Город лестниц Беннетт Роберт

Воханнес почти на минуту застывает с отсутствующим взглядом. И только потом осознает, что ему задали вопрос:

– Мой металл?

– Да. Не думаю, что имелся в виду драгоценный металл – золото или серебро. Но ты сам говорил, что хотел бы стать экспортером природных ресурсов…

– Ну… я тебе говорил, что мой главный козырь – это добыча селитры… А селитра – не металл, как ты знаешь.

– Я в курсе, какие вещества относятся к металлам, а какие нет, – отвечает она. – Как ты помнишь, мы посещали одно и то же учебное заведение, Во.

– Да, да… А кроме селитры… – тут Воханнес чешет бровь, потом приглаживает ее, – …кроме нее, получается… только сталь. Но это же совершенно новый проект, про него никто…

– Сталь?

– Да. Никто на Континенте не производит сталь – потому что никто не может себе этого позволить. Очень дорого.

– А ты можешь?

– Да. Но речь, конечно, идет не об огромном производстве. Для выплавки стали нужна специальная печь. Ее дорого строить и дорого поддерживать в рабочем состоянии. Производство скорее экспериментальное, и я не особо в нем заинтересован – издержки колоссальные… И потом, в Мирграде же нет строительства – в смысле серьезного строительства, зачем нам сталь в таком количестве…

– Но ты производишь сталь?

– Да. И я понятия не имею, зачем она сдалась реакционерам вроде реставрационистов.

– Он сказал, что металл им нужен для кораблей, которые будут ходить по воздуху.

– Для чего?!

Шара пожимает плечами:

– Ну вот так он сказал.

– Да он просто псих. Бред какой-то. Ну и хорошо, теперь с этим все понятно, потому что я уж начал волноваться…

– Скажем так: этот человек был под воздействием определенных веществ. Но, увы, повторный допрос невозможен. Арестованный скончался.

– Как он умер?

Шара молчит. В памяти встает лицо мальчишки, охваченное пламенем, – огонь заливается ему в рот, и он пытается закричать…

– На данный момент не могу сказать, – говорит она. – Но все это было крайне неприятно. Вообще, все это крайне неприятно для меня, Во. И мне не нравится, что ты во все это замешан. Ты для них как громоотвод…

Она осторожно касается лежащей перед ней газеты:

– И пожалуйста, не надо усугублять ситуацию.

Воханнес изучающе смотрит на нее:

– Шара. Я очень надеюсь, что ты не предложишь мне сделать это. Хотя, похоже, все-таки предложишь.

– Но я все-таки рискну предположить, что к тебе заявились с визитами все твои союзники и прочие поддерживающие лица, – говорит Шара, – а также рискну предположить, что все они, пусть и разными словами, сказали одно и то же: что атака на усадьбу позволила тебе сколотить немалый политический капитал. На тебя напали, ты выжил – это серьезный козырь в игре. Я также рискну предположить, что и ты, и они полагаете целесообразным выжать из этого инцидента как можно больше репортажей в прессе.

– На меня напали, – сердито говорит он. – Я что, не могу публично указать на тех, кто за этим стоит?

– Нет. Не можешь. Во всяком случае, пока я иду по их следу, – отрезает Шара. – Я хочу, чтобы ты больше не светился в газетах, Во. И я не хочу, чтобы ты раздувал это дело.

Короткий смешок:

– Да неужели?

– Угу. Неужели. Это дело оказалось крайне заковыристым. Прошу тебя не усложнять ситуацию.

– Значит, речь о твоем деле? С ума сойти! Ты только что сошла с поезда, и вдруг оказывается, что мой город – это твоя подконтрольная территория? Твоя ситуация и твое положение? Теперь ты будешь нам указывать, что говорить и что делать? Боги… Не столь просвещенный человек, как я, Шара, сказал бы, что такое поведение характерно для…

Шара заламывает бровь.

Воханнес смущенно покашливает:

– Послушай, Шара. Я целую жизнь положил на то, чтобы построить карьеру в политике. Кучу денег на это угрохал. Я год за годом бился головой в невидимую стену вокруг этого Континента, пытаясь добиться помощи, финансирования, поддержки, достойного образования для населения. И вот сейчас, когда, похоже, у меня может что-то выгореть, когда, возможно, я смогу получить объединенную поддержку жителей Мирграда… ты хочешь, чтобы я опустил руки и ничего не делал? Выборы в совет Отцов Города – в следующем месяце!

– Это важнее, чем голоса избирателей.

– А я говорю не о голосах избирателей. Речь о судьбе города. И всего Континента!

– Вот именно ими я и занимаюсь.

– Судьба этих людей – в моих руках!

– И в моих, – жестко говорит Шара. – Только они об этом не знают.

– Да уж конечно! Универсальное оправдание на любой случай!

– Я тебе не враг. Я – твой союзник. Я была честна с тобой, Во. И это опасная для меня честность. Теперь ты должен довериться мне. Я хочу, чтобы ты избегал публичности. Недолго. Если твое движение действительно пользуется всеобщей поддержкой, кратковременное отсутствие лидера ему не повредит.

Он всегда был болезненно самолюбив и потому заглатывает наживку.

– Кратковременное, говоришь? Насколько кратковременное?

– Надеюсь, что минимальное по срокам. Чем скорее я разберусь с делом, тем быстрее ты сможешь вернуться к работе. И отпустить телохранителей.

– Одну секундочку! Каких еще телохранителей?!

Шара помешивает чай.

– Таких. Обычных телохранителей. Я приставлю к тебе сайпурскую охрану.

Воханнес окидывает ее неверящим взглядом и хохочет:

– Ты… ты собираешься заключить меня под стражу? Правда, что ли? Это нонсенс!

– Ты будешь совершенно свободен в своих действиях. До определенной степени, конечно. Они просто будут присматривать за тобой.

– Ты хоть представляешь себе, как ужасно это будет выглядеть? Как мне передвигаться по городу? С эскортом вооруженных до зубов сайпурцев?

– Я думала, мы только что все обговорили. В том числе и то, что тебе вообще нельзя выезжать в город, – сердится Шара. – Ты должен вести частную жизнь. Некоторое время. Надеюсь, я сумею обеспечить ее безопасность – естественно, если ты ко мне прислушаешься. Но ты можешь сократить это время… если сделаешь кое-что для меня.

– Батюшки… – Воханнес трет глаза. – Тебе от меня что-то нужно? Значит, так Министерство добивается того, чего хочет, от людей?

– Во. Шестнадцать человек погибли. Среди них люди, которые работали у тебя в усадьбе. Я вижу в этом очень серьезную проблему. Думаю, что ты должен относиться к этому так же.

– А я, знаешь ли, тоже считаю, что это все очень серьезно! Это ты говоришь, что мне надо сидеть на попе ровно!

– Ничего подобного! Есть один банк, в ячейке которого кое-что лежит на хранении. Я не знаю, что это, но мне нужна эта вещь.

– И ты хочешь, чтобы я ее заполучил?

Она кивает.

– Ну и как я, по-твоему, должен это провернуть? Одеться в черное и проникнуть в хранилище под покровом тьмы? Я-то думал, у вас для этого есть специально обученные люди.

– Я ожидала, что ты придумаешь какой-то более простой способ получить эту штуку. Прежде всего, потому, что ты являешься собственником этого банка.

Воханнес удивленно смигивает:

– Я? Собственник?..

– Да.

И Шара пододвигает ему лист с текстом расшифрованной записки Панъюя.

Он долго изучает его:

– Ты уверена, что этот банк принадлежит мне? Название ничего не говорит…

– Как же здорово, – усмехается Шара, – быть настолько богатым, чтобы даже не знать, что тебе принадлежит, а что нет. Но да, я уверена. Я проверяла: банк принадлежит тебе лично. Если бы ты сумел каким-либо образом под благовидным предлогом заполучить содержимое этой ячейки и передать его мне, это очень помогло бы следствию раскрыть дело. А как только я раскрою дело, ты сможешь попрощаться с охраной и приступить к работе.

Воханнес ворчит что-то насчет грубого попрания его гражданских прав, а потом сворачивает листок и сердито пихает его в карман. Потом встает и заявляет:

– Если ты и вправду мой союзник, ты должна вести себя соответствующе.

– Это ты к чему?

– Как ты сама говорила, у нас общая цель: мирный и процветающий Мирград. Разве нет?

И вот тут Шара очень жалеет об этих неосторожно оброненных словах – ибо прекрасно знает, что ничего такого Министерство иностранных дел вовсе не хочет.

– Будь на моей стороне, – говорит он. – Помоги мне.

– Ты о поставках вооружений? О том, чтобы получить контракт?

– Я об усилении сайпурского присутствия в Мирграде, – говорит он. – О настоящей помощи. О настоящей вовлеченности в дела города. А не о постоянных увертках и отговорках. Сейчас сюда течет крохотный ручеек, а нам нужен поток. Наводнение, которое бы смыло стагнацию. Давай, Шара, поддай жару, задействуй связи. Мне нужна политическая поддержка.

– Мы не можем открыто поддерживать местных политических лидеров. Когда-нибудь – возможно, но сейчас обстоятельства…

– Обстоятельства всегда будут неблагоприятными, – злится Воханнес. – Потому что сделать это очень непросто.

– Во…

– Шара, мой город и моя страна – безобразно бедны. И я искренне считаю, что эта дорога может привести только к вспышке насилия. Я даю тебе шанс попытаться нам помочь. Вывести нас на другую дорогу.

– Я не могу принять твое предложение, – говорит Шара. – Не сейчас, Во. Извини. Может, когда-нибудь в другой раз.

– Нет. Ты сама в это не веришь. Ты здесь не для того, чтобы изменить мир к лучшему, Шара. Вы хотите, чтобы все оставалось как есть. Реставрационисты смотрят в прошлое, Сайпур интересует только нынешнее статус-кво, а о будущем никто не думает.

– Мне очень жаль, – говорит она. – Но я не могу тебе помочь.

– Нет, тебе совсем не жаль. Ты – представитель своей страны. А страны жалости не чувствуют.

И он разворачивается и, прихрамывая, уходит.

* * *

Шара снова стоит у окна. Теперь над крышами Мирграда бушует утро, подсвечивая золотистым дымы над печными трубами. Она делает большой глоток чаю. Импортный. Возможно, даже из Галадеша. В голове мелькает: а что, если она зависима вовсе не от кофеина, а от вкуса и запаха дома, который остался так далеко?..

Шара открывает окно и ежится, когда в лицо ударяет ледяной воздух. Потом опускает жалюзи, закрывает окно.

Облизывает палец, с сомнением смотрит на стекло несколько мгновений и начинает писать.

Интересно, почему она всякий раз это делает, когда наиболее уязвима?

Медленно текут тени. По кабинету бежит странный сквозняк. Где-то в комнате открывается невидимая дверь неведомо куда. И тогда она видит в стекле…

Пустой кабинет.

Шара садится и ждет.

Через двадцать минут входит Винья Комайд с кучей бумаг в руках. На ней платье, которое она называет «боевым доспехом»: ярко-красное, очень дорогое. В нем она невероятно привлекательна и столь же импозантна. В красном платье Винья всегда – как бы ни складывалась ситуация – оказывалась в центре любой комнаты. Увидев платье в магазине, тетушка купила сразу пять штук, а потом добилась того, чтобы всю линейку сняли с производства и отозвали из магазинов. «Я не могла доверить это платье никому другому, – поделилась она потом с Шарой. – Оно слишком опасное».

– Важная встреча? – спрашивает Шара.

Тетя Винья поднимает взгляд и хмурится:

– Нет, – говорит она с легким раздражением. – Но на ней присутствовали важные люди. Почему ты связываешься со мной по каналу экстренной связи? Если что-то нашла – отправь как положено.

– У нас тут шестнадцать трупов, – говорит Шара. – Все континентцы. Убиты во время нападения на мирградского политика. Отца Города. Он остался жив.

Винья застывает на месте. Потом смотрит на стопу бумаг в руках – все неотложные дела, без сомнения, – вздыхает и откладывает их в сторону. Подходит ближе, садится напротив стекла и спрашивает:

– Как это случилось?

– Они напали во время благотворительной вечеринки. На которой присутствовала я.

Винья закатывает глаза:

– Ах да. Ты и… как его зовут…

– Сигруд.

– Да. Сколько, говоришь, трупов?

– Шестнадцать.

– Ну что ж, учитывая его способности – вполне ожидаемое число. Во имя всех проклятых морей, Шара, как ты можешь держать при себе это чудище. У нас что ни день, то инцидент с дрейлингами! Моя дорогая, они же пи-ра-ты!

– Они не всегда были пиратами. При короле все было иначе.

– Ах да, их погибший король, о котором они горланят песни… Король и исчезнувший принц, который однажды вернется под развернутыми парусами… Я так понимаю, именно эти трогательные напевы они исполняют, разоряя северные берега Континента. Дорогая, согласись – они дикари. Просто дикари.

– Этот человек показал себя с самой лучшей стороны – в том числе и прошлой ночью. И много раз до того.

– Разведка существует для того, чтобы предотвращать кровопролития! А не устраивать кровавые бани вроде этой!

– А еще разведка в наибольшей степени подвержена влиянию среды, – говорит Шара. – Мы работаем с переменными, изменить число которых зачастую не в нашей власти.

– Терпеть не могу, когда ты меня цитируешь, – хмурится Винья. – Но хорошо. И что? Какие-то мужланы налетели на какого-то члена городского управления или как его там. Ну и что? Обычное дело. Зачем связываться со мной?

– Потому что я убеждена, – говорит Шара, – это как-то связано со смертью Панъюя.

Винья застывает на месте. Смотрит в сторону, затем медленно переводит взгляд на Шару:

– Что?!

– Я подозреваю, – говорит Шара, – что смерть Панъюя явилась актом возмездия со стороны реакционного местного движения, с целью подорвать влияние Сайпура в регионе и вернуть Континент – или по крайней мере Мирград – ко временам прежней славы.

Винья некоторое время просто сидит и молчит. А потом спрашивает:

– А как ты сумела это установить?

– За ним следили, – отвечает Шара. – И я подозреваю, что следили именно агенты этого реакционного движения.

– Ты подозреваешь? И только?

– Скажем так: я считаю, что это очень и очень возможно. А точнее – пусть я пока и не могу это подтвердить – я думаю, что его убили из-за того, что они узнали, чем на самом деле Панъюй занимался. Что к налаживанию межкультурных связей его задание не имело никакого отношения.

Винья вздыхает и потирает виски:

– Ах, вот оно что.

Шара кивает:

– Именно.

– Значит, ты узнала, что это была за… исследовательская миссия.

– Выходит, ты знаешь, что Склад существует?

– Естественно, знаю! – зло вскидывается Винья. – Ради него Ефрем туда и поехал! Ради чего же еще!

– И ты дала ему добро?

Винья закатывает глаза.

– Ах, вот оно что. Это ты все спланировала…

– Естественно, планировала операцию я, моя дорогая. Но идея – о, идея была Ефрема. Просто меня она очень заинтересовала.

– А что это была за идея?

– Ах, ну тебе-то это не так интересно будет слушать, ты же у нас спец по Божественному… Ты и так все знаешь. Или узнала бы, если бы Ефрему разрешили опубликовать монографию. Однако, как сейчас принято выражаться, его идею не слишком… э-э-э… одобряли. Она представлялась слишком опасной.

– И что это была за идея?

– Мы стараемся не поднимать здесь тему Божественного – боги умерли, и это прекрасно, нечего их воскрешать даже словами, – но, если все же заговариваем о этом, мы принимаем точку зрения континентцев: связь людей с Божествами была односторонней. Боги спускали сверху приказы, озвучивая континентцам свои желания, те сообщали об этом миру, и все повиновались. Реальность повиновалась.

– И что?

– А то, – медленно выговаривает Винья, – что в ходе исследований Ефрем постепенно разуверился в том, что дело обстояло именно так. Он полагал, что связь была двусторонней. Стороны шли на взаимные уступки, о чем мало кто подозревал… Божества формировали собственные миры, собственные реальности – вот их-то с грехом пополам сумели реконструировать наши историки, основываясь на противоречащих друг другу мифах творения, посмертных видениях, реальностных помехах и прочем, и прочем.

И она нетерпеливо машет рукой, словно бы разгоняя ненужные частности.

– Естественно, – говорит Шара, которой эти тезисы вполне знакомы.

Континентом правили сразу шесть Божеств, и это создавало много проблем, и в том числе проблему конфликта мифологий: так, к примеру, никто не мог взять в толк, как мир мог быть создан из горящего золотого угля, извлеченного из пламени сердца Олвос, и, одновременно, из камня, вырубленного Колканом из горы в лучах садящегося солнца? Как могла душа после смерти обратиться в скворца и присоединиться к стае таких же птиц, сопровождающих Жугова, и одновременно уплыть вниз по реке смерти, волны которой вынесли бы ее на берег в садах Аханас, где душа проросла бы орхидеей? Все Божества совершенно однозначно описывали такие вещи, и их воззрения никак не согласовывались между собой.

Сайпурским историкам понадобилось много времени, чтобы разобраться с тем, как это все воспринимали жители Континента. Бесплодные споры длились до тех пор, пока кто-то не указал, что рассогласование мифологических систем происходит по географическому принципу: люди, жившие в непосредственном соседстве с Божеством, придерживались совпадающих с его мифологией взглядов. Как только историки совместили ареалы распространения тех или иных сюжетов с картой, оказалось, что границы доминирования определенных мифологий до удивления четкие: можно было в буквальном смысле провести линию там, где кончалось влияние одного Божества и начиналось влияние другого. И, как пришлось признать историкам, человек, находящийся в сфере – или тени – определенного Божества, существовал в специфической реальности, внутри которой все, что Божество требовало считать истиной, являлось неоспоримым фактом.

Так, на территории Вуртьи мир был сотворен из костей вражеской армии, истребленной ею на небесных ледяных полях.

А если вы переезжали в земли Аханас, всем становилось очевидно, что мир произошел из семени, которое она выловила из реки грязи и омыла своими слезами.

А если человек подъезжал к Таалаврасу, становилось совершенно ясно, что мир – это механизм, созданный им из небесной тверди, который он в течение тысяч лет отлаживал и проектировал. И так далее и тому подобное.

То, что Божества полагали истиной, и было непреложной истиной в тех краях. А когда кадж убил богов, эти верования перестали быть истиной.

В поддержку этой теории также свидетельствовало явление, названное «реальностными помехами». С ним столкнулись после того, как кадж убил четверых из шести изначальных Божеств: судя по всему, мир «помнил», что его части некогда жили в разных реальностях, и ему было трудно собраться в единое целое. Сайпурские солдаты вспоминали реки, текущие в небо, серебро, оборачивающееся свинцом в некоторых местах, деревья, которые цвели и засыхали несколько раз на дню, плодородные земли, обращающиеся в потрескавшиеся пустоши, если глядеть на них с одного места, и тут же принимающие прежний вид, если наблюдающий делал несколько шагов в сторону. Так или иначе, мир разобрался с этими проблемами, и «реальностные помехи» перестали беспокоить Континент. Мир восстановился, сугубых разрушений удалось избежать. Правда, целостностной реальность Континента так и не стала.

Винья тем временем продолжила:

– Ефрем полагал, что смертные адепты и последователи Божеств также участвовали в создании этих реальностей. Он, тем не менее, не был в этом положительно уверен, поскольку не имел доступа к нужным источникам информации. Ты понимаешь, каким. Опасным источникам.

– Которые все находились на Складе.

– Именно. Так что он написал статью, в которой изложил свою теорию, и разослал ее для публикации. Ее тут же направили мне – поскольку на такие вещи у нас смотрят очень и очень косо. Думаю, что они хотели, чтобы я его посадила. Или отправила в изгнание. Что-то вроде этого.

– А вместо этого ты дала ему ровно то, о чем он просил. Почему?

– Ну сама-то подумай, Шара, – качает головой Винья. – Сайпур сейчас – единственная супердержава. Наша мощь очевидна для всех. Никто в мире даже подумать не может о том, чтобы угрожать нам. Разве что… мы знаем, что Божества существовали. И хотя они были убиты, мы не знаем, что они были за существа, и как у них получалось делать то, что получалось. Мы не знаем, откуда они взялись. Мы даже не знаем, как именно у каджа получилось их убить.

– Ты говоришь о них как об оружии.

Винья пожимает плечами:

– Возможно. Но только представь себе: Божество могло пожелать, чтобы все живое было пожрано огнем, – и огонь вспыхивал! Подобное существо стало бы оружием, которое бы положило конец эпохе войны, как мы ее себе представляем. Армия, флот – необходимость в них отпала бы за ненадобностью. Солдаты тоже не нужны. У нас оружие – у врага потери, вот как бы обстояло дело.

Шара чувствует, как в животе шевелится что-то холодное. Это ужас.

– И ты хотела… хотела… вывести кого-то такого для Сайпура?!

Винья хохочет:

– Ах ты батюшки, нет, конечно! Нет, нет, что ты? Я вполне, вполне довольна своим положением. Я же не сумасшедшая – зачем мне здесь кто-то, обладающий… да, назовем это так… обладающий большим авторитетом, чем я? Но я очень, очень не хотела бы, чтобы кто-то другой обзавелся подобной сущностью. Вот эта мысль, признаюсь, не давала мне покоя. Мне – и многим другим. Если бы Ефрем смог ответить на все эти вопросы: откуда боги взялись, как они действовали – о, тогда мы сумели бы предотвратить их возвращение. Да, и если бы ему удалось отыскать хоть какую-то информацию об оружии каджа – о котором мы до сих абсолютно ничего не знаем, – это тоже помогло бы мне спать спокойней.

– Ты стала бы спать спокойней, если бы знала, как убить бога?

Винья с деланой беспечностью пожимает плечами:

– Что ж, таково бремя власти! Ефрема, впрочем, именно эта тема не слишком интересовала. Мне кажется, она казалась ему слишком скучной для исследования. Но что-то – это лучше, чем ничего. Согласись.

– И мы тогда… Я хотела сказать… Мы бы тогда узнали, почему нас отвергли, – тихо говорит Шара.

Винья молчит. Потом медленно кивает:

– Да. Мы бы наконец узнали, почему.

И обе замолкают, ибо слова излишни: каждому сайпурцу до сих пор не по себе от одной мысли о том, что его предки жили в чудовищном рабстве. Но так же каждого сайпурца занимает тревожная мысль: почему? Почему им отказали в боге? Почему именно Континенту досталась вся благодать покровителей – вместе с властью, мощью, чудесными артефактами и привилегиями, о которых в Сайпуре даже мечтать не смели? Откуда взялось это жуткое неравенство? И хотя сайпурцы, на первый взгляд, кажутся невысокими и любопытными людьми, ставящими превыше всего богатство и образованность, человек, достаточно поживший в Сайпуре, вскоре понимает, что в сердце его жителей пылает холодный огонь гнева – и рождает в их душах неожиданную жестокость. «Они называют нас безбожными, – время от времени говорят друг другу сайпурцы. – Можно подумать, у нас был выбор».

– Так что мы представили это все как дипломатическую миссию, – говорит Винья. – Эдакую попытку исцелить давние раны и улучшить взаимопонимание между нашими народами. На самом же деле нас интересовали исключительно хранящиеся на Складе книги. Вот и все. Я… я искренне полагала, что Ефрему ничто не угрожает. Мы думали, что в этом грязном, убогом и нищем городе ему никто не помешает заниматься своими делами.

Шара молчит – она не знает, как задать вопрос, который так и вертится у нее на языке. Наконец решается:

– Мне вот любопытно… – медленно произносит она. – Почему ты не рассказала мне об этом сразу? Когда я приехала в Мирград?

Винья презрительно отфыркивается и выпрямляет спину. И отводит взгляд. Винья не знает, как ответить на вопрос, глаза бегают.

Шара немного наклоняется вперед – чтобы не упустить ни единого ее движения.

– Это был абсолютно засекреченный проект, – наконец сообщает Винья. И продолжает буравить взглядом стекло, потом внимательно изучает что-то над Шариным ухом. А потом они все-таки встречаются взглядами. – Если бы ты нашла преступника – что ж, отлично. А если бы нет – мы бы привлекли к расследованию другие ресурсы.

Губы Виньи кривятся в надменной улыбке.

Внутри Шары все кричит: она лжет! Лжет, лжет, лжет! Она лжет!

И тогда Шара решается: нет, она не расскажет тете о том, чему стала свидетелем в тюремной камере. Да, это против всех доводов разума: Винья же хочет убить Божество, буде таковое объявится, так что ей по понятным причинам очень важно узнать, что Шара наткнулась именно на такое существо… Но нет. Шара чувствует: что-то тут не так. Совсем не так. Она также умом понимает, что это все несерьезно, что это обычная для куратора паранойя… И не она ли сама наставляла агентов: мол, паранойя для сотрудника спецслужб – дело обычное… Но нет. В последнее время тетя сама на себя не похожа. И Шара буквально нутром чувствует – Винья лжет. За семнадцать лет службы она успела расспросить и допросить достаточно людей, чтобы научиться доверять инстинктам.

Это, конечно, нереально. Совсем. Но… что, если тетушка… действует вовсе не в интересах нации? Интересно, кому под силу набрать компромата, чтобы превратить очевидного кандидата на пост премьера в свою послушную марионетку? Шара не может удержаться от самоиронии: надо же, какая новость под луной – продажный политик… В конце концов, это же понятно: последние ступеньки политической лестницы не одолеть без крайне неприятных компромиссов. И если говорить о скелетах в шкафу, то они есть у каждого, а уж у Виньи, стоит шкафы пооткрывать, парадным маршем выйдет такой взвод скелетов, что мало не покажется…

Но Шара, к собственному удивлению, чувствует себя виноватой. Ей стыдно за собственное решение. В конце концов, эта женщина воспитала ее. Заботилась о ней. Когда родители умерли в Чумные годы, занималась Шариным образованием. Но… Винья ведь тоже всегда была прежде всего министром, а потом уж тетушкой. Так и Шара всегда была прежде всего оперативником.

Поэтому она решает следовать собственному старому правилу: если сомневаешься, выжидай и веди наблюдение.

Винья встряхивается:

– Ну ладно. Так что там с этим движением, о котором ты толковала?

Шара дает краткую характеристику движению «За Новый Мирград».

– Ах, вот оно что, – кивает Винья. – Как же, как же, припоминаю. Все это как-то связано с человеком, который хочет поставлять нам оружие.

– Да. Вотровым.

– Да, да. Некоторым министрам идея пришлась весьма по вкусу, но я изо всех сил пытаюсь остановить этот проект. Нет уж, от Мирграда – изо всех мест! – мы ни в чем зависеть не будем. И уж тем более мы не должны зависеть от тамошних поставок пороха. Значит, это на Вотрова напали прошлым вечером?

– Да.

Теперь Шара тщательно взвешивает каждое свое слово – что сказать Винье, а что нет. И решает не упоминать тот факт, что реставрационистам понадобилась сталь с заводов Воханнеса.

– Вотров, Вотров… знакомая фамилия, вот только почему знакомая?..

– Мы… мы однокашники.

Винья вскидывает палец:

– Ага! Теперь-то я припоминаю… Так это он? Парнишка из Фадури?! Каков… А теперь, значит, он нам стволы желает поставлять, гляди-ка… Ах, в свое время я волновалась, что он тебя забрюхатит.

– Тетушка!

– Но ты от него не залетала, нет?

– Тетушка!!!

– Ну хорошо, хорошо…

– Я думаю, что от идеи поставлять боеприпасы он не отступится, – говорит Шара. – Это так, для сведения. Индустриализация Континента – его цель. И он будет идти к ней.

– Пусть идет куда хочет, – отрезает Винья. – Но, пока я занимаю это кресло, его мечтам сбыться не суждено. Континент останется в том состоянии, в котором пребывает сейчас. На данный момент мы наконец достигли чего-то вроде стабильности.

– На Континенте это как-то не ощущается, – возражает Шара.

Винья пренебрежительно отмахивается:

– Континент есть Континент. Здесь всегда так, причем с самой Войны. Надеюсь, Шара, ты не раскисла и не поддалась чувствам? А то, знаешь ли, в мире много стран, которые не прочь выжать из Сайпура финансовую помощь. И все они стонут на один мотив: ах, детки умирают от голода на улицах, ах, льется кровь невинных – ну и так далее и тому подобное. Мы такие песни раз по двадцать на дню слышим. Но мудрый занимается собственным домом, а дела других оставляет судьбе. Особенно если другие – это Континент. Но хватит об этом. Итак. Ты хочешь, чтобы я продлила твою командировку, правильно я поняла? Есть что-то серьезное?