Сделка Кеннеди Эль

Глава 44

Гаррет

Я улыбаюсь как городской дурачок. Хотя сейчас не самое подходящее время, чтобы улыбаться как городской дурачок, потому что я стою голый в душевой, полной голых мужиков, а моя девушка испепеляет меня взглядом. Но я так рад видеть ее, что просто не могу управлять мышцами лица.

Я любуюсь ею. Ее прекрасным лицом. Темными волосами, собранными в «хвост» под розовую резинку. Пылающими гневом зелеными глазами.

Как же она хороша, когда злится на меня.

– Рад видеть тебя, детка, – весело говорю я. – Как прошли каникулы?

– Хватит паясничать. И не спрашивай о каникулах! Не собираюсь ничего тебе рассказывать! Ты этого не заслужил! – Ханна грозно смотрит на меня, потом переводит взгляд на ребят в соседних кабинках. – Парни, ради всего святого, заканчивайте поскорее и катитесь отсюда подальше! Я устрою разнос вашему капитану.

Я сдерживаю смешок, но он все же вырывается наружу, когда мои товарищи, словно по команде сержанта-инструктора, вытягиваются по стойке «смирно», а потом закручивают краны и берут полотенца. Через секунду мы с Ханной остаемся одни.

Я выключаю воду и поворачиваюсь к ней лицом. Дверцы кабинки скрывают нижнюю часть моего тела, но если бы Ханна заглянула за нее, то увидела бы мой быстро твердеющий член, который безумно рад встрече с ней.

Однако она никуда не заглядывает. Она продолжает сверлить меня взглядом.

– Ты установил в кампусе закон «руки прочь»? Ты издеваешься надо мной?

Я не испытываю даже намека на раскаяние.

– Ну да, я это сделал.

– Господи. Ты нечто. – Она качает головой. – Гаррет, кто так поступает? Ты что, ходил по кампусу и говорил всем парням, чтобы они не прикасались ко мне, иначе ты надерешь им задницы?

– Я не говорил так всем. Думаешь, у меня есть для этого время? – Я лучезарно улыбаюсь. – Я сказал об этом нескольким основным и позаботился о том, чтобы информация дошла до остальных.

– Что, если я не принадлежу тебе, то не должна принадлежать никому? – мрачно говорит она.

Я пожимаю плечами.

– Ну, ты делаешь из меня безумца. Но я не психопат, детка. Я сделал это ради тебя же.

У нее отвисает челюсть.

– Как у тебя хватает наглости утверждать такое?

– Но ведь ты влюблена в меня и не хочешь встречаться ни с кем другим. Просто я боялся, что ты будешь упорствовать, чтобы подкрепить свою брехню действиями, поэтому и принял некоторые превентивные меры. – Я опираюсь рукой о дверцу. – Я знал, что ты будешь жалеть, если начнешь встречаться с кем-нибудь, что ты будешь чувствовать себя последней стервой, когда придешь в себя, вот я и решил избавить тебя от душевных мучений. Всегда рад помочь.

Секунду на ее лице отражается искреннее изумление.

Затем Ханна разражается хохотом.

Господи, как же я скучал по ее смеху. Мне дико хочется перегнуться через дверцу и зацеловать Ханну до смерти, но я себе этого не позволяю.

– Что здесь происходит, черт побери?

Ханна аж подпрыгивает, когда в душевой появляется тренер Дженсен.

– Приветствую, тренер! – Я высовываю голову из кабинки. – Это не то, что вам кажется.

Его темные брови сходятся на переносице.

– Мне кажется, что ты моешься в душе на глазах у своей девушки. В моей раздевалке.

– Ладно, это и в самом деле то самое. Но, честное слово, все это исключительно корректно. Ну, если не считать, что я голый. Только не волнуйтесь, никакой гадости не случится. – Я улыбаюсь ему. – Я пытаюсь вернуть ее.

Тренер открывает рот, закрывает его и снова открывает. Я не могу понять, весело ему, или он взбешен, или готов вообще умыть руки. Наконец он кивает и выбирает третий вариант.

– Продолжай.

Качая головой, тренер уходит, а я поворачиваюсь к Ханне и вижу, что она собирается сбежать.

– Эй, нет! – кричу я. – Не уходи, Уэллси. – Я хватаю полотенце, закрепляю его на талии и вылетаю из кабинки. – Не убегай от меня.

– Я пришла наорать на тебя, – говорит она, глядя в пол. – Я наорала, так что…

Она охает, когда я мокрыми руками обхватываю ее лицо и заставляю посмотреть на меня.

– Отлично, ты наорала. А теперь я хочу поговорить, поэтому ты никуда не уйдешь.

– Я не хочу разговаривать.

– Ты у нас крутая. – Я вглядываюсь в ее искаженное мукой лицо. – Почему ты порвала со мной?

– Я уже объясняла…

– Я помню, что ты говорила. Я и тогда не поверил тебе, не верю и сейчас. – Я тверд в своем решении все выяснить. – Так почему ты порвала со мной?

С ее губ срывается дрожащий вздох.

– Потому что для меня все было слишком быстро.

– Чушь. Почему ты порвала со мной?

– Потому что хотела встречаться с другими.

– Еще одна попытка. Почему ты порвала со мной?

Она не отвечает. Меня охватывает разочарование, и я целую ее. Я целую Ханну грубо, отчаянно. В моем глубоком, жадном поцелуе изливаются все те дни и недели тоски. Нам обоим трудно дышать, но Ханна не отстраняется. Она целует меня в ответ с не меньшей страстью, и ее пальцы вцепляются мне в плечи так, будто она тонет в бушующем море, а я ее единственная надежда на спасение.

Вот так я выясняю, что она все еще любит меня. Вот так я выясняю, что она тоже скучала по мне. И именно поэтому я отрываюсь от нее и шепчу:

– Почему ты порвала со мной?

Она смотрит на меня с невыразимым страданием. Ее нижняя губа дрожит, и я уже начинаю думать, что она так и не ответит мне. Я начинаю думать…

– Потому что так сказал твой отец.

Эти слова едва не сшибают меня с ног. Придя в себя от шока, я изумленно смотрю на нее. Я никак не могу осмыслить услышанное.

Я сглатываю. Потом еще раз.

– Что?

– Твой отец потребовал, чтобы я порвала с тобой, – признается она. – Он сказал, что если я этого не сделаю, он…

Я поднимаю руку, призывая ее замолчать. Я слишком потрясен, чтобы слушать дальше. И слишком взбешен. Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться и прочистить мозги, затем провожу рукой по мокрым волосам.

– Мы поступим следующим образом, – тихо говорю я. – Ты подождешь снаружи, пока я оденусь, потом мы с тобой пойдем… мне безразлично куда, к тебе, ко мне, куда угодно. Мы пойдем куда-нибудь, и ты расскажешь мне, что тебе наговорил этот сукин сын, слово в слово. – Я делаю еще один вздох. – Ты расскажешь мне все.

* * *

Ханна

Гаррет не произносит ни слова, пока я пересказываю о том, что произошло между мной и его отцом. Мы пошли ко мне, потому что от стадиона до моего корпуса было ближе, чем до дома Гаррета, а он слишком спешил. Все время, пока я рассказываю, он стоит надо мной со сложенными на груди руками, хмурится и внимательно слушает.

Я не могу остановиться. Я слово в слово повторяю угрозы его папаши. Я объясняю, почему поддалась на шантаж. Я умоляю его понять, что я сделала это исключительно из любви к нему.

И пока я все это говорю, Гаррет продолжает молчать. Он даже не моргает.

– Ну, пожалуйста, скажи хоть что-то! – прошу я, потому что свой рассказ я закончила, а он так и не промолвил ни слова.

Взгляд его серых глаз прикован к моему лицу. Я не понимаю, злится он или раздражен, разочарован или расстроен. Все эти эмоции были бы мне понятны.

Но на его лице нет никакой эмоции.

И это сбивает меня с толку.

И вдруг Гаррет начинает хохотать. Низким, хриплым смехом, от которого моя тревога только усиливается. Его лицо разглаживается, он опускает руки и плюхается на кровать рядом со мной. И продолжает трястись от хохота.

– Разве это смешно? – возмущенно спрашиваю я, чувствуя себя обиженной. За этот месяц я от страданий превратилась в зомби, а ему смешно?

– Нет, я считаю, что все это стыд и позор, – сквозь смех отвечает он.

– Для кого?

– Для тебя и для меня. – Он указывает сначала на меня, потом на себя. – Стыд и позор, что мы потеряли целый месяц. – Он прекращает смеяться и тяжело вздыхает. – Почему ты сразу мне не рассказала?

– Потому что знала, что ты скажешь.

Он хмыкает.

– Очень сомневаюсь, но ладно, повесели меня. Так что я бы сказал?

Я не понимаю его странной реакции, и от этого мне неуютно.

– Ты сказал бы, что тебе плевать, даст отец денег или не даст, потому что ты не позволишь ему управлять собой или нами.

Гаррет кивает.

– Ага, тепло. Что еще?

– Потом ты сказал бы, что я для тебя важнее, чем дурацкие деньги.

– Точно.

– И ты допустил бы, чтобы он лишил тебя денег.

– Абсолютно верно.

У меня холодеет в животе.

– Он сказал, что на финансовую помощь ты рассчитывать не вправе и что ты не сможешь получить кредит в банке.

Гаррет опять кивает.

– Верно и то и другое.

– Что тебе пришлось бы выгрести все свои сбережения, чтобы оплатить следующий семестр, а… а что потом? Мы оба знаем, что без работы ты не можешь оплачивать дом, машину и прочие расходы, а это означает, что тебе пришлось бы найти работу и…

– Вот здесь я вынужден остановить тебя, детка. – Его улыбка теплая и нежная. – Давай… давай вернемся назад. Я говорю, что пусть отец лишает меня денег. Спроси, что бы я сказал дальше.

Я прикусываю щеку изнутри, правда, перебарщиваю и провожу по укушенному месту языком.

– И что?

Гаррет наклоняется ко мне и гладит по щеке.

– Я бы сказал: «Не волнуйся, детка. Через несколько недель мне исполнится двадцать один, а бабушка с дедушкой оставили мне трастовый фонд, доступ к которому открывается второго января».

Я потрясенно охаю.

– Что?! Что?!

Он сокрушенно качает головой, слегка щиплет мою нижнюю губу.

– Бабушка и дедушка оставили мне наследство. Мой отец не знал о нем, потому что мама подписывала все бумаги тайком от него. Бабушка и дедушка ненавидели это чудовище – они на самом деле люто ненавидели его – и понимали, что он превращается в деспота, когда дело доходит до меня и хоккея. Они боялись, что он доберется до траста и разбазарит его, поэтому решили позаботиться обо мне. Они оставили достаточно денег, чтобы я мог расплатиться с отцом за все, что он на меня потратил. Достаточно, чтобы покрыть расходы на обучение и все остальное. Наверное, там даже хватит на несколько лет безбедного существования после окончания колледжа.

У меня в голове полный сумбур. Я никак не могу осознать услышанное.

– Серьезно?

– Серьезно, – подтверждает Гаррет.

Когда я понимаю всю важность того, что он только что мне рассказал, на меня накатывает дикий ужас. Господь всемогущий. Получается, что я порвала с ним абсолютно без всякой причины?

Гаррет видит выражение на моем лице и хмыкает.

– Спорим, ты чувствуешь себя полной дурой, да?

Я открываю рот, но формулировать предложения у меня не получается. Просто не верится… Я такая… Боже, он прав! Я полнейшая дура, черт побери.

– Я думала, что поступаю правильно, – застонала я. – Я же знаю, как важен тебе хоккей. Я не хотела, чтобы ты это потерял.

Он опять вздыхает.

– Знаю, и, поверь мне, именно поэтому я и не злюсь на тебя. В том смысле, что да, я обижен, что ты не поговорила со мной, но понимаю, почему ты это сделала. – В его глазах мелькает гнев. – Этот подонок не имел права так поступать. Клянусь, я… – Он замолкает и отдувается. – Между прочим, я ничего не буду делать. Он не стоит ни моего времени, ни сил.

– А сейчас он знает о трасте?

На лице Гаррета появляется торжествующее выражение.

– О, уже знает. Исполнитель завещания моих деда и бабки вчера отправил ему чек. Я подсчитал, сколько должен ему, и накинул еще немного. Вчера он уже позвонил и целых двадцать минут орал на меня, прежде чем я бросил трубку. – Помолчав, он уже серьезнее добавляет: – Кстати, ты должна узнать еще кое-что: Синди бросила этого негодяя.

Я испытываю одновременно и шок, и радость.

– Серьезно?

– Ага. Очевидно, она собрала свои вещи через неделю после Дня благодарения и ушла не оглядываясь. Это еще одна причина, почему он так бесился, когда звонил мне. Он думает, будто это мы подбили ее уйти. – Гаррет с негодованием качает головой. – У этого сукина сына не хватает мозгов понять, что ответственность за его же поступки лежит на нем. Это же он виноват в том, что она его бросила, а ему такое в голову не приходит.

Меня обуревают самые разные эмоции. Я и рада, что Синди освободилась от этой унизительной связи, и мучаюсь из-за того, что мы с Гарретом потеряли целый месяц. А еще я страдаю из-за того, что сдалась под натиском Фила Грэхема и бросила любимого.

– Прости меня, – тихо говорю я. – Прости меня, Гаррет. За все.

Он берет меня за руку.

– И ты меня тоже.

– Даже не смей извиняться. Тебе не за что просить прощения. Это я решила строить из себя героиню и порвала с тобой ради твоего блага. – У меня вырывается стон. – Господи, я даже не могу проявить самоотверженность, не напортачив.

Гаррет усмехается.

– Ничего страшного. Главное, ты уже готовенькая. И не заводи меня своими сиськами, как у стриптизерши.

Я вскрикиваю, когда он неожиданно обхватывает ладонями мои груди и слегка сжимает их через свитер.

Я смеюсь.

– Ах, так? Ты сразу переходишь ко второй базе еще до того, как мы снова официально сошлись?

Он наклоняется ко мне и принимается языком щекотать мне шею.

– Что касается меня, то мы никогда и не расходились. – Гаррет прихватывает губами мочку уха, и я ежусь. – Я вижу наше ближайшее будущее так: минут… э-э… двадцать мы могли бы целоваться и обниматься. Потом еще двадцать минут я буду прощать тебя, а ты клясться мне в вечной любви. Еще, может, минут на десять ты возьмешь у меня в рот, чтобы компенсировать мне то, чего я был лишен…

Я шлепаю его по руке.

– Хотя зачем зря тратить время, когда можно сразу перейти к приятной части?

Я весело улыбаюсь.

– А что у нас приятная часть?

Мгновение – и я лежу на спине и ощущаю на себе тяжесть тела Гаррета. Он одаряет меня своей фирменной улыбкой, от которой мое сердце начинает учащенно биться, и приникает к моим губам в жадном поцелуе.

– Вот это… – Он втягивает в рот мою нижнюю губу и соблазнительно двигает бедрами – …приятная часть.

Я обнимаю его и крепко-крепко прижимаю к себе. Меня переполняет такая всеобъемлющая любовь, что на глаза наворачиваются слезы.

– Я люблю тебя, Гаррет, – преодолевая спазм в горле, говорю я.

– Я люблю тебя, Ханна, – хриплым голосом говорит он, и я губами чувствую его дыхание.

Он целует меня, и в моем собственном маленьком мире наступает полный порядок.

Глава 45

Ханна

Март

– Как этот тип, по которому ты сохла, оказался в моей гостиной? – гневно шепчет мне в самое ухо Гаррет, подходя ко мне.

Я перевожу взгляд на Джастина, который сидит на диване и сосредоточенно играет в какую-то стрелялку с Такером. Затем я смотрю на Гаррета. Он скорее удивлен, чем разозлен.

– Потому что он мой друг, и я пригласила его. Ты должен с этим справиться.

– Тебе не кажется, что это подстава – приглашать его? В том смысле, что футбольная команда весь сезон жевала сопли, а он тут с хоккеистами празднует их попадание в полуфинал? К тому же зачем ему показываться в обществе прекрасного образчика мужественности, который украл тебя у него? – Гаррет качает головой. – Ты страшная женщина.

– Ой, хватит. Он счастлив, что вы, ребята, участвуете в «Замороженной четверке». – Я приподнимаюсь на цыпочки и шепчу ему на ухо: – Только никому об этом не говори, иначе я прикончу тебя, но весь последний месяц он встречается со Стеллой.

– В самом деле? – У Гаррета отвисает челюсть, и он смотрит в противоположный конец комнаты, где Стелла, Декс и Элли оживленно беседуют с Логаном и Симмсом. Мне немного странно видеть, как мои друзья общаются с друзьями Гаррета, но за последние три месяца мы уже не раз собирались в таком составе, и я постепенно привыкаю.

Вероятно, почувствовав мой взгляд, Логан поднимает голову и… ну а вот к этому я так и не привыкла. Его взгляд обжигает меня неприкрытой страстью, и он не впервые смотрит на меня вот так. Когда я рассказала об этом Гаррету – у нас тогда состоялся очень сложный разговор, – он вздохнул и сказал: «Переживет». Ни гнева, ни возмущения, одно короткое слово, от которого моя тревога не улеглась.

Мне совсем не нравится, что лучший друг Гаррета, возможно, испытывает ко мне какие-то чувства, однако Логан ни разу не переступил черту, ни словом не обмолвился, и это меня немного успокаивает. Я искренне надеюсь, что он и в самом деле переживет, потому что, как бы сильно он мне ни нравился, люблю-то я его лучшего друга, и так будет всегда.

Для нас этот семестр был очень напряженным. Я опять репетирую, на этот раз, готовясь к весеннему конкурсу, и на этот раз дуэтом – с Декстером. Нам вдвоем отлично работается. Команда Гаррета отлично показала себя и после сезона. На следующей неделе состоится финал чемпионата, и проводиться он будет в Центре Уэллс-Фарго, на домашнем стадионе Philadelphia Flyers, а это означает, что я буду смотреть финальную игру на стадионе, а жить все три дня, пока команда находится в Филадельфии, у тети Николь.

У меня нет ни малейших сомнений в том, что наша команда разгромит соперников. Весь сезон Гаррет и ребята усердно работали, и если они не победят в финальном матче, я съем свою шляпу. Или буду долго-долго утешать своего мужчину ласками. Такая у меня каждодневная работа.

– Смотри-ка, кого нелегкая принесла, – вдруг говорит Гаррет. Я поворачиваюсь и вижу в дверях Берди и Натали.

У обоих разгоряченные лица, у обоих вид заговорщиков, и любому понятно, почему они опоздали на вечеринку. Я тепло обнимаю Нат и улыбаюсь Берди, который тут же ощетинивается в ответ на какое-то насмешливое замечание Гаррета.

– Эй, я же говорил тебе, что я против вечеринок. Нельзя праздновать до победы – это плохой знак.

– Нет, тут уже все ясно. – Гаррет ухмыляется и чмокает меня в щеку. – Я уже победил, я выиграл свой самый главный приз.

Я точно знаю, что мои пунцовые щеки напоминают два помидора.

Натали добродушно посмеивается, но Берди, к моему удивлению, лишь одобрительно кивает.

– Видите, – заявляет нам Гаррет, обнимая меня за плечи, – мне дозволяется говорить Берди такие вещи, потому что я знаю, что он не станет смеяться надо мной.

– А зря, – бурчу я, – потому что такой липкой приторности я никогда не слышала.

– Ой, да ладно тебе, – отмахивается он. – Тебе же нравится, когда я романтичен.

Да. Нравится.

Берди и Нат идут здороваться с остальными, а мы с Гарретом остаемся в нашем уголке. Он прижимает меня к себе и целует, и хотя я против ПВЧ[54], я забываю об этикете, когда Гаррет целует меня.

Его губы теплые и упругие, язык горячий и влажный. Я с готовностью приоткрываю рот, впуская его язык, и жажду большего, но Гаррет отстраняется и, хмыкнув, дергает меня за волосы.

– Веди себя прилично, Ханна. Мы на людях.

– Ха. Как будто я не вижу, что у тебя встал.

Он смотрит вниз и преувеличенно вздыхает.

– Проклятье, Уэллси, ты возбудила меня, а я этого даже не заметил. – Он хмурится. – Черт побери, теперь я вынужден покинуть собственную вечеринку. Мы поднимемся наверх, чтобы решить возникшую проблему.

Я фыркаю.

– И не мечтай. Я не собираюсь пускаться во все тяжкие на глазах у всех наших друзей.

Он изображает на лице отчаяние.

– Ты стыдишься меня?

– Не строй из себя маленького мальчика. – Я тыкаю его пальцем в грудь. – Со мной это больше не работает.

– Маленького мальчика? – повторяет он. Его губы изгибаются в хитрой улыбке, он встает спиной к ребятам, берет мою руку и кладет ее прямо на член. – Это очень похоже на маленького мальчика?

Меня охватывает сладостный трепет. Нет. Мощная волна возбуждения.

Вся изнемогая от желания, я издаю тихий стон и хватаю его за руку.

– Замечательно. Пошли наверх.

– Не-а. Я передумал. Мы остаемся здесь и наслаждаемся вечеринкой.

Я отшвыриваю его руку, будто это горячая картофелина, и грозно хмурюсь.

– Ты издеваешься надо мной.

Гаррет хохочет.

– Ага, но ты все равно любишь меня.

От счастья во мне поднимается целый рой бабочек. Они порхают, порхают и собираются вокруг моего сердце. Я снова беру Гаррета за руку и сплетаю свои пальцы с его.

– Да, – радостно говорю я. – Я все равно люблю тебя.

Эпилог

Гаррет

Мой отец ждет меня, я вижу его, когда наша команда вываливается из боковой двери стадиона. Дину каким-то образом удалось завладеть старым школьным бумбоксом, и он несет его на плече, а из динамиков несется «Мы чемпионы» в исполнении Queen. Эта победная песня звучит только для нас и наших друзей и родственников, приехавших в Филадельфию посмотреть на игру. Когда мы появляемся, раздается гром аплодисментов, и некоторые из моих товарищей-балбесов принимаются театрально кланяться, прежде чем поздороваться с людьми, которые пришли поболеть за нас.

У меня получилось, черт побери. Конечно, мы стали чемпионами общими усилиями – нет, командным доминированием, потому что впервые за все годы финальный матч «Замороженной четверки» закончился с «сухим» счетом. Симмс не пропустил ни одной шайбы противника. Ни единой. И, как и следовало ожидать, все три раза лампочка на нашей части табло загоралась после трех метких и точных ударов – моего, Така и Берди.

Я горд командой. Я горд тем, что довел ее до чемпионского титула. Это идеальное окончание идеального сезона, и эта идеальность становится совершенством, когда мне на шею бросается Ханна.

– Господи! Это лучшая игра всех времен! – объявляет она, прежде чем поцеловать меня, да так страстно, что у меня начинает саднить губа.

Меня веселит ее энтузиазм.

– Видела, как я пальцами показал пистолет, когда забил тот гол? Все для тебя, детка.

Она радостно улыбается.

– Извини, что вынуждена тебя расстроить, но ты вообще-то указывал на старого дядьку через несколько мест от меня. Он пришел в дикий восторг и стал всем орать, что ты забил гол для него. Потом я слышала, как он спрашивал у своей жены, а не узнал ли ты, случайно, о том, что у него диагностировали диабет, так что у меня не хватило духу растолковать ему, кому конкретно был посвящен этот удар.

Я от души хохочу.

– Ну почему у нас все так непросто?

– Ничего подобного, – возражает она. – Просто так интереснее.

Не могу не согласиться с этим.

Краем глаза я замечаю отца, маячащего у автобуса, однако я намеренно не замечаю его. Я обращаю внимание на то, что, по сути, его никто не замечает. Ни я, ни Ханна, ни мои товарищи по команде. Несколько месяцев назад я им рассказал правду об отце, потому что меня здорово задело то, о чем мы говорили с Ханной – что жизнь несправедлива, что моего отца до сих пор чтят. Так что после Нового года, когда один из наших защитников, старшекурсник, попросил меня взять у Фила Грэхема автограф, я не выдержал. Я усадил ребят – даже позвал тренера – и все им рассказал.