Город лестниц Беннетт Роберт

– Но поесть я поел. Я держал в руке Перст Колкана не минуту, а целых три. И когда они, очень расстроенные, забрали у меня камень, они сказали: «Можешь есть, ты же победил. Но сначала реши: будешь есть эту курицу один? Или поделишься с сокамерниками?» И они все смотрели на меня… живые мертвецы, худые, бледные, изможденные, они истаивали у меня на глазах…

Сигруд начинает бинтовать руку:

– Я тогда даже не подумал ни о чем таком, – тихо сказал он, – ни на секунду не задумался. Тюремщики перевели меня в другую камеру, я сожрал курицу и уснул. А меньше чем через неделю из моей старой камеры стали выволакивать тело за телом.

Он закрепляет повязку и массирует ладонь.

– Божества создали ад, и не один, – говорит он, – но все они бледнеют перед тем, что создали для себя люди.

* * *

Шара закрывает дверь в комнату Сигруда и останавливается посреди коридора. Ноги у нее дрожат, и ей требуется некоторое время, чтобы понять: сейчас она упадет. И тогда она садится, прямо в коридоре и делает глубокий вдох.

Шаре приходилось руководить многими оперативниками, и многих она потеряла. И тогда она считала себя безупречным профессионалом: эффективно действующим, но лично не заинтересованным, совесть же ее вместе со здравым рассудком были закопаны глубоко-глубоко в маленькой герметичной стеклянной колбе. Грязная реальность не имела к ним никакого отношения.

Но потерять Сигруда… Теперь она знает, что такое цепенящий ужас. Она испытала его, когда Сигруд исчез в темных водах Солды…

«Он жив, – говорит она себе. – Он жив, и с ним все будет хорошо». Хорошо – с поправкой на то, что он весь избит и покрыт синяками и одиноко сидит в крохотной вонючей комнатушке.

Шара качает головой. До чего же настоящее похоже на прошлое. Десять лет назад это было, а кажется, что только вчера.

Шара вспоминает, какой маленькой была дверь в эту каюту. Крохотная, практически люк. И каюта тоже самая маленькая – меньше на сайпурском дредноуте не найти. Она постучала в дверь, стук эхом загулял в коридоре. Ей не ответили. Тогда она открыла дверь, и в нос ударила вонь, да такая застарелая, что ноги, и без того слабые от морской болезни, едва не подогнулись. За плечом покашлял сайпурский лейтенант. И заметил: «Будьте осторожны с ним, сударыня». Наверное, думал, что эта двадцатипятилетняя пигалица пытается свести счеты с жизнью, не иначе.

Она вошла внутрь. В комнате не было света, но она разглядела огромного мужчину, сидевшего, скрестив ноги, в углу. Сидел он с видом побитой собаки: волосы свисали патлами, кожа вся в синяках и воспаленных ссадинах. Голову он свесил, так что глаз не видно, – впрочем, у него один глаз, нужно это помнить. Но человек вздрогнул, когда в комнату неожиданно ударил свет.

Она закрыла дверь и села в противоположном углу. И стала ждать. Он вообще не двигался.

– Мы покидаем территориальные воды дрейлингов, – сказала она. – Ты не хочешь кинуть последний взгляд на берега родины?

Он не ответил.

– Ты не выходил из каюты. Но ведь ты свободен. Разве ты не хочешь прогуляться? Тебе ведь много лет не выпадал такой случай.

Молчание.

– А помыться не хочешь? У нас есть горячая вода.

Гигант тихонько что-то проворчал – словно бы решился заговорить, но в последний момент передумал.

– Да?

Он говорил с таким акцентом, что она его с трудом понимала:

– Это все… не взаправду.

– Что?

Он махнул рукой:

– Да все.

– Нет, все это взаправду. Я тебе даю в этом слово. Твоя дверь не заперта. Ты свободен.

Он покачал головой:

– Нет. Этого не может быть. Они… моя семья…

Шара молчала, но он ничего больше не сказал.

– Они живы, как я тебе тогда и сказала, – тихо проговорила она.

– Я их похоронил. Я держал в руках их кости.

– Я не могу с уверенностью сказать, чьи кости это были, но это точно не кости твоих домочадцев.

– Ты лжешь.

– Нет, не лгу. Твою жену, Хильд, и твоих дочерей незадолго до переворота тайно вывез из страны слуга вашей семьи. Они перешли границу Вуртьястана буквально за два дня до того, как все случилось. И там они и жили все последние шесть лет, выдавая себя за родственников этого слуги. Они стали фермерами – не ахти какими преуспевающими, я думаю, ибо люди с таким происхождением навряд ли когда-либо обрабатывали землю, но в целом они живут вполне сносно.

Далее следует долгое молчание. А потом:

– Есть… Есть у тебя доказательства, что это правда?

– Когда я нашла твою семью, им грозила опасность. Их искали – и продолжают искать, по свету рыщут агенты, чья задача – найти всех уцелевших членов твоего рода. Мы перевезли твою семью из Вуртьястана, потому что я сочла, что там небезопасно. Это было нелегко проделать, потому что твоя жена… как бы это помягче сказать… волевая женщина.

Он едва заметно улыбается.

– Но мы сумели это сделать. А когда все завершилось, твоя жена сделала одному из наших офицеров подарок в знак благодарности.

Шара залезла в карман и вытащила холстяной мешочек. Открыла, вынула блестящий плетеный золотой браслет со звеньями в форме высоких гребнистых волн.

И отдала дрейлингу:

– Тебе знакома эта вещь?

Он долго смотрел на браслет, и золото казалось таким ярким и чистым на его исполосованной шрамами грязной ладони. Пальцы его задрожали.

– Почему бы тебе не подняться со мной на палубу? – мягко предложила она.

Он медленно поднялся, все еще не в силах оторвать глаз от браслета. Она открыла дверь, и он вышел за ней следом и пошел вверх по лестнице, с видом сонного ребенка, которого загоняют в кроватку.

Оказавшись на воздухе, Шара мгновенно получила пощечину от холодного ветра, замерла, задохнувшись, а потом перегнулась пополам и выбралась на палубу дредноута. Гигант вообще ничего не заметил, просто перешагнул порог, поднял глаза к небу и замер в благоговейном молчании. Когда его привели на борт, он избегал смотреть вверх, и она, помнится, все удивлялась – почему? А сейчас поняла. Наверняка он слишком долго пробыл взаперти. Вид открытого огромного простора его пугает.

– Пойдем, – сказала она и повела его к ограждению. За волнами таились черные утесы дрейлингских берегов. – Мне сказали, что суша не так уж далеко, как кажется. Хотя я думаю, что ты разбираешься в этом получше моего.

Он посмотрел на золотой браслет, застегнул его на запястье и поднял руку вверх – чтобы рассмотреть получше.

– Я ведь не смогу их увидеть, правда?

Она покачала головой:

– Это опасно – и для них, и для тебя. Такова нынешняя ситуация. Но она, возможно, изменится.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил он.

– От тебя? На данный момент ничего.

– Ты спасла мою семью. Ты вытащила меня из тюрьмы. Почему?

– Я считаю, что ты можешь предоставить ценную информацию о дрейлингских странах, – говорит Шара. – Она поможет дестабилизировать любые отношения, которые могут установиться у Дрейлингских республик с Континентом.

В голосе послышались самодовольные нотки: это было первой большой победой в ее карьере разведчицы, и ей еще не хватало опыта, чтобы понять: гордость лучше не показывать.

– Этого недостаточно.

– Недостаточно для чего?

– Для того, чтобы сделать для меня то, что ты сделала.

Шара примолкла, не зная, что сказать.

– Попроси меня о чем-нибудь, – проговорил он.

– О чем?

– О чем-нибудь. О чем угодно.

– Но мне ничего от тебя не нужно.

Он рассмеялся:

– Еще как нужно.

– Я – офицер сайпурской разведки, – раздраженно сказала она. – Я не нуждаюсь в твоих ус…

– Ты – молоденькая девочка, – отрезал он, – которая не умеет править кораблем, не умеет драться и никогда в своей жизни не проливала крови. Ты, должно быть, неглупа, но сдается мне, что ты нуждаешься в моих услугах. Но ты слишком горда, чтобы попросить о них.

Шара смерила его сердитым взглядом:

– И кем же ты собираешься стать при мне? Телохранителем? Секретарем? Неужели опустишься до такого?

– Опуститься?.. – И он снова отвернулся к морю. – Опуститься… Ты не знаешь, что на самом деле значит опуститься. Ты даже не представляешь, что они там со мной сделали. Это нельзя словами передать. А теперь… мне все равно – носить воду, прислуживать за столом, драться, убивать – что бы ни уготовило мне будущее, мне все равно. Все равно.

Он повторил это с таким напором, словно самого себя пытался убедить. А потом повернулся и пристально посмотрел на нее, бледную и задумчивую:

– Попроси меня о чем-нибудь. Попроси.

И под слоем грязи на исполосованном шрамами лице Шара разглядела сокровенное желание: на свой особый извращенный манер он просил у нее разрешения на смерть, ибо не представлял себе, что еще можно с собой сделать.

Шара смотрела, как истаивают на горизонте дрейлингские утесы. И тогда она поступила так, как не сумела бы поступить сейчас: открыла Сигруду свое сердце, сказала ему правду и дала обещание – хотя не знала, сможет ли сдержать его.

– Тогда я попрошу тебя вот о чем, – медленно произнесла она. – Я попрошу тебя помнить, что ты не прощаешься с родиной навсегда. Что однажды я помогу тебе вернуться домой. Я помогу тебе составить и излечить то, что было сломано. Я обещаю, что привезу тебя обратно.

Дрейлинг посмотрел на море, и единственный глаз его сиял. А потом, к ее величайшему удивлению, он опустился на колени, вцепился в ограждение борта и разрыдался.

* * *

– Вы уверены, что не передумаете? – слышит она знакомый голос.

– Я уверена, что мне даже подумать не дали! – отвечает голос Мулагеш. – Ваш проклятый совет не предоставил мне такой возможности!

– Да они даже проголосовать не могут! – снова тот же голос. – На заседании не набралось кворума! А вы можете употребить свое влияние, Турин?!

– Ох ты ж… во имя всех морей… – бормочет Мулагеш, и чувствуется, что она изрядно подшофе и очень, очень устала. – После всего, что сегодня было, мне только этого и не хватало… Нет уж, я поступлю так, как мне сказали! А мне сказали – пошла в жопу!

Шара входит в кухню и видит там Воханнеса Вотрова в его обычной белой шубе. Воханнес стоит перед Мулагеш, а та мрачно созерцает его поверх наполненного до краев стакана с виски. Трость Вотрова выстукивает нетерпеливое стаккато по каблуку его сапога.

– Я полагала, что мы изолировали посольство от внешнего мира и не принимаем посетителей, – говорит Шара. – Особенно этого посетителя.

Воханнес разворачивается и одаривает ее широкой улыбкой:

– Кого я вижу! Торжествующая воительница возвращается с победой! Эпическое, эпическое сражение!

– Во, у меня правда нет времени слушать твои сомнительные комплименты, так что не расточай их понапрасну. Как ты проник внутрь?

– Расточая сомнительные комплименты, естественно! – радостно сообщает Воханнес. – Пожалуйста, помоги мне! Мы обязаны убедить губернатора Мулагеш встать и заняться делом. Вы все упускаете потрясающую возможность, не делайте этого!

– Даже не подумаю, – заявляет Мулагеш. – Моя задница даже на дюйм не оторвется от этого кресла. Во всяком случае, сегодняшним вечером это исключено.

– Но в городе дикий хаос! – восклицает Воханнес. – Половина города не может попасть в другую половину, потому что мост обрушен, и приходится обходить все стены по кругу! И я прекрасно знаю, что у Мирграда нет средств, чтобы начать восстановительные работы!

– Одну секундочку. Разве не тебе принадлежит большинство мирградских строительных компаний? – спрашивает Шара.

– Ну… да, но… мои компании действительно могли бы начать работу, чтобы был какой-то… мгм… задел, но… но это не идет ни в какое сравнение с возможностями губернатора полиса! Или регионального губернатора!

– С какой стати нам в этом участвовать?

– Вы считаете, что вам нет никакой выгоды в том, что весь Мирград будет зависеть от ваших строителей и проектировщиков?

– И нам, естественно, придется работать с его компаниями, ага, – кивает на Воханнеса Мулагеш.

– Считайте это просто дополнительным бонусом, – улыбается Воханнес.

– Хорош бонус, – бормочет Мулагеш.

– Во, сегодня погибли десятки людей, – говорит Шара. – Я знаю, что у тебя свои задачи и планы, но можно вести себя хоть немного достойнее? Разве ты не должен оплакивать своих соотечественников?

Улыбка Воханнеса гаснет на глазах, рот застывает в злой гримасе.

– Мне очень неприятно напоминать вам об этом, посол, – ядовитым тоном отвечает он, – но все же придется. Нынешняя трагедия – далеко не первое бедствие, которое обрушилось на Мирград. Не припоминаете, что случилось на улице Ошкева? А я напомню. В провал, образовавшийся вследствие Мига, вдруг обвалились два многоквартирных дома и школа. Мы оплакивали их тогда, но какой в том был прок? И да, не припоминаете, как в результате технической ошибки Континентальной газовой компании, тянувшей газ в Прибрежном квартале, вспыхнул пожар, который не могли потушить целых шесть дней? Мы оплакивали их тогда, но какой в том был прок?

Шара оборачивается к Мулагеш, но та неохотно пожимает плечами: нет, мол, он ничего не придумывает, все так и было.

– Трагедии в Мирграде случаются регулярно, – безжалостно продолжает Воханнес. – А траур лишь маскирует реальную проблему: Мирград отчаянно нуждается в помощи. Город необходимо перестраивать. По-настоящему реконструировать и перестраивать, и мы не можем здесь обойтись собственными силами!

– Прости, – говорит Шара. – Я не должна была так говорить.

И она садится – ноги отвечают ей благодарственной песнью – и трет глаза.

– Но ведь мост только что обвалился, – стонет она, – и уже нужно что-то придумывать, плести какие-то интриги… Так что там насчет городского совета?

– Отцы Города созвали внеочередное заседание, чтобы обсудить, какие меры надлежит принять, – говорит Воханнес. – После того как мы в общем и целом обговорили план спасательных мероприятий, я предложил обратиться к Сайпуру за помощью в восстановительных работах. Они все проголосовали против, но никакой альтернативы не предложили. Но голосование на самом деле не имеет никакой силы, потому что Уиклов – не присутствовал.

Шара задумчиво барабанит пальцами по столу:

– Вот, значит, как…

– Угу. Интересно, да? А между прочим, его уже с неделю никто не видел. С тех самых пор, как он стоял у ворот посольства и выкрикивал оскорбления в твой адрес.

«А ведь Сигруд видел, как он отвел Торскую к мховосту, – думает Шара, – а потом исчез в переулке…»

Она некоторое время сидит в задумчивости, потом беспомощно оборачивается к Мулагеш: мол, а вы что посоветуете?

– Пожалуйста, не надо говорить, что мне сейчас нужно встать и куда-то пойти… – умоляюще произносит та.

– Я не скажу, – отвечает Шара. – Во всяком случае, сегодня. Это… Во, это подождет до утра.

– Ковать железо, – вспыхивает Воханнес, – нужно пока оно горячо!

– Я ничего не решаю! Политикой занимаются совсем другие люди!

– Но у тебя же есть среди них друзья, причем высокопоставленные?

– В свете того, что произошло сегодня вечером, они могут пересмотреть свое отношение ко мне.

И она горько вздыхает.

– Во, ты даже представить себе не можешь, что случилось буквально несколько часов тому назад. Это абсолютно конфиденциальная информация, но я скажу тебе: мы понесли очень, очень серьезные потери. Более того, мы находимся в полном неведении относительно того, кто наши враги и чем они занимаются. Так что сейчас не время для больших проектов. На сегодня Мирград нужно оставить Мирграду.

– Именно эта стратегия, – говорит Воханнес, – подарила нам реставрационистов, большое спасибо. И все, что случится потом – а оно случится, – будет следствием этой недальновидной политики. Город маринуется в собственном соку. А трагедия, подобная сегодняшней, позволит разорвать этот порочный круг! Шара, прошу тебя! Воспользуйся нынешним шансом!

– За сегодняшний вечер у меня случилась не одна, а несколько трагедий. – И она горько смеется. – Нет, такие союзники тебе не нужны. К рассвету, возможно, у меня даже работы не будет.

– Что-то я очень сильно в этом сомневаюсь. Особенно потому, что сейчас каждый мужчина, женщина и ребенок в Мирграде считают вас героями, совершившими славный подвиг.

Мулагеш и Шара сидели в своих креслах, явно подремывая, но тут они быстро смаргивают и просыпаются.

– Ч-что? – переспрашивает Мулагеш.

– В смысле – что? – переспрашивает в свою очередь Воханнес.

– В смысле… что вы сейчас сказали?

– Вы что… не поняли до сих пор? Вон та толпа… – и он показывает на север, в сторону ворот. – Думаете, они орут от злости? Хотят своротить ворота? Нет! Они вопят от восхищения! Восхищения, понимаете? Вы убили чудище, которое терроризировало город, у всех на глазах! Это же… в общем, это действительно подвиг, достойный увековечивания в легендах.

Шара бормочет:

– Но это же было священное создание… На городской площади раньше был храм Урава! Они этой твари поклонялись! Раньше!

– Ключевое слово здесь – раньше. Это было триста лет тому назад! А сейчас оно пыталось нас всех убить!

– Но… Но это же Сигруд все сделал!

Он пожимает плечами:

– Ликование нарастает. Отцы Города не знают, что делать. У тебя есть шанс стать первым гражданином Сайпура, получившим официальную благодарность городских властей. И если бы ты или кто-то из Галадеша дали себе такой труд, вы могли бы войти в город под одобрительные аплодисменты, отстроить мост и считаться спасителями Мирграда отныне и до века!

Шара и Мулагеш ошарашенно переглядываются. Воханнес вынимает папиросу из крохотного серебряного портсигара и вставляет ее в мундштук.

– Будем, правда, надеяться, – говорит он, – что они не сумеют дознаться, кто ты на самом деле. Уж больно у твоей семьи… мгм… известная история, а нам не нужны всякие неприятные исторические параллели, правда?

* * *

Шара пьет. А что, почему бы и нет? Она боец среди бойцов, выжившие пьют за победу. И за тех, кто погиб. Вино кружит усталую голову, Воханнес присоединяется к ним с Мулагеш, и вечер преображается: из горького и нервного становится уютным и домашним, как их прежние вечера в школе, когда они сидели в общей гостиной с однокашниками, болтали о том о сем и прицельно игнорировали безумный, безумный мир за ее стенами.

Какое же это прекрасное чувство – чувство общности…

В сиреневых предрассветных сумерках Мулагеш задремывает в кресле. Воханнес, заботливо поддерживая Шару под руку, ведет ее наверх. Она останавливается перевести дух у большого окна на лестничной площадке. Звезды разлеглись на одеяле из мягких фиолетовых облаков, укрывающем Мирград, – вид настолько живописный, что кажется картиной бесстыдно сентиментального художника.

Воханнес прихрамывает следом. Сейчас он выглядит очень хрупким.

– Я… – Шара понимает, что этого лучше не говорить, но она настолько пьяна, что уже не может остановиться: – Тот несчастный случай, Во… мне очень жаль, что так случилось.

– Такова наша жизнь, – тихо отвечает он. Если он и знает, что она знает, как он в действительности получил эту травму, то не показывает. – Я хочу изменить ее и прошу твоей помощи.

Когда они наконец добираются до комнаты, Шара садится на кровать и подпирает лоб руками. Комната кружится и качается подобно палубе корабля.

– Давненько, – слышит она в темноте голос Воханнеса, – не был я в спальне женщины…

– А как же вы с Ивонной?..

Он качает головой:

– Там… там немного не то, что ты думаешь.

Она ложится на спину. Воханнес кривовато улыбается, садится рядом и, опираясь на руку, зависает над ней. Их бедра соприкасаются.

Она удивленно моргает:

– Я как-то не думала, что тебе это интересно…

– Ну… и здесь тоже… немного не то, что ты думаешь.

Она печально улыбается. Бедняга, думает она. Вечно он разрывается между двумя мирами…

– Разве я тебе не противна? – спрашивает она.

– С чего бы это?

– Я отказываюсь делать то, что ты хочешь. Я не помогаю ни тебе, ни Мирграду, ни Континенту. Я твой враг. Препятствие на пути к цели.

– Мой враг – ваша политическая стратегия, – вздыхает он. – Когда-нибудь у меня получится тебя переубедить. Возможно, сегодня.

– Не говори ерунды. Зачем промышленному магнату злоупотреблять доверием подвыпившей женщины?

– Хм. А ты знаешь, – говорит Воханнес, – что, когда я вернулся, по городу пошли слухи, что я завел сайпурскую любовницу? Как меня за это поносили! Но и завидовали тоже, конечно. Но мне было все равно.

Глаза его увлажняются – неужели плачет?

– Я встречался с тобой не из-за тяги к экзотике. Я встречался с тобой, потому что ты – это ты.

Вот как он смеет быть таким красивым, а?

– Если ты не хочешь меня, – говорит он, – просто скажи «нет», и я уйду.

Она обдумывает его слова и испускает преувеличенно тяжелый вздох:

– Ты всегда ставишь меня перед такими сложными дилеммами…

Он целует ее в шею. Его борода щекочет ей скулу.

– Хммм… Ах… Ну ладно. – И она тянет за уголок покрывала и откидывает его. – Полагаю… – тут она с трудом сдерживает смех – он целует ее ключицу, – …что настало время забраться в кровать.

– Кто я такой, чтобы отказывать послу в его прихоти? – И он сбрасывает свою белую шубу.

«Это было такое важное заседание, – думает Шара, – что ему пришлось переодеться?»

Она, наверное, произнесла это вслух, потому что Воханнес оборачивается и говорит:

– А я не переодевался. Я весь вечер в одном и том же.

Шара пытается уцепиться за эту мысль – «что-то тут не то», – но тут он принимается расстегивать на ней блузку, и она начинает думать сразу о нескольких вещах…