Город лестниц Беннетт Роберт

– Мы собираемся допросить человека, работающего на реставрационистов. Их тайного агента.

– И кто этот агент?

– Это… уборщица.

Винья хохочет:

– Кто-кто?

– Уборщица! В университете! Где, хочу тебе напомнить, работал Панъюй. Также хочу напомнить, что большинство оперативных работников и вообще сотрудников на задании – люди самых скромных профессий.

– Хм, – прищуривается Винья. – Ты права. Кстати, тогда уж спрошу: есть еще что-нибудь по убийству Панъюя?

Так-так-так. Шара пытается сохранить бесстрастное выражение лица, завернуться в мантию холода:

– Нет, пока нет. Но мы работаем, у нас есть пара ниточек.

– Как интересно.

Алый, как гранат, язычок Виньи, облизывает передние резцы. Тетушка улыбается.

– Потому что мне известно, что ты всего пару дней назад запрашивала информацию по одному банку. И ничего мне об этом не сказала.

У Шары кровь леденеет в жилах: она что, следит за всеми запросами, которые поступают от имени племянницы?

Она лихорадочно подыскивает оправдание:

– Я… да, я делала такой запрос. Досье на Вотрова собирала.

– Правда? – усмехается Винья. – В Мирграде Вотрову принадлежит несколько банков. Причем крупных банков, не то что мелочь, которой ты заинтересовалась. Кстати, этим мелким банчком Вотров владеет через густую сеть посредников. Так мне любопытно: почему тебе нужен именно этот банк?

– По причинам, которые я только что изложила. Если ему было что скрывать, он прятал это там.

Винья медленно кивает:

– Но расследование подобного характера требует полной финансовой проверки. Ты ее не начинала.

– Замоталась, – быстро отвечает Шара. – Столько трупов – немудрено и забыть было.

Винья и Шара долго смотрят друг на друга через оконные стекла, и лица их совершенно бесстрастны.

– Значит, это никак не связано с тем фактом, – тихо произносит Винья, – что этот банк – ближайший к Мирградскому университету. И с тем, что там предоставляют клиентам ячейки для хранения ценностей?

Так. Значит, ей все известно.

– Ячейки? – невинно переспрашивает Шара.

Ее слова прямо-таки сочатся удивлением: а это-то тут при чем, дражайшая тетя?

– Да. Кстати, ты сама обожаешь устраивать тайники в таких банках. Видимо, тебе нравятся финансисты. Они ориентированы на процесс больше, чем на результат. Прямо как ты.

– Тетушка, но зачем мне бы понадобился тайник в Мирграде? Я здесь всего ничего…

– Это точно.

Глаза Виньи странным образом обращаются вовнутрь, и Шара с ужасом чувствует, что ее видят насквозь. И тут же понимает: вот так Винья добивалась нужных результатов на всех этих бесчисленных заседаниях комитетов и во время разбора полетов.

– Но ты же наверняка научила Ефрема, как устраивать тайники.

Оставалось надеяться, что по лбу не течет пот.

– Тетушка Винья, я не пойму, к чему вы клоните…

– Шара. Милая моя девочка, – медленно произносит Винья. – Ты же ничего от меня не скрываешь, правда?

Шара бледно улыбается:

– Я? Скрываю? Мне до вас далеко, тетушка.

– Я – твой руководитель. Ограничивать доступ людей к определенным видам информации – одна из моих должностных обязанностей. И я скажу тебе, чем для меня все это пахнет… Сдается мне, детка, что ты обнаружила, что у Панъюя был тайник. Но ты еще не добралась до его содержимого. И не хочешь докладывать об этом, пока не увидишь, что там лежит. Так или иначе, милая, напомню, – цедит Винья таким ледяным тоном, что Шара ощущает каждую ее фразу как оплеуху, – Панъюй был моим агентом. Это моя спецоперация. Я сейчас редко занимаюсь оперативной работой, но, когда занимаюсь, не терплю, когда лезут под руку. И результат этой операции – какой бы он ни был – я увижу первая. Я первая получу информацию, Шара. Она не попадет в руки другого оперативника, который оказался на месте по воле случая. Или агента, не имеющего отношения к операции. И если агент решит это сделать, его очень быстро уберут с театра оперативных действий. Так понятнее?

Шара медленно смигивает.

– Ты хорошо поняла меня, Шара? – жестко спрашивает Винья.

И хотя Шара стоит молча и не двигаясь, в голове у нее идет жесткая дискуссия. Похоже, у нее четыре опции. Она может:

1. Рассказать своей тете, что контактировала с Божеством, и потому ей просто необходим доступ ко всем материалам, собранным Панъюем. (Но это значит, что ей придется поделиться самой опасной тайной современной истории с коррумпированным политиком.)

2. Не говорить ни о тайнике Панъюя, ни о контакте с Божеством и заняться расследованием лично. (Но тогда она рискует тем, что ее вовсе отзовут из Мирграда – хотя тетушку сейчас, похоже, ничего, кроме тайника Ефрема, не интересует.)

3. Передать содержимое банковской ячейки тетушке – там, скорее всего, лежит предмет, из-за которого Панъюя и убили: хотели им завладеть, но не вышло. А потом расследовать смерть Панъюя и контакт с Божеством самостоятельно.

4. Сказать Винье, что не станет заглядывать в ячейку, послушать, что скажет горничная, и принять решение исходя из этого.

Отлично. Номер четвертый. Так тому и быть.

– Если я доберусь до тайника Ефрема, – говорит Шара, – вы можете быть уверены, что я передам все его содержимое вам, тетушка.

– И не будешь смотреть, что там внутри.

– Конечно, не буду. Я расследую смерть Ефрема исключительно для того, чтобы добраться до виновных. Остальное меня не интересует.

Винья кивает, губы ее растягиваются в широкой улыбке:

– Какая продуктивная у нас была встреча! Тайны, интриги, расследования! Историко-культурные реминисценции! Я скоро пришлю к тебе кое-кого кое-что забрать. Потому что мне кажется, что Ефрем не зря ездил в Мирград. И я думаю, что результаты его трудов скоро окажутся у тебя в руках.

Что в переводе означало: я знаю, что труд Ефрема дал результаты, и я высылаю за ним человека, чтобы ты не успела наложить на них руки.

– Благодарю, тетушка, – кивает Шара. – Я признательна за любую поддержку.

– Всегда пожалуйста, дорогая, – улыбается Винья. – Сила спецслужбы в оперативниках, ты же знаешь. Мы обязаны поддерживать наших иностранных агентов: работа делается не в кабинетах, а на земле, которой касаются грубые подошвы их сапог.

И она снова улыбается:

– Будь осторожна, дорогая, держи меня в курсе.

И протирает стекло кончиками пальцев.

Пока Шара пытается сообразить, из какой речи поперты эти пафосные строки, лицо тетушки растворяется, и она успевает пробормотать исчезающему изображению:

– В-всего наилучшего.

Люди говорят мне: о, вы великая женщина, ведь вы помогли каджу убить богов. Они говорят мне это со слезами на глазах. Дергают за рукава, за подол, пытаются коснуться руки. Словно бы я – бог.

А я им говорю: «Я не поднимала меч на богов. Я не убивала их. Я ни одной стрелы по ним не выпустила. Все сделал он, только он. Только он знал, как действует это оружие. А потом он умер и унес все свои секреты в могилу».

И правильно сделал. Людям не должно знать такие вещи.

По правде говоря, на Континенте нам почти не пришлось воевать. Боги умерли – или умирали. Земля умерла – или умирала. Мы видели ужасы, которых не описать словами. Да и не хочется их описывать. Война, большей частью, шла в наших душах.

Сопротивление нам оказывало только племя, которое другие континентцы называли Благословенными. Я так поняла, это были потомки брачных союзов между людьми и Божествами, плод противоестественной связи с богами или детьми богов. Эти существа собрали вокруг себя полуголодное и страдающее от болезней ополчение и пошли на нас войной.

Сражались они отчаянно, и я ненавидела Благословенных всеми фибрами души. Их так трудно было убить… О нет, не в неуязвимости или крепости рук и мышц было дело. С Благословенными была удача. Невозможная, невероятная удача. Они жили под заклятием вечной удачи, зачарованной, колдовской жизнью, ибо такова судьба детей богов. Хотя чем больше они смешивали кровь со смертными, тем больше слабели защитные чары.

И все же чары их не спасли. Мы низвергли и их. Мы безжалостно изничтожали их крохотные армии и заливали улицы их кровью. Мы складывали из их тел костры на городских площадях и смотрели, как они горят. И они горели точно так же, как трупы обычных мужчин и женщин. И детей.

И жители городов выходили на площади и смотрели на пламя этих костров. И мы видели, как вместе с телами истаивают в огне их надежды и сердца.

И я стояла и думала: останемся ли мы, солдаты Сайпура, людьми? Останемся ли мы женщинами и мужчинами, после того как убили и сожгли этих мужчин и этих женщин?

Таков был наш путь к победе.

Из «Воспоминаний Джиндай Сагреши, первой помощницы каджа»

Шара в шестой раз смотрит на часы и горько вздыхает: так и есть, половина четвертого. Еще рано.

Сегодня все пошло наперекосяк. Сигруда выпустили под залог к началу рабочего дня, поэтому, когда он приехал за университетской уборщицей, та уже ушла на работу. И хотя Шаре, как сотруднице Министерства, полномочия позволяли сделать многое, ворваться в университет и силой увести оттуда работника она не могла.

Итак. Уборщица вернется домой где-то через полтора часа. Шара сквозь зубы информирует Питри, что пойдет прогуляться. Тот начинает было протестовать, но она одаривает его таким взглядом, что бедняга замолкает на полуслове. И потом, на ней плащ с капюшоном, так что в ней не сразу признают сайпурку.

Перед Шарой разворачиваются извилистые улицы и проулки, она идет мимо влажных серых стен, по блестящим булыжникам мостовой, через ледяную кашицу цвета хаки. Нос отмерзает и становится хрупким и болезненно чувствительным, пальцы ног немеют от холода. Она-то хотела выйти подышать, чтобы проветриться, но параноидальные подозрения и сомнения стоят в голове густым туманом.

А потом она вскидывает взгляд и видит человека. И застывает на месте.

На человеке одеяние бледно-оранжевого цвета и… все. Ни обуви, ни шапки – более того, у него и волос нет, он совершенно лыс. И перчаток тоже нет. Руки у него голые и, как и лицо, смуглые от загара.

Шара изумленно таращится: невозможно. Этого просто не может быть. Это же… запрещено!

Поднимается ледяной, пронизывающий ветер. Но человеку в оранжевом все равно. Тут он замечает ее взгляд и благодушно улыбается:

– Вы что-то ищете?

Голос у него глубокий и веселый.

– Или вы просто хотите погреться?

И показывает пальцем вверх. Над ним висит вывеска: «Ночлежный дом „На улице Дровскани“».

– Я… не знаю, – бормочет Шара.

– Ну что ж… А может, вы хотите сделать пожертвование?

Шара задумывается и понимает, что этот человек ее не на шутку заинтриговал.

– Возможно…

– Прекрасно! – радостно вскрикивает тот. – В таком случае позвольте вам показать, чем мы тут занимаемся, – уверяю, вам понравится. Как мило и предусмотрительно с вашей стороны предложить нам вспомоществование в такой холодный день!

Шара следует за ним:

– Да…

– Люди даже из дому выходить не желают, не то что милостыню подавать…

– Да… Простите. Могу я задать вам один вопрос?

– Вы можете спросить меня, – тут он распахивает дверь, – все что захотите.

– Вы… олвостани?..

Тут он останавливается и оглядывается – вид у него немного растерянный и одновременно обиженный:

– Нет, – говорит он. – Это же противозаконно – служить Божеству. Разве нет?

Шара не знает, что сказать. Человек в оранжевом снова показывает блестящие зубы в улыбке, и они заходят в ночлежку.

Оборванцы и дрожащие от холода мужчины и женщины теснятся вокруг широкого и длинного очага, на котором булькает множество котелков. Кругом кашляют и постанывают, дети жалостно скулят.

– Но ваша одежда, – не унимается Шара. – Ваше поведение…

– А какое отношение, – парирует человек в оранжевом, – они имеют к Божественному?

– Но исторически… в прошлом… так одевались олвостани!

– В прошлом, если человек хотел вознести хвалу Божеству, он поднимал взгляд к небу и простирал к нему руки.

Он притаскивает из кухни пустой котел, наливает туда суп и гулко стучит ложкой по краю.

– А если это сделать сейчас? На улице? Арестуют ли такого человека?

Шара оглядывается на кухню. Там снуют другие помощники, и на многих – такие же оранжевые одежды. И все они веселы, все безволосы. И всем им морозный воздух нипочем.

– Но если вы не олвостани, – настаивает Шара, – то кто же вы?

– Мы – служители приюта для ищущих укрытия от холода, кто же еще?

– Да, конечно. Но кто вы, лично вы?

– Я? Полагаю, что человек. Человек, который хочет помогать другим людям.

Шара пытается зайти с другого боку:

– А почему вы не носите теплую одежду? Вам разве не холодно?

– Холодно?

– На улице мороз. Я видела, как рыбаки вертят во льду лунки!

– Лед – это личное дело воды, – говорит человек в оранжевом. – Температура ветра – это личное дело ветра. А температура моих ног, рук и прочего – мое личное дело.

– Потому что, – произносит Шара, припоминая цитату из старинных книг, – вы обрели тайное пламя сердца.

Человек останавливается и явно пытается сдержать довольнейшую из улыбок – ему определенно импонирует то, что сейчас сказала Шара.

– Так все-таки, вы – олвостани? – не отстает она.

– Как же можно быть олвостани, – разводит руками человек в оранжевом, – в отсутствие Олвос?

И тут до нее доходит.

– Ох, – выдыхает Шара. – Вспомнила. Вы… Живущие в Рассеянии?..

Человек в оранжевом недовольно морщится: мол, называйте нас как заблагорассудится.

Когда Божество Олвос покинула Континент, ее адепты не ушли. Часть из них осталась. Первыми их увидели жители Жугостана и Вуртьястана – во всяком случае, именно там впервые летописи фиксируют появление людей в желтых или оранжевых хламидах, безо всяких украшений, обуви, перчаток и даже волос, словно бы эти люди с радостью оставляли себя на милость стихий. Они переходили из города в город, из деревни в деревню, с единственной целью – помогать людям, отчаянно нуждавшимся в помощи. Но они не называли себя олвостани, священниками, монахами – словом, не причисляли себя ни к какому сословию. Некоторые называли их «Покинутыми», кто-то «Живущими в Рассеянии», а сами они не называли себя никак и отказывались от любого имени. «Вот, мы есть, – отвечали они на все вопросы. – Что еще тут скажешь?»

– Боюсь, вы ошибаетесь, – говорит ей человек в оранжевой хламиде. – Мы не называем себя так.

– Конечно, не называете, – соглашается Шара. – Вы же отвергаете всякое имя, разве нет?

– Нам нечего отвергать. Имена – личное дело других людей. Они помогают людям различать, чем они являются, а чем нет.

– Так что вы делаете здесь, в Мирграде? Зачем вы сюда пришли?

Он указывает на толкущихся у огня несчастных. Среди них есть целые семьи с малыми детьми: вот отец стаскивает башмачки с синих от холода ножек девочки – чтобы малышка погрела их у очага.

– Вот это, – говорит человек в оранжевом, и теперь на лице у него нет и следа радости, – вполне уважительная причина.

– Значит, вы живете ради того, чтобы давать людям надежду. Прямо как сказано в старых книгах. Быть светом во тьме.

– В старых книгах много чего сказано. А вы цитируете эти слова, как будто это что-то особенное, только там написанное. Словно бы для человека не естественно увидеть ближнего в беде и протянуть руку помощи. Словно бы… – тихо продолжает он, – …для того, чтобы сделать что-то необычное – или то, что вы лично считаете необычным, – человек должен получить приказ. От Божества.

– Но разве в вашем случае это не так?

– А в вашем? Вы еще не сделали пожертвование, но если бы вы дали нам денег – это случилось бы из-за того, что вам приказали?

И он подхватывает ломоть черного хлеба.

– Нет.

– Вы же сайпурка. Разве вы нуждаетесь в Божестве, чтобы жить как живете?

– Это другое. Мы с вами из разных стран.

– Мне никогда не приходилось видеть страну, – говорит человек в оранжевом. – Я всегда видел просто землю под ногами.

– Вы это делаете, – упирается Шара, – потому что так велела Олвос.

– Я никогда не видел Олвос, – отвечает он. Нанизывает хлеб на толстую проволоку и держит его над угольями. – А вы?

– Если бы не Олвос, вас бы здесь не было, – продолжает гнуть свое Шара. – Олвос основала ваш орден. Без нее этого приюта не было бы.

– Если бы эта Олвос – кстати, насколько я помню, закон запрещает мне признавать ее существование…

Шара нетерпеливо машет рукой: ну что за глупости, мол…

– Так вот, если Олвос и приходила к нам, то ее величайшим деянием было дать нам вот какое знание: мы не нуждаемся в ее присутствии, чтобы творить добро. Добро можно творить везде, всегда, и помогать может каждый и каждому. Наши жизни подчиняются куче надуманных, лишних правил… – Он отламывает кусочек хлеба. Корочка ломается, от нее поднимается легкий пар. – А ведь все на самом деле просто.

Он протягивает кусок исходящего горячим паром хлеба:

– Не хотите? Мне кажется, вы замерзли.

Она не успевает ответить – по улице бежит Питри, громко окликая ее. Шара бросает человеку в оранжевом одеянии монету в десять дрекелей – тот подхватывает ее в воздухе с удивительной ловкостью – и выбегает.

Этот человек до сих пор следует заветам своего бога. Отсюда вопрос: а кто еще в Мирграде делает то же самое? Причем не с самыми миролюбивыми намерениями?

* * *

В коридоре посольства сидит пожилая женщина. Глаза у нее красные, как свекла, – плакала. В свете ламп видно, как под носом блестят сопли. Костяшки пальцев у нее тоже красные – от многолетнего соприкосновения с водой и мылом.

– Это она? – тихо спрашивает Шара.

– Она, – говорит Сигруд. – Точно она.

Шара внимательно рассматривает женщину. Да, это она с другим доморощенным тайным агентом следила за ними по дороге от университета. Надо же, это было всего пару дней назад… Итак, Ирина Торская, уборщица, а по совместительству, видимо, реставрационистка. Это она убиралась в кабинете Панъюя. Неужели эта старуха замешана в убийстве?

Шара хмурится и вздыхает. Нет, она не может себе позволить запороть второй допрос.

– Поставьте, пожалуйста, стол и два стула в углу приемной. У окна, – приказывает она Питри. – Заварите кофе. Только хорошего, пожалуйста. Если у нас найдется, то «витлов».

– У нас есть, но… он же дорогой, – бормочет Питри.

– А мне плевать. Делайте как я говорю. И да, сервируйте его в нашем лучшем фарфоре. И побыстрее.

Питри резво уносится выполнять поручение.

– Она думает, ты ее собираешься убить, – тихо сообщает Сигруд.

– С чего бы это ей такое думать? – удивляется Шара.

Сигруд пожимает плечами.

– Она не сопротивлялась?

– Она пошла за мной с таким видом, – говорит Сигруд, – словно ждала этого весь день.

Шара продолжает наблюдать за женщиной: та пытается отереть слезы, но руки дрожат так сильно, что она утирается чуть ли не локтем. Насколько проще было бы допрашивать обычного головореза…

Приготовления в приемной завершены, и Питри отводит пожилую всхлипывающую женщину туда, где Шара ждет ее за небольшим скромным столом, на котором сервированы две чашки, блюдца, печенье, сахар, сливки и исходящий паром кофейник. Несмотря на приличные размеры помещения, в уголке разом стало уютно – ни дать ни взять чья-то маленькая гостиная.

– Садитесь, – командует Шара.

Торская хлюпает носом и садится.

– Не хотите ли выпить кофе? – спрашивает Шара.

– Кофе?

– Да.

И Шара наливает кофе себе.

– Почему вы предлагаете мне кофе?

– А почему бы и нет? Вы ведь у нас в гостях.

Ирина обдумывает ответ, потом кивает. Шара наливает ей кофе. Ирина принюхивается к завивающемуся над чашкой пару:

– «Витлов»?

– Очень хочу услышать ваше мнение, – говорит Шара. – Зачастую люди, которых мы принимаем, чувствуют себя обязанными нахваливать все, что пробуют. Им, конечно, не откажешь в вежливости, но хотелось бы честных отзывов. Что скажете?

Ирина прихлебывает кофе и чмокает:

– Замечательный вкус. Просто отличный. На удивление хороший кофе.

Шара улыбается:

– Вот и прекрасно.

А потом улыбка ее становится печальной:

– Скажите… а почему вы плакали?

– Что?

– Почему вы сейчас сидели и плакали?

– Почему?.. – Ирина задумывается, а потом отвечает: – А почему бы мне не плакать? Причин веселиться у меня нет. Мне остается только плакать.

– Вы в чем-то провинились? Ошиблись где-то?

Торская издает горький смешок:

– А вы разве не знаете?

Шара не отвечает. Она просто сидит и наблюдает за собеседницей.

– Оглядываясь на прошлое, я понимаю: я только и делала, что ошибалась, – вздыхает Ирина. – Всегда и во всем. Это все была одна большая ошибка. Это-то им от нас и нужно? Всем этим идеалистам и фантазерам. Им нужно, чтобы мы совершали ошибки вместо них…

– Вместо кого вы ошибались?

Ответом ей становится тот же горький смех:

– О, они слишком умны, чтобы посвящать старуху вроде меня в свои помыслы… Они знали, что я… как бы ловчей выразиться… они знали, что рискуют из-за меня. Обойтись без меня они не могли, но знали, что рискуют. Ох… как подумаю о матушке, о бабушке… что бы они сказали, если б увидели меня сейчас… И я…

Тут она снова пытается залиться слезами.

Прежде чем у нее получается, Шара быстро спрашивает:

– А почему они не могли без вас обойтись?

– Почему? Да я же единственная там убиралась. Разве нет?

– У профессора?

Ирина кивает.

– Я же одна могла к нему заходить в университетский кабинет. И они пришли и сказали: «Ты ведь дочь славного Мирграда! Разве пепел прошлого не стучится в твое сердце?!» И я сказала, что, конечно, стучится, а как же. Они не удивились и даже до вежливости не снизошли – видно, привыкли, что все соглашаются…

Шара понимающе кивает – и быстро прикидывает новую стратегию допроса. Она всего несколько раз имела дело с такими информаторами: обычно эти люди настолько обозлены на жизнь, замучены и запуганы, что сведения бьют из них ключом. Точнее, выливаются потоком, сносящим все на своем пути. Допрашивать такого информатора – все равно что пытаться удержаться на спине бешеной лошади.

Она пытается зайти с другого боку и успокоить женщину:

– А как вас зовут?

Ирина вытирает слезы:

– А вы разве не знаете?