Город лестниц Беннетт Роберт

Она прекрасно помнит, как читала в библиотеке Галадеша: после внезапного исчезновения Колкана Урав, оставшийся без присмотра хозяина, впал в безумие. Жугову пришлось изловить его, заманив в кувшин вина, настоянного на человеческом грехе. Там Урава и запечатали.

«А если это правда, – думает Шара, – то есть только одно место, куда этот кувшин мог попасть…»

И снова проклинает себя за неуклюжесть: ну как она могла споткнуться о растяжку? Кто знает, что еще вырвалось со Склада и теперь свободно гуляет по миру?

– А что мы можем поделать с такой тварью, чтоб ей провалиться? – мрачно спрашивает Мулагеш.

– Ну, – говорит Шара, – некоторых младших божественных существ вполне возможно убить – они устроены определенным образом, и у них есть уязвимые места. И потом, вспомните Великую Чистку – там обошлись ножами, копьями и топорами.

Полицейским этот разговор явно неприятен, они неловко мнутся: все-таки упоминать подобные вещи строжайше запрещено. А некоторые даже разозлились – хорошо, что она не сказала, что всего несколько часов назад учинила всем чисткам чистку на Складе…

– У меня нет никакого желания, – говорит Незрев, – подвергать жизнь моих людей опасности. Я не хочу, чтобы они стреляли по этой твари подо льдом.

– Болтами лед и так и так не пробьешь, – пожимает плечами Мулагеш.

– Нужно дождаться, когда лед растает, – предлагает Незрев. – Или костры разложить, чтобы он начал таять. Там и посмотрим, что можно сделать.

– Ну так и что потом? – спрашивает Мулагеш. – Атаковать его на лодках? С гарпунами? Как кита?

Незрев колеблется. Он оборачивается и смотрит на офицеров, тем явно не нравится такой план.

Сигруд снова цокает языком, словно бы что-то взвешивая в уме. А потом сообщает:

– Я могу убить его.

Молчание.

Потом все медленно разворачиваются к нему.

Шара смотрит обеспокоенно: «Ты уверен?» Но Сигруд стоит с непроницаемым видом.

– Что? – удивляется Мулагеш. – Сейчас?

– Это… – тут Сигруд начинает тужиться лицом – как всегда он делает, когда пытается перевести какое-нибудь дрейлингское выражение, – …тварь из воды, – заканчивает наконец он. – А я убил много тварей из воды.

– Вы… вы что это – серьезно?! – ужасается Незрев.

– Я убил, – спокойно повторяет Сигруд, – много тварей из воды. Эта тварь от них отличается… – он наблюдает, как Урав замирает под водой, прикидывая, нужна ли ему еще одна дыра во льду, – и, передумав, уплывает. – Но не настолько.

– А что конкретно должны при этом делать мои люди? – спрашивает Незрев.

– Я, если честно, думаю… – тут Сигруд скребет подбородок и действительно думает, – …что ваши люди мне не понадобятся.

– Вы что, хотите сказать, что сумеете в одиночку убить это чудовищное божественное создание? – потрясенно спрашивает Мулагеш.

Сигруд серьезно задумывается над ее вопросом. Потом утвердительно кивает:

– Да. Обстоятельства благоприятные. Река не такая уж широкая.

– В Солде, – неверяще уточняет Незрев, – почти миля ширины!

– Но это же не море, – отвечает Сигруд. – И не океан. К которым я привык. И тут еще лед… – и он пожимает плечами. – Все намного проще.

– Он за один сегодняшний вечер убил человек тридцать, – говорит Незрев. – Он и тебя убьет с такой же легкостью.

– Возможно. Но. Если так… – Сигруд снова пожимает плечами. – Значит, я умру.

Незрев и другие полицейские смотрят на него так, словно глазам своим не верят.

Шара вежливо покашливает:

– Прежде чем мы продолжим обдумывать это предложение, – говорит она, – я бы хотела заручиться одобрением капитана Незрева.

– А вам-то на кой сдалось мое одобрение? – удивляется капитан. – Это ж ваш человек – не мой собирается тут самоубиться!

– Видите ли какое дело. Несмотря на всевозможные Установления, плавающее сейчас в реке существо почитается как священное практически всеми жителями Континента, – говорит Шара. – Это ведь, как ни крути, герой мифов и легенд, ваше национальное культурное достояние. Часть вашего культурного наследия. Если вы хотите, чтобы мы его убили – по сути, убили вашу живую легенду, – мы бы хотели получить от вас четкое и ясно сформулированное разрешение на подобное действие.

С весьма кислым выражением лица Незрев замечает:

– Жопу пытаетесь прикрыть, да?

– Не без этого. Но Урав – это неотъемлемая часть вашей мифологии – не нашей. Мы – не континентцы. А некоторые континентцы вполне способны приравнять убийство Урава к уничтожению бесценного произведения искусства.

– А ничего, – замечает Мулагеш, – что это произведение искусства сейчас шаромыжится по городу и людей жрет?

Шара кивает:

– Очень верное наблюдение.

Незрев недовольно кривится. Пока он мучается, не зная, какое решение принять, подходят, пошатываясь и загнанно дыша, трое полицейских: Виктор, тот самый офицер, которого послали предупредить Михаила и Орноста, и, судя по всему, эти двое. Один придерживает мокрую от крови правую руку.

– Михаил ранен, – докладывает Виктор. – Оно цапнуло его за руку, ну и… пары пальцев нет как нет.

Незрев некоторое время молчит. И смотрит, как перемещается подо льдом слабый огонек. А потом:

– Так, вы, оба двое, отправляйтесь в отделение, потом в госпиталь.

И переводит взгляд на Сигруда:

– Что тебе понадобится?

Сигруд оглядывается на реку:

– Мне понадобятся, – задумчиво говорит он, – две сотни футов буксирного каната, три куска корабельного каната каждый по сотне футов, фонарь, алебарда, три гарпуна и несколько галлонов жира.

– Чего-чего галлонов? – тихо интересуется Мулагеш.

– Жира, – отвечает Сигруд. – Животного жира. Если найдется, китового. Если не найдется – свиного или говяжьего.

Мулагеш переводит ошалелый взгляд на Шару, та лишь пожимает плечами: сама, мол, без понятия.

Сигруд поглаживает бороду:

– Да, и еще. Разведите большой костер. Он мне понадобится, когда я закончу. Потому что для этого дела мне придется полностью раздеться.

* * *

– Льняное семя, – говорит Шара и бросает его в котел с растопленным говяжьим жиром. – Горец. Бечевка с шестью узлами. И кедровая смола.

Она оглядывается на нагруженную всякой всячиной тачку – ее прикатили из посольства. С реки снова доносятся пронзительные крики. Она не обращает на них внимания.

– Соль и серебро. Хорошо бы иметь побольше того и другого…

Она бросает серебряную десертную ложечку в мешочек с морской солью и встряхивает его.

– Но надеюсь, и этого хватит…

И она высыпает содержимое мешочка в котел.

Питри зачарованно наблюдает за ее действиями: мол, глазам своим не верю!

– Вы действительно считаете, что это как-то подействует?

– Очень на это надеюсь, – отзывается Шара. Она набирает пригоршню марантового корня и бросает в котел. – Каждый из божественных фамильяров не переносил какого-либо элемента… Мы не можем с уверенностью сказать – как и всегда, впрочем, – поступили ли так Божества намеренно – возможно, с целью подарить своим смертным последователям средство защиты от собственных созданий, мало ли что те замыслят, – или это получилось случайно, и Божества, возможно в силу своей природы, просто не ожидали такого подвоха. Так или иначе, но божественных существ можно отогнать с помощью этих веществ: ибо они вызывали у фамильяров удушье, чесотку, паралич, даже смерть…

– Что-то типа аллергии? – спрашивает Питри.

Шара замирает, понимая, что Питри сейчас сказал то, что сайпурские историки уже годы как пытаются сформулировать.

– Да. Именно так.

– А что, у Урава аллергия… на все эти элементы?

– Понятия не имею. Но это вещества, которые всегда были не по нраву божественным существам. Надеюсь, – и она бросает в котел немного полыни, – что хотя бы пара из них подействует. Чем шире спектр, тем больше шансов на удачу, да.

Сигруд и полицейские капитана Незрева заканчивают приготовления: они перекинули веревку через мост и закрепили петлю узлом. Теперь Шара ясно видит, что Сигруд – моряк: узлы у него вяжутся мгновенно, вот он вскидывает бухты канатов на плечи, карабкается по мосту, словно у него на пальцах ног кошки. Он сбрасывает три корабельных каната с моста – они гулко обрушиваются на лед. Оставшийся конец буксирного каната, что-то около сотни футов длиной, он тоже сбрасывает на лед. Урав пока не обращает никакого внимания на их усилия, предпочитая разорять доки, находящиеся где-то в миле вниз по течению: видимо, надеется отыскать неосторожного глупца, пренебрегшего приказом об эвакуации.

Сигруд подходит к завернутому в провощенную парусину оружию. Поднимает гарпун с иззубренным наконечником толщиной в руку Шары. На конце у того железное кольцо – здоровенное, для невероятно толстой веревки. «Что же это за рыба, – мелькает в голове у Шары, – что на нее нужно ходить с таким гарпуном?» Сигруд пробует оружие на изгиб, удовлетворенно кивает, опускается на колени и проводит пальцем вдоль лезвия алебарды.

– Хорошая сталь, – замечает он. – И ковка хорошая.

– И ты не сомневаешься в правильности избранного пути? – спрашивает Шара.

– Мы такое и раньше делали, – отвечает Сигруд. – Никакой разницы не вижу.

– Это тебе не мховост!

– Тьфу, – презрительно морщится Сигруд. – Тоже мне чудище.

– Ну ладно. Но это и не дорнова, которую мы нашли в Аханастане, – замечает Шара. – Это тебе не какой-нибудь бесенок или мелочь пузатая, которую ты привык пачками убивать!

– А дальше ты скажешь – это тебе не дракон!

– Разве то был дракон? Так, дракончик! – И Шара разводит руки на три фута. – И потом, дракона добила я.

– Вот именно – добила. А бил – я, – отфыркивается Сигруд.

– Ты как-то несерьезно ко всему относишься. Мы, конечно, много чего интересного в жизни повидали, но вот это вот, – и она тычет пальцем в мерзлую реку, – это, считай, живое Божество. Такого мир уже много десятилетий не видывал!

Он пожимает плечами:

– Я же сказал, – вздыхает он. – Это тварь из воды. А там, в глубине, твари из воды все очень похожи. Неважно, кто их создал и откуда они взялись. Они похожи.

– И ты настолько уверен в себе, что действительно хочешь попытаться убить эту тварь в одиночку?

– Чем больше времени проводишь в море, – объясняет Сигруд, – тем больше учишься. Чем больше ты знаешь, тем больше понимаешь, что любые помощники только мешают.

И он сбрасывает свое пальто, рубашку, бриджи, оставаясь в обтягивающем и по-старомодному длинном нижнем белье. Под кожей у него перекатываются мускулы, бугрятся на плечах, спине и шее, но Сигруд не производит впечатления горы мышц, напротив, в облике его есть что-то волчье, какая-то узнаваемая худоба хищника, который сжигает больше энергии, добывая пищу, чем получает, питаясь.

– Убивать надо один на один – вот что я скажу.

– Иногда я… клянусь, иногда я так устаю от твоего позерства! – восклицает Шара.

Сигруд вскидывает на нее потерянный и немного тревожный взгляд.

– Нет, ты, конечно, можешь думать, что эта твоя комическая лаконичность – добродетель, но для меня – нет, это никакая не добродетель! Это ни для кого, кто ценит твою жизнь, – не добродетель! Пусть ты сам свою жизнь не ценишь – ну и что! Так и знай! – И она с непритворным испугом смотрит на него. – Я не прошу тебя так поступать. Ты ведь знаешь? Я бы никогда тебя о таком не попросила.

– Я знаю, – говорит он.

– Тогда почему?

Он молчит – думает.

– Почему? – спрашивает она снова.

– Потому что это все, что я умею делать, – говорит он, пожимая плечами. – И умею делать хорошо. Сегодня я смогу спасти много жизней. А рисковать буду – только своей.

Шара молчит.

– Благослови меня, Шара Комайд.

– Я не уполномочена раздавать благословения, – отвечает она. – Но я принимаю твое решение. Хоть оно мне и не нравится.

Он кивает, говорит: «Хорошо» и снимает нижнюю рубашку. За время совместной работы Шара много раз видела его без рубашки – и даже вообще без одежды, и каждый раз ее поражало жутковатое обилие шрамов, завивающихся по его рукам и спине: тут и клейма, и следы плети, и порезы, и сквозные ранения… Но она знает, что самая страшная рана скрыта под перчаткой, в которую затянута правая ладонь.

Сигруд принимается стаскивать с себя длинное нижнее белье.

– Я не думаю, – говорит Шара, – что есть необходимость снимать с себя абсолютно всю оде…

Но Сигруд лишь отмахивается и сбрасывает трусы, совершенно не стесняясь окружающих.

Шара вздыхает. Незрев с офицерами – все как один непреклонные бесстрастные мирградцы – завороженно таращатся на бесстыдно открывшуюся их глазам наготу. Мулагеш скалится в акульей улыбке.

– Вот в такие моменты, – замечает она, – мне прямо нравится моя работа.

На Сигруде из всей одежды остались только сапоги, ножны с кинжалом (он их перевесил на правое бедро), перчатка на правой руке и золотой браслет на левой. Он зачерпывает жир из котла, вопросительно поднимает бровь, разглядев плавающую там маранту и другие ингредиенты – «Это я на всякий случай, для страховки», объясняет Шара, – снова пожимает плечами и принимается намазывать его толстым слоем на плечи, грудь, руки и бедра.

– Если понадобится помощь, не стесняйтесь, так и скажите, – бормочет Мулагеш.

Шара окатывает ее негодующим взглядом, Мулагеш снова весело ухмыляется безо всяких признаков раскаяния.

Последними Сигруд намазывает жиром лицо и волосы. Теперь он действительно напоминает дикаря: грязное, звероподобное существо из далекого прошлого человеческой расы.

– Думаю, – говорит он, – что я готов.

И смотрит на Незрева:

– Постарайтесь развернуть тварь к мосту, если понадобится.

– Не знаю, получится ли, – говорит Незрев. – Но мы постараемся.

– Это ваша единственная задача, – кивает Сигруд. – Я хочу, чтобы тварь сосредоточилась исключительно на мне. На мне, и только на мне, это понятно?

Незрев кивает.

– Вот и хорошо.

Сигруд меряет взглядом мост, словно бы прикидывая: выдержит ли? Затем закидывает на плечо сверток с оружием и направляется вниз по мосту – к берегу.

Мулагеш подает ему фонарь:

– Удачи, боец, – говорит она.

Сигруд кивает с отсутствующим видом, словно бы вышел подышать воздухом, а с ним соседка поздоровалась.

Перед Шарой он останавливается, снимает золотой браслет с левого запястья и отдает ей.

– Я его сберегу, – говорит она.

– Я знаю. Если я сегодня все-таки умру… – говорит он и осекается. Потом мешкает, оглядывая заснеженный простор замерзшей реки. – Моя семья… Ты…

– О твоей семье обязательно позаботятся, – говорит Шара. – Я лично прослежу. И ты знаешь это.

– Но ты… ты им расскажешь? Обо мне? О том, кем я был?

– Только если это не подвергнет их жизнь опасности.

Он кивает, говорит: «Спасибо» и идет дальше.

Шара окликает его:

– Сигруд! Послушай… если все обернется плохо, Урав… похоже, он тебя не убьет.

Он оглядывается:

– Это как?

– Похоже, люди, которых он проглотил сегодня, не мертвы. Но их постигла участь худшая смерти: согласно Колкаставе, грешники попадают в брюхо Урава живыми, и там их ждет наказание – болью, стыдом, раскаянием… Под взглядом Урава всякая надежда умирает.

– Как же он может смотреть на тех, кто сидит в его брюхе? – озадаченно спрашивает Сигруд.

– Это чудо, он ведь божественное существо. Внутри Урава, как мне кажется, находится ад особого рода. Избавить от него может лишь одно – благословение Колкана…

– И ты можешь мне его дать?

– …которое никто не получал с тех пор, как он исчез около трехсот лет тому назад.

– Тогда что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что если случится так, что Урав проглотит тебя… – и она опускает взгляд к ножнам с клинком, – …возможно, нужно будет взять дело в свои собственные руки.

Он медленно кивает. А потом снова говорит: «Спасибо» и добавляет:

– А тебе, возможно, лучше уйти с моста.

– Почему?

– Хороший бой – дело такое, – философски замечает Сигруд. – Никто не знает, как пойдет.

* * *

Шаги Сигруда гулко отдаются на льду. Он сразу приметил: лед не менее двух футов толщиной. «Хороший лед, – думает он. – В самый раз для саней и лошадей».

Он идет по замерзшей реке. Ветер покусывает за уши. На вымазанных жиром руках и ногах поблескивают, как драгоценные камни, миллионы снежинок: вскоре он становится похож на переливающегося искрами снеговика, топающего через серо-голубой простор.

Он вспоминает, как это было раньше: вот они едут по льду, за спиной скрипят сани, бухают копыта лошади, он оглядывается на Хильд и дочек, укутанных в меховую полость, те хихикают и смеются…

Нельзя сейчас об этом думать.

Сигруд смаргивает и сосредотачивается на веревках, свисающих с моста. Огни Мирграда теперь мерцают из дальней дали, словно бы это не огромный мегаполис, а крохотный городок на далеком берегу.

Сколько раз он такое уже видел, пока ходил под парусами? Десять? Сто раз? Отвесные скалы Дрейлингского края, огоньки крохотных хижин вдоль берега. Он просыпался и видел, как кружат и вскрикивают над вершинами утесов чайки.

«Нельзя сейчас думать об этом», – снова говорит он себе. Но мучительная память не отпускает, она как заноза в пальце, которую так трудно вытащить…

Журчит и всплескивает вода. Пасмурное небо над головой. Костры на вымерзших камнях берега.

Он вспоминает, как пришел из моря в последний раз. Молод он был, и сердце его тосковало по семье. А когда они бросили якорь у дрейлингских берегов, до их ушей дошли страшные новости: «Король! Они убили короля с сыновьями, всех убили! Они жгут дома! Город сожгли! Что же нам теперь делать?»

Он весь оцепенел, как услышал. Он не понял, не смог понять, как такое могло произойти. У него не укладывалось в голове. И он спрашивал, спрашивал раз за разом: «Всех сыновей? Всех? Вы уверены?» И ему неизменно отвечали: «Выбили род Харквальда. Иссяк род королей, нет их более, горе нам, горе».

Под ногами Сигруда хрустит лед. «Мир труслив, – думает он. – Он не смеет меняться у тебя на глазах. Он ждет, когда ты отвернешься, и прыгает тебе на холку…»

Он идет по замерзшей Солде. Жир на его теле застыл молочно-белой коркой, корка идет трещинами – ни дать ни взять голем из свечной лавки. Он идет к месту, где с центральной арки моста свисает буксировочный канат. Пока он стоял на мосту, тот казался узким, что там ширины в этих сорока, а то и меньше футах. А с реки он видится огромной черной становой костью, рассекающей небо.

Камень выдержит. Должен выдержать. Если он все сделает правильно, мост не обвалится.

Сигруд слышит плеск воды. Он смотрит вправо и видит в тени моста геометрически правильный круг полыньи. Вода качает в ней густой слой деревянных обломков. Видимо, это обломки шалаша, а те, кто в нем сидел, давно погибли.

Наконец он подходит к свисающей веревке, сворачивает в кольцо конец буксирного каната и затягивает его узлом из корабельной веревки. Узел настолько привычен, что пальцы вяжут его сами.

А пока вяжет узел, вспоминает.

Он вспоминает, как кинулся домой, после того как узнал о перевороте. И как прибежал, а на месте дома – пепелище, и нет никого. И вокруг все разворочено, и земля солью посыпана.

Он вспоминает, как откопал в мокром пепле выгоревшей спальни хрупкие белые косточки. Как рыл могилы во дворе. Как хоронил обгоревшие, развалившиеся на части неполные скелеты, не разбери-поймешь, где чья косточка. Посмертная головоломка, оставшаяся от человеческих жизней.

Он не смог узнать в них жену и дочерей. Но постарался изо всех сил разгрести кости на три кучки. Потом он их похоронил и оплакал.

Так. Хватит.

Сигруд привязывает оставшиеся канаты к петле на буксирном тросе, а противоположные концы веревок вдевает в гарпуны и закрепляет. И вонзает гарпуны в лед, в линию, каждый в пятидесяти футах от другого.

Перед центральным гарпуном Сигруд ставит на лед фонарь. И вычерчивает острием алебарды четыре глубокие, длинные линии, сходящиеся в одной точке – прямо перед фонарем. Закончив трудиться, он оглядывает распластавшуюся на льду огромную звезду. А потом он садится в этой точке голыми ягодицами на лед, кладет на колени алебарду и ждет.

Где-то безутешно крякает утка.

С восточного берега ветер доносит обрывки истошных воплей.

Сигруд пытается сосредоточиться на настоящем, но воспоминания не отступают. И не дают покоя.

Он вспоминает, как объявили: теперь у нас новая страна, называется Дрейлингские республики. Это уродливое образование с трудом можно было назвать страной, да и название вызывало только грустную улыбку: какие такие республики? Обычные пиратские государства, алчные и погрязшие в коррупции.

Сигрудом тогда владели горе и гнев. Как и многие, он решил не сдаваться без боя. И, как и многие, проиграл, попался. Его бросили в Слондхейм, в тюрьму на утесе, чтобы он пожалел, что не умер. Так они сказали.

И оказалось, что не соврали. Он не знал, сколько лет провел в одиночной камере на жидкой овсянке, ведя долгие разговоры с самим собой. Конечно, отчасти вина лежала и на нем: как только его выпускали, он тут же набрасывался на первого встречного, пытаясь убить. Часто у него получалось. И тогда они решили: хватит. Сигруд выходить из камеры больше не будет. Пусть живет и сдохнет во тьме.

Но однажды открылась щель в двери его камеры, и Сигруд увидел странное лицо. Таких ему раньше видеть не приходилось: то была женщина со смуглой кожей и длинным носом, темными глазами и губами, а еще на лице она носила – подумать только! – какую-то стеклянную штуку: у нее перед каждым глазом по прозрачному кругляшку было. Однако всякое изумление улетучилось, когда лицо сообщило: «Твои жена и дети живы и в безопасности. Мне удалось их отыскать. Если хочешь поговорить со мной, я вернусь завтра».

И щель с грохотом закрылась. Послышался звук удаляющихся шагов.

Так Сигруд впервые увидел Шару Комайд.

Сколько лет они уже вместе работают? Десять? Одиннадцать? Какая разница, если подумать. Какой прок в этих годах, в этой новой жизни…

Сигруд смаргивает. Веки слипаются от натекшего жира.

Он думает о детях, которые стали ему чужими, о том, что они уже выросли. И о молодой женщине, которая некогда была его женой. Наверное, она уже по новой вышла замуж, и у его детей теперь новый отец…

Он смотрит на свои ладони. Они покрыты шрамами и блестящим жиром. Сигруд не узнает свои руки.

На горизонте подо льдом мигает слабый желтый свет.

Сигруд стирает жир с ладоней, проверяет, не скользит ли в пальцах древко алебарды.

«Все идет так, как должно идти, – думает он. – Холод, тьма, во тьме ждет смерть».

Сигруд ждет.

* * *

Желтый огонек подплывает все ближе и ближе, грациозно и плавно перемещаясь подо льдом. Сигруд слышит постукивания – словно бы слепец с тросточкой приближается. «Оно прислушивается, – думает он, – к отзвукам, чтобы понять, что там на поверхности».

Теперь лед поскрипывает под ним. Желтое свечение в двадцати футах, а само световое пятно – не менее фута в поперечнике. Похоже на глаз гигантского кальмара… Да, помнится, ел он такого кальмара, потушили в рыбном бульоне и съели. И его было крайне непросто выловить, того кальмара…

Сигруд не видит сквозь лед, но слышит, как что-то пощелкивает в пятнадцати – нет, в десяти футах от него. Оглянувшись, видит, что вокруг выпиливается правильный круг, а еще видит, что правильно оценил ширину тулова чудища: круг пересекает все четыре линии, что он вычертил на льду. Сейчас дрейлинг словно бы сидит в центре огромного белого пирога, разрезанного на восемь частей.

Он медленно встает. Лед жалобно скрипит под ногами – столько раз его резали и царапали, ему трудно держать человека… Сигруд выдергивает гарпун и встает в центр круга.

Под ним извивается что-то темное. Желтый свет подплыл ему под самые ноги.

«Интересно, – думает дрейлинг, – сумею ли я узнать, каков ты на вкус…»

Правой рукой заносит гарпун. Делает глубокий вдох.

И вот, не дожидаясь, что тварь подо льдом закончит выпиливать круг, он поднимает зажатую в левой руке алебарду и с размаху бьет массивным клинком по льду.

Тот тут же раскалывается у него под ногами, и Сигруд проваливается в ледяную воду.

Урав – так его назвала Шара – не ожидает нападения и отпрядывает в сторону. Сигруд кажется себе крохотным перед надвинувшейся клубящейся темной массой – ласточка против грозовой тучи.

Сигруд видит, как шевелятся десятки щупалец, видит огромный глаз с красными прожилками сосудов, а под глазом – пасть футов шесть в ширину… но пасть пока закрыта.

Он бьет гарпуном, зазубренное острие глубоко входит в черную плоть Урава в нескольких дюймах от огромного глаза.

Урав разевает пасть – от боли, не от желания напасть и съесть. Единственный глаз теперь уставлен на Сигруда, а тот размахивается алебардой и с размаху всаживает ее твари в пасть. В воде, как огоньки фейерверка, разлетаются блестящие белые зубы.

Урав извивается от боли и ярости. Щупальца выстреливают вперед, обвивают Сигруда за ногу, но соскальзывают по толстому слою жира. Более того, такое впечатление, что жир их обжигает, – Урав отдергивает щупальца, словно ему больно, и Сигруд видит, что на черной коже вспухают волдыри.

«Если Шара узнает, что ее трюк сработал, – думает дрейлинг, – то вообще никогда с меня не слезет…»

Вода вокруг кипит, его снова пытаются схватить за лодыжку, щупальце снова соскальзывает. Урав теперь полностью сосредоточен на нем, вокруг завиваются бесчисленные щупальца, готовясь нанести решающий удар.

Время выбираться из воды! Левой он нащупывает канат – крепко держится, хороший узел – и поднимает себя из воды на лед.

Тело протестует против резкой смены температуры, но Сигруд заставляет себя забыть об этом – надо бежать, быстро бежать за воткнутым справа гарпуном. За ним раскалывается на мелкие части лед, на бегу он оборачивается: Урав дергает и тянет за канат, разбивая лед вокруг, но оборвать веревку не может.

Разъяренная тварь выкидывается из воды, тысячи конечностей продвигают вперед похожую на связку луковиц башку. Щупальце змеится вперед и хватает Сигруда за левую руку, коготь впивается в бицепс, он падает лицом вниз и чувствует, что его волокут по льду.

Он пытается удержаться, высвободиться, но щупальце держит крепко, хотя черная кожа шипит там, где касается тела. Урав рычит от боли и бешенства, колотит по льду, взбивая его в снежную крошку: нет, нет, ревет чудище, врешь, не уйдешь.

Сигруд рубит по щупальцу алебардой – раз, два, вот тебе! Хватка ослабевает, и с тихим хлопком Сигруд высвобождается.

«Слава всем морям, – думает Сигруд на бегу, – за то, что эти коровы нагуляли хороший жирок…»