна копия, да должна быть. Ведь Ефрем выносил список частями для изучения, наверняка у вас есть еще экземпляр – на всякий случай…

– Ну да, у нас их два – экземпляра в смысле. А вы почему спрашиваете?

– Я припоминаю вот что, – так же медленно говорит Шара. – Ирина Торская сказала мне, что она скопировала где-то сто страниц этого списка, прежде чем реставрационисты нашли там нужную вещь.

– И что?

– А то. Нам известно, что их заинтересовало то, что было на последних страницах из этих ста. А когда они нашли, что искали, – что-то, что должно было им помочь, они перестали искать. Это случилось, как считает Ирина, где-то в месяце Тува. Так что нам просто нужно просмотреть те части списка, что он изучал в этот период…

– …и мы поймем, что было нужно реставрационистам! Естественно! Твою мать, блестящая мысль!

– Увы, так мы не слишком сузим область поиска. Будем искать не иголку в стоге сена, а иголку в стоге поменьше. Ирина рассказывала мне о списке – там на каждой странице дюжина предметов перечислена. Так что нам предстоит изучить не несколько тысяч записей, а несколько сотен.

Мулагеш со вздохом опускает голову:

– Несколько сотен…

– Для начала – да, – говорит Шара. – А что до Ирины…

Тут она разворачивается к Сигруду.

– Мы ведем наблюдение, – говорит тот.

– Ты доверяешь людям, которых нанял?

– Я знаю, сколько мы им платим, – говорит он. – Это простая работа, проблем быть не должно. Ее отвели домой, как доложили. И оставили одну. Мы ведем наблюдение за квартирой.

– Ее нельзя упустить. Она может вывести нас на реставрационистов. И мы должны не выпускать Уиклова из поля зрения.

– Мы… – и Сигруд вытаскивает нож из свиной ноги, – ведем наблюдение.

Шара барабанит пальцами по чашке. Как там говорится? Сиди и думай, авось что-нибудь надумаешь.

– Если вы пьете чай только за работой, – говорит Мулагеш, – лучше перейти на кофе. Я так понимаю, что впереди у нас работы – невпроворот. Так вот кофе вставляет больше.

– Кофе освежает тело, – возражает Шара. – Чай освежает душу.

– Так на душе тяжело?

Шара решает промолчать в ответ.

– Вы что, так ничего и не попробуете? – жалобно говорит Питри. – Возьмите хоть кусочек, а то мы сейчас все съедим.

– Нам это все ни в жисть не съесть, – замечает Мулагеш.

– Хм… Нет, – качает головой Шара. В голове у нее плавает туман, в тумане ворочаются мысли…

– А почему? Разве вы не хотите есть?

– Дело не в этом. Просто так вышло, – говорит Шара, наливая себе еще чаю, – что вкус этих блюд слишком напоминает мне о доме. Если я хочу почувствовать на губах вкус родины – пусть это будет чай.

* * *

Деревянный ящик пришелся гробу точно по размеру – практически дюйм в дюйм. Интересно, это что же у них, целая индустрия по изготовлению ящиков для транспортировки гробов? Столько наших людей здесь умирает?

– Заколотить сейчас? – спрашивает бригадир.

Он и трое грузчиков не скрывают своего нетерпения.

– Подождите еще чуть-чуть, – тихо говорит Шара.

И проводит рукой по дереву гроба – лакированная сосна. Большинству сайпурцев не приходится рассчитывать на такое.

– Я бы хотела побыть здесь еще немного.

Бригадир мнется:

– Понимаете… Поезд на Аханастан отходит через час. Если опоздаем…

– …вычтут деньги из причитающейся вам суммы. Да. Я оплачу штраф в случае опоздания. Не волнуйтесь. Еще чуть-чуть. Хорошо?

Бригадир пожимает плечами, делает знак своим людям, и Шара остается одна в переулке за зданием посольства.

Проводы должны быть пышнее. Но обычно все происходит именно так. Оперативник в Джаврате. Бригадир шахтеров, которого они завербовали в Колкастане. Торговец из Жугостана, который ходил от дома к дому и продавал фотоаппараты – ну и делал снимки жильцов, естественно, исключительно для рекламы своей продукции… Никого из них она не проводила в последний путь как подобало. И они до сих пор неприкаянно бродят у нее в голове – как некогда при жизни.

«Если бы я могла поехать с тобой, – говорит она гробу, – чтобы прийти на похороны, – я бы поехала».

И Шара вспоминает их первую встречу в Аханастане, свою радость: надо же, он совсем такой, как она себе представляла! Стильно одетый, с искрящимися умом глазами! После дня занятий он позволил себе восхититься ее начитанностью: «В каком университете вы учились? Простите, но я почему-то не знаком с вашими публикациями…» А когда она сказала ему, что ее не публиковали и никогда не опубликуют и что ее работа по своему характеру весьма и весьма далека от академической, он помолчал, подумал, а потом спросил:

– Простите, но я должен задать этот вопрос. Вы ведь… мгм… вы ведь та самая Ашара Комайд, да? Все как-то тушуются и не хотят говорить правду, но ведь… все из-за той истории, да?

Шара бледно улыбнулась и с неохотой кивнула.

– Гонджеш и Ашадра – ваши родители?

Она внутренне сжалась, но снова кивнула.

Он снова помолчал.

– Понимаете… я их знал. Шапочное знакомство, конечно… Но мы были знакомы. Еще давно, во времена реформ. Вы знали это.

Шара тихонько пискнула:

– Да.

– Они были гораздо более активными участниками движения, чем я. Я довольствовался кабинетной работой, письма писал, статьи. А они – о, они действительно заходили в трущобы, ездили в пораженные чумой края. Разворачивали полевые госпитали, оказывали медицинскую помощь… Думаю, они прекрасно осознавали, что это опасно – чума ведь была такой заразной… но все равно ходили. И ездили. А я… я часто думаю, что я – трус. По сравнению с ними – трус. Ученый, замкнувшийся в башне из слоновой кости.

– Я так не думаю, – быстро ответила Шара.

– Почему?

– Я думаю, что вы… вы изменили историю. Вы изменили историю именно тогда, когда это было нужно.

Он немного посуровел лицом, услышав это:

– Изменил? О нет, госпожа Комайд, я ничего не изменял. Я просто рассказал то, что считал правдой. Я вообще считаю, что историки должны быть хранителями правды. Мы должны рассказывать о событиях все без утайки – честно. Не искажая факты. Это самое большое благо, которое мы можем принести. И, как служащая Министерства, вы должны спросить себя: какая правда вам ближе?

И после этого он как-то отстранился, словно бы учуял, что она – существо с совершенно другими ценностями. И что цели у нее и мировоззрение другие. Что им не по пути, и они не сойдутся во взглядах рано или поздно. И Шара хотела сказать: «Пожалуйста, нет, нет, не отвергайте меня – я такой же историк, как и вы. Я тоже взыскую истины».

Но она не могла это сказать, ибо в сердце своем знала, что это ложь.

Я знавала много людей, обладавших некоторыми привилегиями. И все они, все до единого, старались выжать из них максимум. То же самое можно сказать о воззрениях, политических партиях, финансовой системе, власти – все они основаны на беззастенчивом использовании привилегий.

Государства, на мой взгляд, устроены не для того, чтобы поддерживать привилегии граждан. Наоборот, они суть механизм, их ограничивающий: другими словами – государство решает, кого не стоит приглашать к столу.

К сожалению, люди часто позволяют предрассудкам, обидам и суевериям влиять на решения по ограничению привилегий, в то время как наиболее эффективным было бы принимать их вполне хладнокровно.

Министр иностранных дел Винья Комайд.

Из письма премьер-министру. 1688 г.

Еще одно зимнее утро. Шара открывает дверь и выходит во двор. Охранник, по самые глаза укутанный в меха, оборачивается к ней и докладывает:

– Он у главных ворот, мы не пустили его внутрь, потому что…

– Все в порядке, – говорит Шара.

И идет через двор. Ветви деревьев склоняются под тяжестью наледи, похожей на черное стекло, трещины стен искрятся жемчужно-белым – видно, ночью ударил морозец, иней совсем свежий. Шара держит в руке кружку с кофе, та оставляет в воздухе реку пара, похожую на пенный след корабля. Интересно, что днем все воспринимается совершенно иначе – все такое чистое, холодное и блестящее. Совсем не похоже на вчерашнюю ночь, когда Уиклов гавкал на нее через решетку, подобно сторожевому псу…

Ворота со скрежетом раздвигаются. На подъездной дорожке стоит мальчишка, в высоко поднятой руке его – серебряный поднос. На парнишке ливрея, но, похоже, ему пришлось прогуляться – под носом замерзли сопли. Еще его трясет от холода, поэтому непонятно, улыбается он или просто лицо от озноба перекосило.

– П-посол Тивани?

– Кто вы?

– У м-меня д-для вас… з-записка.

И он протягивает ей серебряный поднос. В центре лежит белая карточка.

Шара подцепляет ее непослушными от мороза пальцами и, щурясь, читает:

ЕГО ЭМИНЕНЦИЯ ВОХАННЕС ВОТРОВ

ОТЕЦ ГОРОДА В СОВЕТЕ 14, 15, 16 СОЗЫВА

ПРИГЛАШАЕТ ВАС НА ЧУДЕСНУЮ ВЕЧЕРИНКУ

СЕГОДНЯ

В КЛУБЕ ГОШТО К-СОЛДА В 7.30

БУДЕТ ВЕСЕЛО ПРИХОДИТЕ

Шара сминает карточку.

– Спасибо, – говорит она и отбрасывает комок бумаги.

Надо же, как не везет-то… Ведь она обещала Винье не заглядывать туда. Что же делать…

– Из-звините, госпожа… – мямлит мальчишка. – Извините, что отвлекаю, но м-могу я идти?

Шара окидывает посланца суровым взглядом, затем пихает ему в руку кружку с кофе:

– Держи. Это тебе пригодится больше, чем мне.

Мальчишка плетется прочь. Шара разворачивается и быстро идет к дверям посольства.

На соседней улице заходится в плаче ребенок: дети играли в снежки, и снаряды последнего залпа содержали в себе больше льда, чем снега. Тротуары ощетиниваются негодующе поднятыми пальчиками, звенят сердитые крики: «Это нечестно! Нечестно!»

* * *

Дверь клуба «Гошток-Солда» открывается, и Шара наталкивается на непроницаемую стену дыма. Причем лакеи совершенно ее не замечают и жестами приглашают внутрь, словно бы густая завеса тумана – это именно то, что должен видеть гость. С улицы задувает ветер, раздирает дым на полосы, тот расползается нитями, и Шара наконец может разглядеть подрагивающие огоньки свечей, отблески света на покрытых жиром вилках, хохочущие лица мужчин.

Потом в нос ей бьет застарелая табачная вонь, и она чуть не вылетает обратно на улицу.

Потом глаза привыкают: дым не такой густой, как вначале показалось, но потолка все равно не видно, люстры и лампы, казалось, свисают прямо с небесного свода. Метрдотель сердито, не скрывая удивления, смотрит на нее и просит назвать имя пригласившего лица – действительно, что еще взять с сайпурки, не удостоверение же члена клуба ей предъявлять…