Гордость и предубеждение Остин Джейн

Глава 23

Элизабет сидела вместе с матерью и сестрами, обдумывая услышанное и сомневаясь, имеет ли она право на то, чтобы поделиться этой новостью с родными, когда в доме появился сам сэр Уильям Лукас, посланный дочерью сразу же по возвращении домой, чтобы объявить соседям о состоявшейся помолвке. Сопровождая свою пространную речь многочисленными комплиментами, а также выражая полное свое удовольствие тем, что отныне связь между их домами только окрепнет, перейдя в разряд родственной, он наконец объяснился, вызвав тем самым не столько изумление, сколько недоверие публики. Миссис Беннет более с упорством, нежели чем с любезностью, протестовала и давала всячески понять, что сосед их явно ошибается по причине легкого душевного расстройства, а Лидия, вечно несдержанная и далеко не всегда деликатная, шумно прорычала:

– Боже праведный! Сэр Уильям, как вы можете рассказывать такие небылицы? Разве вам неизвестно, что мистер Коллинз собирается жениться на нашей Лиззи?

Едва ли такое замечание могло вызвать ответную любезность даже у прописного придворного льстеца; но блестящее воспитание сэра Уильяма придавало ему сил; и, хотя он и попросил весьма резко и твердо не сомневаться в правдивости его слов, бурный шквал самых различных мнений и высказываний на сей счет он снес весьма терпеливо и обходительно.

Элизабет, чувствуя себя обязанной избавить этого джентльмена от его нелегкого долга, решительно подтвердила все им сказанное, заверив семейство в том, что узнала об этой новости из уст самой Шарлотты. Барышня заодно попыталась остановить бурю комментариев матери и сестер и искренне поздравила мистера Лукаса. Слова ее тут же подхватила Джейн, попутно отметив выгоду этой партии, превосходный характер мистера Коллинза и близость Хансфорда от столицы.

Что касается миссис Беннет, то в присутствии соседа она лишь медленно, но уверенно закипала; и, в конце концов, чувства настолько переполнили ее, что сразу же после ухода сэра Уильяма им нашелся выход. Прежде всего, она сочла своим долгом усомниться в правдивости его сведений, затем выразила собственное убеждение в том, что мистера Коллинза ввели в какое-то чудовищное заблуждение, после этого пророческим тоном заверила семейство в том, что этой паре счастья не видать во веки вечные и, наконец, настоятельно посоветовала Господу поскорее расстроить эту гадкую помолвку. Из бурной речи миссис Беннет Элизабет сделала для себя два главных вывода, а именно, что только она повинна во всех несчастьях и страданиях матери и что все вокруг использовали несчастную женщину в собственных целях совершенно варварским способом. Развитию двух этих соображений ее мать посвятила весь остаток дня. Ничто в целом мире не могло принести утешения израненному ее сердцу, и целый долгий день был не в силах хоть как-то смягчить бушующее ее негодование. На то, чтобы при встрече с Элизабет она более не шипела, яростно вращая глазами, потребовалась ровно неделя, и еще целый месяц миссис Беннет отказывалась встречаться с сэром Уильямом и леди Лукас; а если судьба и сводила их вместе, то соседка язвила и не сдерживала грубости. Само же прощение дочери терялось во мраке времен…

Сдержанность мистера Беннета не позволяла с уверенностью заявить, какие эмоции посетили в тот роковой момент его душу. Впрочем, если верить ему на слово, все они были весьма приятного свойства. Он не преминул заметить, что ему доставило несказанное наслаждение обнаружить в Шарлотте Лукас, которую ранее он считал относительно разумной барышней, глупость, равную той, что Господь наградил его супругу, и во много раз превосходящую ту, что имеют несчастье культивировать в себе его младшие дочери.

Джейн призналась, что немного удивлена такому повороту событий, но при этом она мало смаковала собственное удивление и все больше от чистого сердца желала влюбленным счастья, презрев всякие доводы Лиззи о том, будто сие решительно невозможно. Китти и Лидия не зашли так далеко, чтобы завидовать Шарлотте Лукас, потому как избранник ее был всего лишь священником; и в целом новость завладела их умами не более, чем любая другая сплетня, частенько гулявшая по Меритону.

Леди Лукас не могла отказать себе в удовольствии триумфатора и потому спешила добить неприятеля, то бишь добрую свою соседку, ее же оружием, повсеместно спеша успокоить убитую горем миссис Беннет своей уверенностью в скором счастье, которое непременно найдут себе юные Беннет. Более того, эта дама зачастила в Лонгбурн против обычного, если, конечно, не считать достаточным предлогом ее желание лишний раз сообщить соседям о собственном чудесном настроении, лицезреть кислую мину миссис Беннет и пропустить мимо ушей язвительное ее ворчание.

В общении Элизабет и Шарлотты появилась неловкость, и теперь обе барышни старательно избегали обсуждения столь неоднозначно ими трактуемого события; и Элизабет не покидала горькая уверенность в том, что прежнее дружеское доверие между ними осталось безнадежно далеко в прошлом. Разочарование в Шарлотте заставило Лиззи обратить свой взор на старшую сестру, в чьей прямоте и деликатности она была неизменно уверена; и день ото дня привязанность их росла, тем более что со дня отъезда Бингли минула уже неделя, и о возвращении друга не было слышно ровным счетом ничего.

Джейн не медлила с ответом на письмо Кэролайн и считала дни, когда по всяким разумным предположениям должен прийти ответ. Обещанное мистером Коллинзом письмо с благодарностями прибыло в Четверг. На конверте значилось имя отца, а само послание содержало столько “спасибо”, скольких едва ли удостоились бы иные хозяева, пригласив к себе в дом льстеца на целых двенадцать месяцев. Изложив все свои многие мысли по поводу гостеприимства и прочего, мистер Коллинз перешел к описанию собственного счастья, коим его одарила их прелестная соседка мисс Лукас, чем и объяснялась собственно его уверенность в скором повторном визите в Лонгбурн, предположительно недели через две. Леди Кэтрин, добавлял он в конце, так сердечно одобрила его выбор, что пожелала, чтобы свадьба состоялась незамедлительно; и теперь его славной Шарлотте остается только назвать тот самый день, в который он станет счастливейшим из мужчин.

Весть о возвращении мистера Коллинза в Хертфордшир более ничуть не радовала миссис Беннет. Напротив, нынче в нежелании видеть родственника она почти сравнялась со своим мужем.

– Очень странно, что он решил остановиться в Лонгбурне вместо Лукас-Лоджа. Странно, неудобно и обременительно. Как неприятны всякие гости в те дни, когда здоровье изрядно расшатано. Сколь суетливы и гадки эти влюбленные!

Примерно так то и дело бормотала миссис Беннет, терзая свою старшую дочь, не вполне еще отошедшую от разлуки с мистером Бингли.

Впрочем, по этому поводу и Джейн, и Элизабет чувствовали почти одинаковую обеспокоенность. День проходил за днем, а о нем не было других вестей, кроме того слушка, что появился в Меритоне, и судя по которому он действительно не планировал нынешней зимой наведываться в Незерфилд. Миссис Беннет, то и дело подливая масла в огонь, делилась с дочерью соображениями о скандальной и лживой природе этой новости.

В безрадостные непогожие дни тревога особенно легко закрадывается в душу, и теперь даже Элизабет начинала опасаться – нет – не того, что мистер Бингли охладел в своих чувствах к Джейн, но того, что она недооценила степени влияния его сестер. Не признаваясь самой себе в мысли, столь губительной для счастья сестры и столь бесчестной для ее возлюбленного, она все же то и дело возвращалась к ней, и настроение ее безнадежно портилось. Объединенные усилия двух его жестоких сестер вкупе с беспредельной властью циничного друга, очарованием мисс Дарси и множеством соблазнов для джентльмена в Лондоне в дни сезона были слишком большим препятствием на пути такого нежного чувства, как любовь.

Беспокойство Джейн по тому же поводу, разумеется, причиняло ей несравненно больше страданий, чем Элизабет; но по велению чувства долга и милосердия она старательно скрывала свою боль и по негласному соглашению с сестрой никогда не заговаривала о мистере Бингли вслух. Впрочем, не все в семье были отмечены подобной деликатностью; и редкий час проходил без того, чтобы миссис Беннет не упомянула бы имя Бингли, не воскликнула бы о желании видеть того немедленно и даже не взяла бы с Джейн обещание считать себя смертельно обиженной, если молодой человек так и не вернется в Незерфилд. Джейн требовалось все ее тихое мужество, чтобы молча сносить эти жестокие и бесхитростные атаки.

Мистер Коллинз лишний раз подтвердил свою педантичность и вернулся, как и обещал, ровно через две недели; но прием, который он встретил в Лонгбурне, разительно отличался по теплоте и любезности от первого. Однако родственник казался слишком счастливым, чтобы требовать к себе хоть сколько-нибудь внимания. К счастью для Беннетов, любовь поглотила его настолько, что домочадцы были почти свободны от необходимости терпеть его компанию. Он целыми днями пропадал в Лукас-Лодже и возвращался вечерами в Лонгбурн только для того, чтобы извиниться за долгое отсутствие и поскорее лечь спать.

Состояние миссис Беннет нынче действительно не могло не внушать сочувствия. Любое упоминание о близкой свадьбе низвергало ее в пучину желчности. Сам вид мисс Лукас отныне вызывал в ней агонию. Ненависть и ревность миледи были столь велики и бездонны, что их хватало не только на саму Шарлотту, но и на младшую ее сестру, все чаще навещавшую Лиззи в Лонгбурне. А уж если мисс Лукас случалось посетить Беннетов вместе с мистером Коллинзом, то тут двух мнений даже не возникало: соседка-нахалка являлась исключительно с целью осмотреть свои будущие владения, и шепталась она с мистером Коллинзом только о том дне, когда скончается несчастный мистер Беннет и дочерей его незамедлительно вышвырнут на улицу. Всей этой горечью и болью мадам охотно делилась с мужем.

– Ах, мистер Беннет, как тяжело мне думать о том, что Шарлотта Лукас станет хозяйкой в этом доме и что мне придется уступить ей место и доживать свои дни в таком неслыханном позоре!

– Дорогая моя, постарайтесь не забивать свою голову такими мрачными мыслями. Давайте надеяться на лучшее. Давайте станем верить в то, что я вас переживу.

Мысль эта не смогла утешить миссис Беннет, и поэтому вместо вразумительного ответа она лишь продолжала:

– Меня бросает в дрожь от одной только мысли, что им достанется это поместье. Если бы такое случилось от беззакония, мне, ей-богу, было бы легче, и я бы уже ни о чем не думала.

– О чем не думала?

– Ни о чем.

– Вам остается только благодарить Господа за то, что пока к такому состоянию ума у вас предрасположенности нет.

– Я не могу чувствовать благодарности ни к кому, когда речь заходит о наследстве. Как можно спокойно ждать дня, когда родные дочери окажутся на улице? Я этого решительно не понимаю. И из-за кого – какого-то мистера Коллинза! И почему все достанется ему, а не какому-нибудь другому родственнику?

– Поиски ответа я оставляю вам, – ретируясь, бросил мистер Беннет.

Глава 24

Второе послание мисс Бингли положило конец всяким сомнениям. В первом же предложении она сообщила о том, что вся семья уже совершенно точно проведет эту зиму в Лондоне и что брат ее очень сожалеет о том, что в спешке не успел на прощание засвидетельствовать свое почтение друзьям в Хертфордшире.

Надежды умерли, и умерли окончательно. Когда Джейн собралась с силами и прочла письмо до конца, единственным для нее утешением, остававшимся в последней части, было заверение подруги в вечной любви. Впрочем, основную часть сообщения она посвятила неоспоримым достоинствам мисс Дарси. Барышня снова и снова описывала неисчислимые ее положительные черты, попутно заявляя о том, что с каждым днем дружба ее с этим ангелом становится все более доверительной, и надеясь также на скорое осуществление тех ее желаний, что были подробно описаны в прошлый раз. Кэролайн написала также о том, что брат ее нынче поселился в доме у мистера Дарси, и в неописуемом восторге добавила, что тот уже строит планы относительно покупки какой-то новой мебели.

Элизабет, с которой Джейн очень скоро поделилась о прочитанном, выслушала эти новости с молчаливым негодованием. Сердце ее рвалось на части от беспокойства за сестру и от возмущения по поводу прочих. В заверениях Кэролайн относительно нежной привязанности мистера Бингли к мисс Дарси она позволила себе усомниться. Тот факт, что молодой человек влюблен в Джейн, нынче вызывал в ней сомнений ничуть не больше, чем раньше; но, несмотря на то, что Элизабет всегда была склонна испытывать дружескую симпатию к мистеру Бингли, сейчас она не могла думать без гнева или в крайнем случае возмущения о легкомысленности его характера, которая сделала того игрушкой в руках коварных и лживых друзей, потребовавших от него пожертвовать собственным счастьем ради каприза младшей сестры. Однако, если бы речь шла о пожертвовании только лишь его счастья, ему было бы вполне позволительно распоряжаться им как заблагорассудится; но в деле была замешана сестра, и поэтому Элизабет не могла теперь думать ни о чем более, кроме как о том, действительно ли чувства мистера Бингли нынче мертвы или же здесь не обошлось без вмешательства его друга и знал ли Чарльз о любви Джейн или привязанность ее осталась незамеченной. Как бы там ни было, несмотря на всю разницу их оценок самого виновника страданий мисс Беннет, положение ее оставалось неизменным, а сердце – жестоко раненным.

Прошел день или даже два, прежде чем Джейн осмелилась поведать о своих чувствах Элизабет. Когда миссис Беннет оставила наконец-то девочек наедине, насладившись предварительно особенно долгим и желчным приступом раздражительности по поводу Незерфилда и его хозяина, Джейн при всей ее кротости и доброте все же не удержалась и заметила:

– Ох, если бы только мама чуть лучше владела своими чувствами! Знает ли, понимает ли она, сколько боли она мне причиняет, постоянно вспоминая о нем? Но я не ропщу. Это не может продолжаться бесконечно. Он будет забыт, и мы станем жить, как прежде.

Элизабет с материнской заботливостью взглянула на Джейн, но сказать ничего не решилась.

– Ты сомневаешься в моих словах! – воскликнула старшая, заливаясь густым румянцем. – Но для этого у тебя нет никаких оснований. Он действительно может жить в моей памяти вечно, но только как самый милый мужчина, которого я когда-либо встречала, и не более. Во мне не осталось ни страхов, ни надежд, и мне не в чем его упрекнуть. Господи, слава Тебе за это! У меня не так болит сердце. Надо еще немного подождать… Разумеется, все еще будет хорошо.

Немного помолчав, она постаралась придать своему голосу больше бодрости и произнесла:

– Уже сейчас я могу утешиться тем, что с моей стороны не произошло ничего более серьезного, чем просто невинная ошибка, допущенная из-за разыгравшегося воображения, и что она не успела причинить боль кому бы то ни было.

– Милая моя Джейн! – всплеснув руками, воскликнула Элизабет. – Ты слишком добра. В своей кротости и покорности ты похожа скорее на ангела. Я даже не знаю, что тебе сказать. Мне кажется, я никогда еще не оценивала тебя по справедливости и уж тем более не любила тебя так, как ты того заслуживаешь.

В ответ мисс Беннет поспешила упомянуть все мыслимые и немыслимые достоинства, снабдив ими, разумеется, Элизабет.

– Нет, это уже несправедливо, – возразила сестра. – Ты желаешь видеть этот мир совершенным, и тебя больно ранит, когда я упрекаю близких нам людей. Мне же кажется, что в этом мире есть только одно воплощение совершенства и это – ты. Но ты одинокий воин, и против тебя стоят все людские грехи. Не думай, будто я впадаю в крайности или покушаюсь на твою идею универсального добра. Есть немного людей, кого я действительно люблю, но все же тех, о ком я думаю исключительно хорошо, еще меньше. Чем больше я живу в этом мире, тем меньше я им довольна, и каждый новый день лишь подтверждает слабость человеческой природы. Все более я убеждаюсь в том, что не стоит полагаться на присутствие в людях добродетели или хотя бы здравого смысла. Буквально в последние дни передо мной прошли два наглядных тому примера: первый я упоминать не стану, а второй – это замужество Шарлотты. Это действительно просто не укладывается в моей голове! Никак не укладывается!

– Дорогая моя Лиззи, не позволяй таким чувствам завладевать твоею душой. Они разрушат твое же счастье. Ты совершенно не делаешь скидок на конкретную ситуацию и на всю разность ваших характеров. Подумай о том, какой мистер Коллинз уважаемый человек, а также о благоразумном, расчетливом характере Шарлотты. Вспомни о том, что она лишь первая из многих детей в своей семье, и поэтому с материальной точки зрения это очень желательная партия. И, ради всех остальных, не исключай возможности того, что она действительно может чувствовать что-то вроде уважения или почтения к нашему кузену.

– Только ради того, чтобы доставить тебе удовольствие, я готова поверить во что угодно, но разве от этого станет кому-нибудь легче? Если бы я знала, что Шарлотта испытывает хоть каплю уважения к мистеру Коллинзу, я стала бы думать о ее мозгах еще хуже, чем о ее сердце. Дорогая моя Джейн, этот мистер Коллинз – самонадеянный, напыщенный, твердолобый, глупый человечишко, и тебе это известно ничуть не хуже, чем мне; поэтому ты должна чувствовать то же, что и я: женщина, которая выходит за него замуж, не может считаться здравомыслящей особой. Не думаю, что тебе есть что возразить, даже когда речь идет о Шарлотте Лукас. Ведь ты не можешь ради одного частного случая попрать свою честность и принципы или же попытаться убедить себя или меня в том, что эгоизм равноценен благоразумию, а желание не замечать опасность гарантирует тихое семейное счастье.

– Мне кажется, ты слишком уж строга, говоря об обоих, – смутилась Джейн. – И я свято верю, что ты еще убедишься в том, как была неправа, лично увидев, сколь счастливы они будут вместе. Но довольно об этом. Ты упоминала еще кое-что. Ты говорила о двух примерах. Боюсь, я прекрасно поняла твой намек, Лиззи, но умоляю тебя, не причиняй мне боль, считая, будто во всем виноват именно тот человек, и плохо о нем думая. Мы не можем вот так с готовностью воображать, что нас намеренно ранили. Мы не имеем права подозревать такого славного молодого джентльмена в том, что он во всем хладнокровен, расчетлив и предусмотрителен. Зачастую ничто не в силах так ввести нас в заблуждение, как наше собственное тщеславие. Да и женщины считают, что симпатия значит гораздо больше, чем это полагают сами мужчины.

– И те же мужчины прилагают все усилия к тому, чтобы положение вещей оставалось неизменным.

– Если они делают это намеренно, им не может быть оправдания; но я не верю, чтобы в мире существовало столько коварных замыслов, как это хотят представить некоторые.

– Я очень далека от того, чтобы приписывать действия мистера Бингли к какому-нибудь коварному плану, – возразила Элизабет. – Но и в неосознанном злодеянии, в невольном причинении обиды, зла не меньше, чем в самом коварном замысле. Легкомысленность, жажда проникнуть в чужое сердце и добиться его восхищения, недостаточная твердость характера сами сделают свое черное дело.

– И ты хочешь возложить ответственность за это на кого-то из них?

– Несомненно. Но если я продолжу, боюсь, что совсем тебя огорчу, ведь критика моя нацелена на тех, о ком ты очень хорошего мнения. Так что останови меня, пока еще не поздно.

– Значит, ты настаиваешь на том, что сестры мистера Бингли намеренно влияют на его поступки?

– Вот именно, да еще и в компании с его другом.

– Я не могу в это поверить. Зачем им это надо? Все, что они должны ему желать, – это счастье; и если уж я стала ему дорог(, то никакая женщина в мире не в силах встать у него на пути.

– Твое первое утверждение полностью ошибочно. Вполне возможно, что они желают от него еще что-нибудь помимо счастья. Они могут хотеть, чтобы богатство его приумножилось, а положение выросло; они могут желать, чтобы тот женился на девушке, которая даст ему все: состояние, связи, гордость, наконец.

– Вне всяких сомнений, они хотят, чтобы он остановил свой выбор на мисс Дарси, но настойчивость их может быть вызвана более благородными побуждениями, чем это кажется тебе. Они знакомы с ней гораздо дольше, чем со мной, и, разумеется, знают ее куда как лучше. Не удивительно, что и любят они ее сильнее, чем меня. Но все же, что бы они там ни желали, не думаю, что они осмелятся противопоставить свои планы чувствам брата. Какая сестра способна допустить подобную вольность? Если они считают, что он любит меня, они, разумеется, не станут пытаться нас разлучить. А если так считает он сам, то никто не в силах ему помешать быть рядом со мной. Высказывая свои ужасные подозрения, ты выставляешь людей в дурном, неестественном свете, а меня делаешь совершенно несчастной. Не жаль мое сердце такими мыслями. Я не стыжусь того, что допустила ошибку; а если и стыжусь, то совсем немного, и это ничто по сравнению с тем, какие чувства мне пришлось бы испытывать, согласись я с твоей точкой зрения о нем и его сестрах. Так что позволь мне остаться при своем мнении, позволь мне думать обо всех только хорошо.

Элизабет не нашла, что можно возразить против такого желания, и с этого момента в своих разговорах сестры едва упоминали имя мистера Бингли.

Миссис Беннет по-прежнему роптала и негодовала оттого, что сосед их больше уже не вернется; и, хотя редкий день проходил без того, чтобы Элизабет не пыталась урезонить мать, шансов на то, что та действительно свыкнется с мыслью, не было никаких. Дочь старалась убедить мать в том, во что сама она не верила. Она говорила, что все внимание его к Джейн было вызвано исключительно обычной дружеской привязанностью, которая закончилась, как только они расстались; но, хотя сначала этой версии и не отказали в правдоподобии, та же самая песня затягивалась каждый новый день. Отныне миссис Беннет утешала себя тем, что уж летом-то мистер Бингли непременно вернется.

Подход мистера Беннета к этой проблеме оказался совершенно иным.

– Итак, Лиззи, – сказал он ей однажды, – твоя сестра нынче переживает несчастную любовь, как я понимаю. Поздравляю ее. Всякой девушке несчастная любовь нравится ну разве что чуточку меньше, чем замужество. Она дает ей пищу для ума и несколько выделяет среди подруг. А когда наступит твой черед? Ты едва ли сможешь долго терпеть превосходство Джейн. Тебе пора действовать. Нынче в Меритоне достаточно офицеров для того, чтобы сделать несчастными всех юных леди в округе. Возьми-ка в оборот мистера Уикема. Он настоящий симпатяга, и поэтому боль твоя будет еще больше.

– Благодарю вас, сэр, но мне вполне хватит и менее симпатичного человека. Не можем же мы надеяться, что всем так повезет, как повезло Джейн.

– Твоя правда, – кивнул мистер Беннет, а потом добавил: – Подумай только, какое это утешение знать, что, если с тобой произойдет что-нибудь в этом роде, к тебе тут же подоспеет любящая мать, которая выжмет из всей истории все, что только можно.

Общество мистера Уикема вполне ощутимо разгоняло мрак, опустившийся на многих в Лонгбурне в свете последних печальных событий. Он часто к ним заходил, и теперь ко всем прочим его достоинствам добавилось еще одно вполне универсального свойства: те жалобы на мистера Дарси, что сама Элизабет уже слышала не единожды, отныне стали предметом всеобщей огласки, и всякий в этом доме спешил порадоваться тому, что с самого начала невзлюбил мистера Дарси, не зная еще всех подробностей этой жуткой истории.

Джейн Беннет оставалась единственным существом, полагавшим, что в этом деле все же могут скрываться какие-то оправдания джентльмену, не оглашенные еще в Хертфордшире. Ее мягкая и настойчивая искренность взывала к терпимости и праву на ошибки, но, кроме нее, так никто больше не думал; и посему мистера Дарси публично заклеймили презрением и титулом самого недостойного джентльмена.

Глава 25

После целой недели, проведенной в заявлениях о собственной любви и предвкушении счастья, с приходом субботы мистер Коллинз вынужден был расстаться с ненаглядной своей Шарлоттой. Тем не менее, боль разлуки с любимой значительно смягчилась подготовкой к приему невесты, потому как у него были все причины полагать, что вскоре после очередного его возвращения в Хертфордшир наконец-то назовут тот день, который сделает его счастливейшим из людей. Расставание пастора с родственниками в Лонгбурне прошло столь же тепло, как и в прошлый раз. Он без конца желал своим славным кузинам счастья и здравия, а отцу их пообещал прислать новое письмо с благодарностями.

В следующий же понедельник миссис Беннет имела удовольствие принимать у себя брата с супругой, которые, как обычно, Рождество встречали в Лонгбурне. Мистер Гардинер был мужчиной тонким и рассудительным, во много превосходившим сестру как по достоинствам характера, так и по образованию. Дамы из Незерфилда, разумеется, усомнились бы в том, что человек, живущий с доходов от торговли в доме рядом с собственным складом, может быть таким милым и приятным. Миссис Гардинер, будучи весьма моложе миссис Беннет и миссис Филипс, признавалась всеми как прекрасная, умная и элегантная дама, пользующаяся огромным успехом у всех своих племянниц из Лонгбурна. Между двумя старшими и нею установилась особенно тесная дружба. Когда барышни приезжали в город, они частенько останавливались у своей славной тетки.

Сразу же по приезде миссис Гардинер первым делом приступила к раздаче подарков и описанию самых последних городских мод. Как только с этим было покончено, ее деятельная натура была вынуждена смириться с ролью более пассивной, заключавшейся в выслушивании печальной повести миссис Беннет, у которой было что рассказать и на что посетовать. С тех пор, как они виделись в последний раз, всех их использовали самым жестоким образом. Две ее девочки были накануне замужества, когда все планы о счастье рухнули в одночасье и безвозвратно.

– Я не виню в этом Джейн, – вдохновенно продолжала мадам, – потому как она, будь на то ее воля, не упустила бы мистера Бингли. Но Лиззи! Ох, сестрица, как тяжело мне думать о том, что к этому времени она могла бы уже называться миссис Коллинз, если б только не ее совершенно дикое упрямство. Он сделал ей предложение вот в этой самой гостиной, а она ему отказала. В результате леди Лукас теперь выдаст замуж свою дочь раньше меня, и судьба Лонгбурна останется неизменной. Дорогая моя, какие ужасные люди эти Лукасы. Они хватают буквально все, что видят. Мне тяжело так о них говорить, но от правды не скроешься. Мои нервы буквально на пределе. Я чувствую себя такой несчастной, когда начинаю думать, что в моей родной семье со мной обошлись так жестоко и что соседи мои такие черствые, бездушные люди. Впрочем, твой приезд именно сейчас пришелся как нельзя кстати. Для меня огромное утешение – послушать о том, что ты говоришь о длинных рукавах в этом сезоне.

Миссис Гардинер, прекрасно уже знакомая со всеми здешними новостями из оживленной переписки с племянницами, тряхнула головой и из сострадания к Джейн и Элизабет с радостью сменила тему.

Однако позже, оказавшись наедине с Элизабет, она не могла не вернуться к оставленному на время предмету.

– Похоже, это партия была бы просто находкой для Джейн, – делилась своими соображениями родственница. – Мне действительно жаль, что у нее все так сорвалось. Но подобное часто случается! Молодой человек, каким ты мне описывала мистера Бингли, легко влюбляется в хорошенькую девушку, и чувства его пылают целых несколько недель, но потом случай вынуждает их расстаться, и он легко ее забывает. Непостоянство в чувствах вовсе не такая уж редкость.

– Замечательное утешение в своем роде, – заметила Элизабет. – Вот только нам оно не подходит. Они расстались вовсе не по вине случая. Согласитесь, что не часто случается, чтобы вмешательство друзей убедило полностью независимого молодого человека забыть о девушке, к которой он пылал страстью еще пару дней назад.

– Но это выражение – “пылать страстью” – настолько банально, настолько сомнительно и неопределенно, что не дает мне полного представления о его любви. Такие же слова часто услышишь и о знакомстве, которому всего-то полчаса, и о настоящей, сильной привязанности. Умоляю, поясни мне, насколько сильна была его страсть.

– Никогда раньше я еще не встречала более обещающего романа. Мистер Бингли совершенно не замечал окружающих, он смотрел лишь на Джейн. Каждый раз, когда они встречались, это становилось все более заметно. На том самом балу, который он давал в собственном доме, мистер Бингли обидел двух или трех девушек, не пригласив их на танец; и я лично дважды пыталась с ним заговорить, но так и не дождалась ответа. Можете ли вы назвать мне симптомы любви более очевидные, чем эти? Неужели полное равнодушие к остальным не является сущностью страсти?

– О да, по крайней мере, той, какую ты описала. Бедняжка Джейн! Мне так ее жаль. С таким характером она не скоро еще оправится от удара. Лучше бы это случилось с тобой, Лиззи. Ты бы просто посмеялась над невзгодами и скоро бы о них забыла. Но как ты думаешь, мне удастся уговорить Джейн вернуться в город с нами? Смена обстановки, наверняка, пойдет ей на пользу. И кроме того, мне кажется, ей будет полезно отдохнуть от этого дома.

Элизабет очень порадовалась этому предложению и почувствовала, что сестра с готовностью его примет.

– Надеюсь, – добавила миссис Гардинер, – на ее решение не повлияют мысли об этом молодом человеке. Мы живем в совершенно другой части города, у нас разные круги знакомых, и, как тебе известно, мы редко выходим в свет, так что вероятность того, что они встретятся, ничтожна, если только, конечно, он сам ее не разыщет.

– Боюсь, это также невозможно, потому что сейчас он живет под опекой своего друга, мистера Дарси, который уж точно не позволит ему навестить Джейн, да еще в такой части Лондона! Дорогая моя тетушка, и как такое вообще могло прийти вам в голову? Не исключено, что мистер Дарси и слышал о таком месте, как Грейсчерч-стрит, но едва ли ему хватит и месяца на омовения от тамошних нечистот, если вдруг в полном беспамятстве он все же попадет туда. А мистер Бингли без друга не сделает и шага.

– Ну что ж, тем лучше. Надеюсь, они не встретятся. Но разве Джейн не переписывается с его сестрой? Та, наверняка, не сможет не зайти в гости.

– Как только она услышит о ее приезде, я уверена, она впадет в панику и немедленно прекратит знакомство.

Но, несмотря на всю определенность, с которой Элизабет произносила эти слова, несмотря на всю несомненность того факта, что Бингли старательно удерживают и оберегают от встречи с Джейн, где-то в глубине ее сердца жила надежда на то, что в целом дело это вовсе не безнадежно. Иногда она нисколько не сомневалась в том, что доведись ему вырваться из плена своих доброжелателей, встреться они, и любовь разгорится с новой силой вопреки всем козням друзей.

Мисс Беннет приняла приглашение своей тетки с благодарностью. Что касается ее мыслей о Бингли, то она надеялась лишь на то, что, коль скоро Кэролайн живет нынче отдельно от брата, она сможет иногда навещать ее по утрам без риска встретить там Чарльза.

Гардинеры пробыли в Лонгбурне всю неделю, и все это время не было ни дня, чтобы они не встречались со всеми Филипсами, Лукасами и офицерами. Миссис Беннет столь рьяно заботилась об увеселении брата с невесткой, что те так ни разу и не отведали чисто семейного ужина. Когда в гости приходили к ним, ни один прием не обходился без пары-тройки офицеров, одним из которых неизменно был мистер Уикем. Прищурив глаза, миссис Гардинер внимательно следила за тем, как Элизабет радостно щебечет с молодым красавцем и как подозрительно красноречивой становится племянница, расписывая все его невообразимые достоинства. Не подозревая в молодых людях сколько-нибудь серьезной любви, она все же чувствовала себя неловко, замечая откровенные признаки их привязанности друг к другу. Накануне своего отъезда из Хертфордшира тетка решилась-таки поговорить с Элизабет, дабы указать той на легкомысленность поощрения такого рода ухаживаний.

Несмотря на все его достоинства, мистер Уикем лишь однажды сумел пробудить в миссис Гардинер что-то вроде теплых чувств, а точнее, воспоминаний. Около дюжины лет тому назад, будучи еще девицей, она проводила много времени именно в той части Дербишира, из которой происходил сам молодой человек. Таким образом, у них обнаружилась масса общих знакомых; и, хотя мистер Уикем редко посещал родные места после смерти старшего Дарси, он все же случился там лет пять назад, а потому имел возможность поведать даме устаревшие уже новости о некоторых ее приятелях, связь с которыми за давностью лет была уже утрачена.

Миссис Гардинер на поверку бывала и в самом Пемберли, а также неплохо знала покойного мистера Дарси. В этом обстоятельстве молодой человек обнаружил неисчерпаемый источник тем для бесед. В сравнении собственных воспоминаний об усадьбе с теми, что живо выдавал мистер Уикем, и в описании различных сторон характера прежнего ее владельца она находила удовольствие сама и доставляла его новому своему знакомому. Услышав во всех подробностях о том, как нынешний мистер Дарси обошелся с этим красавцем, она весьма смутно припомнила, что, будучи еще юношей, Фитцуильям Дарси тоже снискал себе репутацию самого гордого и злого мальчика в округе.

Глава 26

Предостережение миссис Гардинер было передано Элизабет в самой доброй и тактичной форме при первой же возможности, как только леди остались наедине. Высказав племяннице все, о чем она думала, тетка продолжала так:

– Лиззи, ты слишком умная девочка для того, чтобы влюбиться исключительно вопреки чьим-то предостережениям, и поэтому я не боюсь говорить с тобой откровенно. Серьезно, на твоем месте я бы поостереглась. Не ввергай себя и уж тем более не пытайся ввергнуть его в привязанность, которая с материальной точки зрения ни во что хорошее не выльется. У меня нет ничего против него лично. Он весьма интересный молодой человек. Но при том, как обстоят сейчас твои собственные дела, ты не должна впадать в легкомыслие. У тебя есть ум, и мы все ждем, что ты им воспользуешься. Уверена, твой отец всецело полагается на твой рассудок, и ты не вправе его разочаровывать.

– Тетушка, дорогая, сейчас вы говорите об очень серьезных вещах.

– Да, и я надеюсь, что они настроят тебя на соответствующий лад.

– Прекрасно, но тогда вам действительно нечего опасаться. Я позабочусь и о себе, и о мистере Уикеме. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не позволить ему в меня влюбиться.

– Элизабет, сейчас ты говоришь несерьезно.

– Прошу прощения. Я действительно постараюсь. В настоящее время я не влюблена в мистера Уикема, определенно не влюблена. Но он, несомненно, самый очаровательный мужчина из тех, кого я знаю, и он действительно все больше и больше ко мне привязывается. И мне кажется, было бы лучше, если б он этого не делал. В этом я вижу опрометчивость. Ох, если бы не этот отвратительный мистер Дарси! Мнение отца делает мне огромную честь, и я всячески постараюсь его оправдать. И, тем не менее, папа неравнодушен к мистеру Уикему. В общем, тетушка, мне бы действительно очень не хотелось причинить страдания кому-либо из вас; но, поскольку каждый день мы встречаем примеры тому, что, как только молодые люди влюбляются, они тут же забывают о достатке, как могу я твердо обещать, что буду мудрее всех остальных, доведись и мне повстречать искусителя, или как я вообще узнаю, что с моей стороны мудро противиться искушению? Боюсь, все, что я могу теперь пообещать, – это не торопиться. Я не стану торопиться уверовать, будто одна занимаю его мысли и чувства. Находясь в компании с ним, я не буду проявлять инициативу. Короче, я постараюсь быть мудрой.

– Вполне вероятно, что первым шагом на этом пути могло бы стать твое намерение отвадить его от этого дома или хотя бы намек на то, что он бывает здесь недопустимо часто. И уж, конечно, не напоминай своей матери лишний раз о том, чтобы та его пригласила.

– Как я это и сделала третьего дня, – подхватила Элизабет, иронично улыбаясь. – И правда, едва ли с моей стороны было бы мудро все отрицать. Но не думайте, что мистер Уикем такой уж частый гость в нашем доме. На этой неделе его приглашали именно из-за вас. Вы же знаете, что моя мать всегда думает о непременном увеселении своих гостей. Поверьте мне, я и правда собираюсь поступать только так, как это будет благоразумно с моей точки зрения. Надеюсь, теперь вы мной довольны.

Миссис Гардинер подтвердила, что так оно и есть. Элизабет поблагодарила ее за доброту и участие, и на том леди расстались. Согласитесь, весьма редкий пример того, как дельный совет был дан в нужное время и при этом не был отвергнут.

Мистер Коллинз вернулся в Хертфордшир вскоре после того, как Гардинеры и Джейн покинули Лонгбурн; но, поскольку родственник нынче обосновался в пенатах у Лукасов, визит его уже не мог докучать миссис Беннет. Теперь день его свадьбы приближался, словно ураган; и миледи вовсе упала духом, возрождаясь к жизни разве что для того, чтобы заметить язвительным тоном неизменное: «Хотелось бы мне, чтобы они были счастливы». Венчание назначили на четверг; и в среду мисс Лукас появилась в Лонгбурне с прощальным визитом. Когда барышня собралась уже уходить, Элизабет, устыдившись материнской желчности и вынужденно произнесенных ею пожеланий счастья, не на шутку расстроилась сама, а потому поспешила проводить подругу из гостиной. Когда они спускались по лестнице, Шарлотта казалась печальной.

– Надеюсь слышать о тебе почаще, Элиза.

– Даже не сомневайся в этом.

– Мне хотелось бы попросить тебя о еще одном одолжении. Ты приедешь ко мне в гости?

– Думаю, мы будем часто видеться в Хертфордшире.

– Похоже, мне не удастся выбраться из Кента некоторое время. Поэтому обещай мне приехать как-нибудь в Хансфорд.

Отказать Элизабет не могла, хотя и предвкушала от этого визита мало удовольствия.

– Мой папа и Мария собираются ко мне в гости в марте, и мне очень хотелось бы, чтобы ты приехала вместе с ними. Поверь, Элиза, я буду рада видеть тебя ничуть не меньше, чем своих домашних.

Венчание состоялось, и молодые отправились в Кент прямо от дверей церкви, получив на прощание все причитающиеся в таких случаях пожелания и поздравления. Вскоре Элизабет получила от подруги письмо. Между ними завязалась вполне оживленная переписка; но сказать, чтобы она была в той же степени откровенной, было едва ли возможно. Элизабет не могла написать и строчки, чтобы горько не вздохнуть о былой доверительности и дружбе, и, будучи решительно настроенной на поддержание этой слабой связи, она писала скорее в память того, что было, чем ради того, что есть. Первое письмо от Шарлотты барышня получила с большим удовольствием, но в этом ею двигало лишь естественное любопытство по поводу того, как подруга отзовется о своем новом доме, как понравится ей леди Кэтрин и насколько счастливой она решится себя представить. Прочитав все послание, она почувствовала дежавю, поскольку примерно так все себе и представляла. Общий тон был легким и приветливым, она казалась окруженной всяческими удобствами и не упоминала ничего, так и не удостоившегося ее похвалы. Дом, мебель, соседи, дороги – все пришлось ей по вкусу, а леди Кэтрин оказалась дамой приветливой и любезной. Пейзаж Хансфорда и Розингса явно принадлежал кисти мистера Коллинза, и лишь буйство красок разумно смягчала деликатность его супруги. Элизабет решила, что полную картину она сумеет составить только после визита к подруге.

Джейн тоже прислала сестре пару строк о том, что в целости и сохранности добралась до Лондона. Из следующего ее письма Элизабет надеялась почерпнуть что-нибудь новое о Бингли.

Нетерпение девушки, относительно последних, было с лихвой вознаграждено. Целую неделю провела сестра в Лондоне, так и не повстречавшись с Кэролайн. В оправдание этому Джейн писала, что весточка ее, отправленная еще из Лонгбурна, должно быть, по какой-то причине была утеряна.

«Тетушка, – продолжала она, – собирается завтра в тот район Лондона, и, уж коль мне предоставляется такая возможность, я пойду вместе с ней и непременно загляну на Гровенор-стрит».

В следующем ее письме уже содержался отчет о визите и встрече с мисс Бингли.

«Кэролайн казалась не в духе, – писала она, – но, судя по всему, была все же рада меня видеть, побранившись только за то, что я не известила ее о своем приезде в Лондон. Ты видишь, я оказалась права, и мое последнее письмо она действительно не получила. Разумеется, я не могла не спросить ее о брате. Он здоров, но так много времени проводит рядом с мисс Дарси, что с сестрами почти не видится. В этот день мисс Дарси ждали к обеду. Как хотелось бы мне на нее взглянуть! Я недолго у них гостила, потому что Кэролайн и миссис Херст собирались куда-то по делам. Надеюсь, я вскоре приму их у нас».

Элизабет мрачно покачала головой. Теперь она твердо верила в то, что только случай сумеет известить мистера Бингли о том, что Джейн нынче в одном с ним городе.

Прошло четыре недели, но с молодым человеком сестра так и не повстречалась. Джейн пыталась убедить самое себя в том, что ей ничуть от этого не больно. Что касается происков мисс Бингли, то тут даже она не могла более оставаться слепой. Сидя каждое утро дома в течение целых двух недель и придумывая все новые оправдания для милой Кэролайн, она, наконец, дождалась ее в гости. Но краткость визита мисс Бингли и суетливость ее манер были не в силах обмануть мисс Беннет. Письмо, которое она по этому случаю немедленно написала Элизабет, каждой строчкой дышало обидой.

«Уверена, что славная моя Лиззи не станет ликовать оттого, что оказалась права в своих самых тяжелых подозрениях, после того как я признаюсь ей в том, что так долго заблуждалась относительно отношения мисс Бингли ко мне. Но, сестренка моя дорогая, хоть это происшествие и подтвердило твою правоту, не считай меня упрямой, когда я все же скажу, что, принимая во внимание все ее прежнее поведение, доверие мое к ней было столь же естественным, как и твои давние подозрения. Я совсем не понимаю причин, по которым она старалась добиться моей дружбы; и, если бы нечто подобное повторилось сейчас, я уверена, что оказалась бы обманутой снова. До вчерашнего дня Кэролайн не соизволяла прийти ко мне с ответным визитом, и при этом за все две недели я не получила от нее ни записки, ни единой строчки. Когда она наконец, пришла, то всем своим видом дала понять, что удовольствия в этом находит небольшое. Она лишь небрежно, формально извинилась, а напоследок даже не заикнулась о том, что желает встретиться со мной снова. Она торопилась так, будто речь шла о ее жизни и смерти; и, как только Кэролайн умчалась, я призналась сама себе в том, что не желаю далее продолжать наше с ней знакомство. Мне очень грустно, но не винить ее я не в силах. Она поступила со мной бесчестно и непорядочно, потому что самый первый шаг к нашей дружбе сделала именно она. Но мне жаль и ее, потому что Кэролайн, наверняка, терзается при мысли о собственной жестокости и несправедливости; и я верю, что гадкий ее поступок был вызван исключительно заботой о счастье брата. Не стану объясняться далее; хотя мы обе знаем, что тревоги ее напрасны, ей это неизвестно, и поэтому действия ее в какой-то степени заслуживают снисхождения и оправдания. Мистер Бингли так дорог своей сестре, что любые терзания с ее стороны кажутся естественными и милыми. Однако теперь я не могу не задаваться вопросом, чего же она опасается сейчас, ведь, если бы я была ему небезразлична, мы бы уже давно, очень давно непременно встретились. Ему известно, что я в городе. Я в этом уверена, потому что Кэролайн что-то такое упоминала. И все же в манере ее разговора чувствовалась натянутость, отчего складывалось впечатление, будто она старается убедить самое себя в полном его равнодушии к мисс Дарси. Я этого совсем не понимаю. Если бы я не опасалась выносить слишком суровых приговоров, для меня был бы великим соблазн предположить, что во всем этом деле кроется какая-то двойная игра. Впрочем, мне очень хочется гнать от себя всякие тяжелые мысли и думать только о том, что делает меня счастливой: о твой любви, о бесконечной доброте дядюшки и тети. Милая моя, не тяни с ответом. Мисс Бингли вскользь упомянула, будто брат ее вовсе не собирается возвращаться в Незерфилд и что аренду дома он прекращает, вот только сообщала она все это как-то без уверенности. Но довольно об этом. Я ужасно рада тому, что у наших друзей в Хансфорде все так хорошо складывается. Обязательно поезжай туда вместе с сэром Уильямом и Марией. Уверена, тебе там понравится.

Твоя Дж.»

Письмо это отозвалось в сердце Лиззи глухой болью, но самообладание вернулось к ней при мысли о том, что сестра ее больше не терпит обман, по крайней мере, со стороны мисс Бингли. Что до ее брата, то со всеми ожиданиями теперь было абсолютно покончено. Она больше не желает возобновления их дружбы. Досада Элизабет не знала границ. В наказание для него и ради блага Джейн она от всего сердца пожелала скорейшей его свадьбы с мисс Дарси, о которой, судя по отчетам мистера Уикема, он очень скоро пожалеет, осознав ценность того, чем так беспечно пренебрег.

Примерно в это же время миссис Гардинер напомнила Элизабет о ее обещании в отношении этого джентльмена и потребовала при этом отчета; и барышне пришлось написать вполне откровенное письмо, способное порадовать скорее заботливую тетку, чем ее саму. Его очевидный интерес как-то сам собой поутих, ухаживания прекратились, а внимание переключилось на другую. Элизабет хватило смекалки, чтобы распознать все эти печальные симптомы, но само их описание не могло не причинять барышне боль. Сердце ее оказалось задетым, а гордость утешалась лишь тем, что, сложись по иному обстоятельства, она, несомненно, стала бы для него единственной. Из всех достоинств той леди, вокруг которой теперь увивался легкомысленный повеса, самым существенным было десять тысяч фунтов приданого; но Элизабет, не обладая всей полнотой информации, как в случае с Шарлоттой, не осуждала его за желание независимости. Нет, напротив, она не могла вообразить ничего естественней; и, утешившись предположением, будто разрыв с ней стоил Уикему многих душевных мук, она с готовностью согласилась признать такой поворот событий самым справедливым и желанным, а потому с чистым сердцем пожелала обоим большого счастья.

Все это было передано миссис Гардинер. После описания событий Элизабет в письме продолжала: «Теперь я убеждена, дорогая моя тетушка, что так до сих пор и не знаю, что такое любовь; потому что, доведись мне испытать это чистое и возвышенное чувство, я нынче не могла бы переносить одного упоминания его имени, не говоря уже о том, что страстно желала бы тому всяческих бед и невзгод. Но мои мысли искренни не только к нему; я чувствую себя равнодушной даже к той мисс Кинг. Даже самой себе мне не трудно признаться в том, что я не испытываю к сопернице неприязни или что я считаю ее вздорной, испорченной девицей. Во мне нет, и не было любви, и этим все объясняется. Разумеется, если бы я пылала к нему страстью, то стала бы объектом для обожания многих моих знакомых, но, даже принимая во внимание это обстоятельство, мне нисколько не жаль того, что случилось. Иногда успех стоит слишком дорого. Ей-богу, Китти и Лидия принимают его бегство гораздо ближе к сердцу, чем я. Они еще слишком молоды и не ведают той убийственной истины, что даже самым красивым молодым людям надо на что-то жить».

Глава 27

Вот с такими событиями в семействе Беннетов, не считая, конечно, редких прогулок в Меритон, прошел холодный январь и по большей части грязный февраль. На март была намечена поездка Элизабет в Хансфорд. Поначалу она не задумывалась всерьез над тем, чтобы куда-то там ехать, но потом выяснилось, что Шарлотта на это очень надеется; и вскоре сама Элизабет начала подумывать о предстоящем визите со все большим удовольствием и определенностью. Разлука лишь подхлестнула ее желание вновь повстречаться с приятельницей, а заодно и смягчила пренебрежение к мистеру Коллинзу. Главным преимуществом в целом плане была новизна; а при такой матери и таких необщительных сестрах дом не может похвастаться безупречностью, и поэтому ради мира в семье всякие небольшие перемены вроде этой весьма приветствовались. Более того, поездка сулила возможность недолгого свидания с Джейн, а потому чем ближе подходил день отъезда, тем сильнее ждала его Лиззи. Расставание с родными прошло как по маслу, и очень скоро все случилось именно так, как то планировала Шарлотта в первом своем письме. Элизабет отправлялась на чужбину в сопровождении сэра Уильяма и средней его дочери. В маршрут внесли поправку на то, чтобы провести ночь в Лондоне, и весь план стал таким совершенным, каким только может быть план.

Единственным обстоятельством, печалившим Элизабет, была разлука с отцом, который непременно станет по ней скучать и который уже накануне расставания так неодобрительно высказался об этой затее, что Элизабет не могла не обещать родителю писать как можно чаще; а тот, растрогавшись, даже почти пообещал отвечать на ее послания.

Расставание с мистером Уикемом прошло безупречно по-дружески. Нынешние метания оказались не в силах заставить его позабыть о том, что именно Элизабет была первой, возбудившей и заслужившей его внимания. Она была первой, кто слушал и сочувствовал, первой, к кому он привязался; и в манере его прощания, высказывания добрых пожеланий, напоминания о том, чего следует ожидать от леди Кэтрин де Бург, в убеждении в том, что мысли их неизменно совпадают в любых вопросах, звучала искренность, забота, заставлявшая ее проникнуться самым искренним уважением. Они расстались, и Элизабет покинула красавца-офицера в твердом убеждении, что, будь тот женат или холост, она не сможет его воспринимать иначе, чем эталон приятного и милого молодого человека.

Утвердиться в этой мысли на следующий день ей невольно помогли ее попутчики. Сэр Уильям Лукас и его дочь Мария, добродушная и такая же пустоголовая девочка, как и ее отец, за целый день не произнесли ничего достойного внимания и получили его ровно столько, сколько барышня уделяла, скажем, треску спиц в колесах экипажа. Элизабет нравилась своеобразная эстетика глупости; беда только в том, что сэра Уильяма она знала уже слишком давно. Он не мог поведать чего-нибудь нового о рыцарстве и славном своем прошлом, а его комплименты казались такими же безнадежно устаревшими, как и новости.

Это был заезд всего-то на двадцать четыре мили, но отправились в дорогу они чуть раньше петухов, чтобы поспеть на Грейсчерч-стрит к полудню. Подъезжая к воротам дома мистера Гардинера, они заметили Джейн, которая высунулась из окна гостиной, весело махая гостям. Не успели те войти в холл, как мисс Беннет легко сбежала вниз и по очереди обнялась со всеми. Элизабет, вглядываясь в лицо ненаглядной своей сестры, с облегчение заметила, как оно просто светится от счастья и здоровья. На верхней площадке лестницы столпилась группа маленьких девочек и мальчиков, которым желание видеть кузину не позволило усидеть на месте в гостиной, а застенчивость, возникшая вследствие двенадцати месяцев, что они ее не встречали, не могла заставить их спуститься вниз. Малыши лепетали от восторга, весь дом радостно гудел. День прошел самым приятным образом: утренняя суматоха сменилась выходом по магазинам, а вечером состоялось посещение театра.

В начале спектакля Элизабет умудрилась устроиться рядом с теткой. Первым делом дамы обсудили состояние сестры, и девушка скорее загрустила, чем удивилась, узнав, что, хоть та и старается не терять самообладания, пару раз с ней уже случались приступы депрессии. Оставалось уповать лишь на то, что это явление редкое и вскоре оно пройдет само собой. Миссис Гардинер просветила также племянницу и о подробностях визита мисс Бингли на Грейсчерч-стрит, сопроводив свой рассказ цитатами из собственных бесед с Джейн, из которых следовало, что та окончательно разочаровалась в этом знакомстве.

После этого тетка приступила к расспросам о мистере Уикеме, искренне похвалив Элизабет за ее благоразумие и выдержку.

– Дорогая моя Элизабет, кто она такая, эта мисс Кинг? Мне бы очень не хотелось думать о том, что наш друг был движим исключительно корыстными соображениями.

– Но, милая моя тетушка, какую вы видите разницу, заводя речь о браке, между корыстью и благоразумием? Где кончается здоровая расчетливость и начинается алчность? Ведь только на Рождество вы боялись, что он предложит мне руку, считая такой альянс верхом неблагоразумия; а теперь, когда мистер Уикем ухаживает за девушкой только потому, что за той дают десять тысяч, вы почти что обвиняете его в корысти.

– Как только ты мне скажешь, что представляет собой мисс Кинг, я сама решу, что мне о нем думать.

– Она, скорее всего, хорошая девушка, по крайней мере, я о ней ничего плохого не слышала.

– Но ведь он даже не замечал эту мисс Кинг до самой смерти ее деда, сделавшей ее наследницей огромного состояния.

– Верно. А что в этом такого? Если он не мог позволить своим чувствам ко мне разгореться со всею силой и потому был вынужден меня оставить, какой же был бы смысл в том, чтобы начать ухаживать за такой же бесприданницей?

– Но разве ты не чувствуешь отсутствия деликатности в том, что он так скоро переметнулся от тебя к другой?

– У мужчины без средств нет времени на ту элегантную грусть, что, по мнению некоторых, обязана присутствовать в его положении. Коль скоро мисс Кинг сама не имеет никаких возражений, почему, ради всего святого, они должны возникать у нас?

– То, что не возражает она, ни в коей мере не оправдывает его. Это лишь доказывает недостаточность мисс Кинг либо в уме, либо в чувствах.

– Ну что ж, судите об этом сами. Пусть он будет расчетливым проходимцем, а она – дремучей идиоткой.

– Нет, Лиззи, ты ведь понимаешь, что такой выбор для меня неприемлем. Ты знаешь, мне было бы неприятно думать плохо о молодом человеке, долгое время прожившем в Дербишире.

– О, если это единственная причина, тогда я весьма невысокого мнения о всех молодых людях, проживающих в Дербишире. Кстати, их друзья из Хертфордшира ничуть не лучше. Как я устала от них всех! Слава Господу, завтра я приеду к человеку, не имеющему ни одного достоинства, у которого нет ни ума, ни воспитания, способных меня заинтересовать. В конце концов, я начинаю думать, что знаться следует исключительно с мужчинами-глупцами.

– Осторожней, Лиззи, такие речи сильно отдают разочарованием.

Еще до того, как упал занавес, Элизабет совершенно неожиданно получила приглашение от родственников присоединиться к ним во время летнего отдыха.

– Мы еще не совсем решили, как далеко желаем забраться, – предупредил мистер Гардинер, – но пока рассчитываем провести какое-то время на Озерах.

Трудно было придумать удовольствие большее, чем это, и согласие Элизабет прозвучало немедленно и охотно.

– Ах, моя дорогая, дорогая тетушка, – несдержанно воскликнула барышня, – как это здорово! Какое счастье! Вы заставляете меня любить этот мир. Прощайте, хандра и разочарование! Что есть мужчины по сравнению с горами и скалами! О, сколько замечательных часов мы проведем в дороге. Даже по приезде мы не будем походить на прочих путешественников, которые толком и не знают, что они видели. Мы узнаем те места, в которых побываем. Мы вспомним о том, что увидели. Озера, горы и реки не смешаются у нас в головах. Мы не станем ссориться, когда начнем вспоминать красоту тех пейзажей. Пусть даже первый наш вдохновенный поток будет не таким, как у прочих!

Глава 28

Каждая новая миля поездки на следующий день их путешествия радовала Элизабет необыкновенно. Душа ее радостно пела в диком первобытном восторге. Сестра была здорова и казалась спокойной, страхи исчезли, а путешествие на север стало просто неисчерпаемым кладезем радости.

Как только повозка свернула с большака на аллею, ведущую в Хансфорд, глаза Лиззи впились в ландшафт в ожидании, что вот-вот покажется дом священника, что из-за следующего поворота выглянет старинная обитель нынешнего пастора. Вдоль обочины шел частокол, отделявший владения Розингс-Парка. Элизабет невольно улыбнулась, вспомнив все, что она слышала о его обитателях.

Проехав еще немного, она, наконец, различила очертания дома. Сад, уступами спускавшийся к дорожке, дом, устроившийся на вершине холма, зеленый частокол и лавровая изгородь – все говорило о том, что они почти на месте. На пороге появились мистер Коллинз и Шарлотта. Карета остановилась у маленькой калитки, за которой начиналась усыпанная мелким гравием дорожка к дому и к многочисленным улыбкам и поклонам. Какое-то мгновение все они просто стояли друг против друга, не в силах налюбоваться милыми и родными лицами после этой первой долгой разлуки. Миссис Коллинз обняла подругу за плечи и пригласила в дом, и Элизабет в сотый раз поздравила себя с тем, что собралась приехать туда, где ее ждал такой радушный прием. Она жадно изучала все. От нее не укрылось, что женитьба нисколько не изменила манеры мистера Коллинза; и формальные любезности кузена почти слово в слово повторяли то, что она уже не раз от него слышала. Несколько минут она была вынуждена терпеливо отвечать на обстоятельные его расспросы относительно здравия родственников. Задержавшись еще на пару минут для того, чтобы оценить аккуратность резной двери, вся компания без промедлений прошла внутрь и, оказавшись в прихожей, во второй раз выслушала долгие и напыщенные слова, смысл которых сводился к “добро пожаловать в нашу скромную обитель”. Не блеща оригинальностью, мистер Коллинз счел своим долгом повторить приглашения жены освежиться с дороги.

Элизабет мысленно уже приготовилась к тому, чтобы познать глупость кузена во всем ее обильном великолепии, а тот не мог не указывать на точные пропорции комнат, на их освещение и мебель, чтобы невольно не обращаться именно к ней, словно давая понять, что она потеряла, отвергнув однажды его руку; но, несмотря на то, что обстановка действительно казалась аккуратной и вполне удобной, раскаяние так и не посетило душу мисс Беннет. Все, что сейчас действительно ее занимало, было искреннее изумление, как это подруга сохраняет столь бодрый вид в компании с таким индюком. Когда с языка мистера Коллинза срывалась новая глупость, естественным образом заставлявшая его кузину краснеть, она невольно обращала свой взор на Шарлотту. Раз или два Элизабет замечала даже легкий румянец, но в основном миссис Коллинз вполне разумно старалась по возможности больше пропускать мимо ушей. Просидев достаточно долго для того, чтобы восхититься каждым завитком на мебели, начиная от буфета и заканчивая каминной решеткой, отчитаться о каждой проделанной миле и обо всех событиях в Лондоне, гости получили приглашение от хозяина прогуляться немного по саду, к слову, весьма обширному и отлично разбитому. Уход за садом в представлении мистера Коллинза числился среди скромных и милых развлечений. Впрочем, Элизабет восхищалась скорее не цветниками, а железной выдержкой Шарлотты, заметившей огромную пользу таких упражнений для здоровья и признавшейся, что всячески сама поощряет эти труды супруга. Водя их по всем аллеям и петляя по каждой дорожке, мистер Коллинз в непрестанной своей болтовне делал промежутки едва достаточные для того, чтобы гости его успели восхищенно ахнуть от открывшегося вида и, практически не заметив красоты, рысью пронестись средь лужаек. Хозяин дома не ведал усталости, оседлав любимого конька; он помнил размеры каждого поля и знал наперечет, сколько деревьев посажено в той дальней роще. Но из всех видов в его собственном саду, в здешнем околотке и даже во всем королевстве ни один не мог сравниться с перспективой, открывшейся среди деревьев на усадьбу Розингс, которая представляла собой приятное современное строение, расположившееся на небольшом пригорке.

Из своего сада мистер Коллинз, наверняка, проводил бы гостей на собственных два луга, если б не сущая безделица: на траве лежал густой иней, а барышни носили совсем легкие туфельки. Пришлось сэру Уильяму сопровождать своего зятя, в то время как дамы повернули к дому, и Шарлотта, обняв сестру и подругу, впервые просияла от счастья, неожиданно получив возможность показать тем свое жилище без помощи мужа. Дом был небольшой, но добротно и удобно выстроенный, и каждая комната дышала чистотой и порядком, заставившим Элизабет с уважением взглянуть на подругу. Как только о мистере Коллинзе забыли, по дому разлился сладостный аромат покоя и уюта; и, судя по тому, как миссис Коллинз легко вышла из-под чар своего супруга, это упражнение было ей хорошо знакомо.

Элизабет уже узнала, что леди Кэтрин сейчас у себя дома. К этой теме вернулись снова за ужином, когда мистер Коллинз вслух и не к месту заметил:

– Да, мисс Элизабет, вы удостоены неслыханной чести познакомиться с леди Кэтрин де Бург в ближайшее воскресенье в церкви. Нет нужды говорить, что вы получите от знакомства с ее милостью огромное удовольствие. Она сама любезность и обходительность, и я не сомневаюсь в том, что вы проникнитесь к ней благодарностью за то внимание, которое она вам окажет после мессы. Я даже не сомневаюсь в том, что ее светлость непременно включит вас и мою свояченицу Марию в списки приглашенных на все званые вечера, что намечены здесь на время вашего пребывания в Хансфорде. Ее отношение к моей милой Шарлотте просто очаровательно. Мы по два раза каждую неделю обедаем в Розингсе, и после этого нам не позволяют возвращаться домой пешком. Леди Кэтрин часто сама присылает свой экипаж за нами. Вернее, один из своих экипажей, потому что у нее их несколько.

– Леди Кэтрин – очень уважаемая, действительно умная дама, – подтвердила Шарлотта, а потом добавила: – И очень внимательная соседка.

– Совершенно верно, моя дорогая, именно это я и имел в виду. Она из тех женщин, к которым невозможно относиться без должного уважения и даже восхищения.

Вечер прошел преимущественно в смаковании новостей из Хертфордшира, озвученных после того, как те уже были изложены в письмах. Когда вечер закончился, Элизабет в тишине собственной спальни принялась рассуждать над тем, насколько счастлива ее подруга. Она думала о том, каким образом Шарлотта умудряется держать в руках своего супруга, сколько сил ей требуется, чтобы выносить это глупое создание, и о том, как здорово ей все это удается. Предстояло еще предугадать, как пройдет ее визит, случится ли зажурчать нежному ручейку их доверительного разговора, как сильно будет досаждать ей кузен и насколько соответствуют действительно радужные его проспекты относительно предстоящих увеселений в Розингсе. Живое воображение Элизабет не знало усталости.

Около полудня на следующий день, когда она одевалась в своей комнате для прогулки, внимание ее привлек неожиданный и непонятно откуда исходивший шум. Казалось, все домочадцы вдруг разом беспокойно заговорили. Потом послышался частый топот на лестнице и раздался тревожный выкрик ее собственного имени. Открыв дверь, он увидела Марию, задыхавшуюся от спешки и от волнения.

– О, Элиза, дорогая! Умоляю, скорее в столовую, там действительно есть на что посмотреть! Ни за что не скажу, что там такое. Скорее, немедленно беги вниз.

Напрасно Элизабет засыпала вопросами глупую девчонку; Мария, не проронив более ни слова, схватила ее за руку и опрометью бросилась в столовую, окна которой выходили на широкую аллею, где и следовало искать само чудо. Там, рядом с садовой калиткой, у низкого фаэтона стояли две леди.

– И это все? – возмутилась Элизабет. – Я-то уж думала, что на сад напали полчища свиней, а это всего лишь леди Кэтрин с дочерью!

– Ах, дорогая, – шокировано захлопала ресницами Мария, встретившись с таким невежеством. – Это вовсе не леди Кэтрин. Та, что постарше, миссис Дженкинсон (она живет вместе с ними), а та, что моложе, мисс де Бург. Только посмотри на нее. Она такое маленькое создание! И кто бы мог подумать, что она будет такой тощей и крошечной!

– Это совершенно бесчеловечно – держать Шарлотту на улице на таком ветру. Отчего они не заходят в дом?

– О, Шарлотта говорит, что они почти никогда этого не делают. Если мисс де Бург заходит в дом, для них это несказанная честь.

– Мне нравится, как она выглядит, – рассеянно заметила Элизабет, поглощенная совсем другими мыслями. – Да, ему она определенно подходит. Как раз тот тип, который ему нужен…

Мистер Коллинз и Шарлотты стояли у калитки, беседуя с дамами. Сэр Уильям, к вящему веселью Элизабет, замер на пороге дома, подавленный настоящим величием, явившемся по соседству из ниоткуда; и стоило мисс де Бург случайно обернуться в его сторону, как он принимался истово кланяться, точно китайский болванчик.

Какое-то время барышни простояли у окна молча. Вскоре дамы уехали, и остальные вернулись в дом. Мистер Коллинз, вероятно, заметил девушек у окна не раньше, чем громогласно принялся их поздравлять с неописуемой удачей; и был он так многословен, что Шарлотте пришлось вкратце его пояснить: на следующий день вся компания приглашена отобедать в Розингс.

Глава 29

Триумф мистера Коллинза по поводу полученного приглашения не знал преград. Возможность представить этим темным, в сущности, визитерам все величие своей благодетельницы, показать ее любезность по отношению к нему и его жене он ждал с нетерпением; но то, что вожделенный шанс появится так скоро, оказалось примером воистину вселенской доброты, воплощенной в леди де Бург, которую не в силах отблагодарить ни один из смертных, сущих в этой грешной юдоли.

– Признаюсь, – заявил он, – что я совсем бы не удивился, если бы ее светлость пригласила всех нас в воскресенье на чай в Розингс. Зная безграничную ее доброту, я даже надеялся, что такое случится. Но кто был способен предвидеть такой знак внимания? Кто мог представить, что нас удостоят чести приглашением отобедать там, и тем более всей компанией, и уж тем более так скоро после вашего приезда!

– А я ни капли не удивлен тому, что случилось, – осмелился возразить зятю сэр Уильям. – Знакомство с действительно великими мира сего позволило мне пребывать в этой счастливой уверенности. При королевском дворе такие примеры галантного поведения не так уж и редки.

Никакая другая тема так не занимала умы домочадцев этим вечером и следующим утром, как предстоящий визит в Розингс. Мистер Коллинз неутомимо инструктировал всех, кто попадался на его пути, относительно того, что ждет их на приеме. Он искренне опасался, что роскошь обстановки, обилие слуг и великолепие обеда смутят деревенских родственников и за них придется краснеть.

Когда дамы расходились, чтобы заняться туалетами, мистер Коллинз нацелил свою заботу на кузину.

– Вы только не стесняйтесь, любезная мисс Элизабет, своего платья. Леди Кэтрин вполне далека от того, чтобы требовать от нас той же элегантности, коей отмечены она сама и ее дочь. Я бы просто советовал вам облачиться в ваше самое лучшее платье, потому что едва ли найдется более подходящий повод в нем покрасоваться. Леди Кэтрин не станет плохо о вас думать только оттого, что вы одеты просто. Ей нравится, когда люди ведут себя в соответствии с собственным положением. Всяк сверчок, как говорится…

Покуда дамы одевались, мистер Коллинз дважды или трижды смущал их тем, что подкрадывался к дверям, а потом громко советовал поспешить, так как леди Кэтрин не любит, когда гости опаздывают к столу. Такая строгость нравов ее светлости, а так же положение этой особы безмерно напугали Марию Лукас, не привыкшую еще к обществу. При этом она все же ждала и алкала той минуты, когда ее представят пред светлые очи, почти как ее собственный отец в незапамятные времена трепетал пред входом в Сент-Джеймс.

Погода стояла превосходная, и вся компания с удовольствием преодолела полмили до Розингса по парку. В каждом парке есть свое очарование и прекрасные виды; и Элизабет лицезрела достаточно, чтобы он ей понравился, хотя при этом и не задыхалась от восторга на каждом повороте, подобно мистеру Коллинзу. Вполне спокойно она отнеслась и к названному количеству окон на фасаде усадьбы, и к сумме за глазурь, которую выложил в свое время сэр Льюис де Бург.

Когда они поднимались по ступеням холла, ноги Марии от волнения начали подкашиваться, и даже сэр Уильям покрылся лихорадочным румянцем. Одна лишь Элизабет не разделяла общего возбуждения и оставалась вполне спокойной. Она не слышала о леди де Бург ничего такого, что говорило бы о выдающихся ее талантах или чудесных достоинствах, а созерцать величие, богатство и роскошь она вполне могла и без дрожи в коленях.

Из холла, достоинства коего в архитектурном решении и орнаменте мистер Коллинз не преминул отметить, они вслед за слугами прошествовали в переднюю, где, расположившись в креслах, их уже ожидали леди Кэтрин, миссис Дженкинсон и мисс де Бург. Ее светлость изящно поднялась навстречу гостям. Поскольку на семейном совете у Коллинзов было решено предоставить право представиться хозяйке приема, официальная часть знакомства прошла просто и без утомительных благодарностей и извинений, которые, несомненно, выплеснул бы на всю компанию мистер Коллинз.

Несмотря на то, что в жизни своей сэр Уильям бывал даже в Сент-Джеймсе, сейчас он так сильно смутился от роскоши, царившей вокруг, что смелости его хватило лишь на глубочайший поклон. Он уселся в предложенное кресло, не произнеся ни слова, а дочь его, ныне пребывавшая почти что на грани обморока, опустилась на самый край стула, вращая глазами с не вполне осмысленным взглядом. Элизабет смущения не испытывала, и поэтому рассмотрела всех трех дам хорошенько. Леди Кэтрин оказалась высокой, крупной женщиной с сильными и тяжелыми чертами, которые когда-то вполне могли пленять мужчин красотой. Весь ее вид был далек от того, чтобы быть названным располагающим. Манера встречать гостей также не способствовала тому, чтобы те почувствовали себя свободно и забыли табель о рангах. Своим молчанием она мало добавляла к внушительности, но если уж она говорила, то делала это с таким авторитетом, таким уверенным и безапелляционным тоном, что в ней немедленно угадывался напыщенный эгоист, а на ум шли слова мистера Уикема. Вспоминая вчерашний день, Элизабет теперь полностью убедилась в правоте его мнения относительно леди Кэтрин.

Рассмотрев хорошенько мать, в горделивой осанке и чертах лица которой она легко обнаружила сходство с мистером Дарси, Элизабет перевела взгляд на дочь и почти тут же прониклась удивлением Марии, потому как та действительно казалась неестественно хрупкой и мелкой. Ни в лице ее, ни в фигуре не было ничего такого, что даже отдаленно напоминало бы мать. Лицо мисс де Бург поражало чахоточной бледностью. Черты ее, хоть и были вполне благородными, производили все же впечатление какой-то неопределенности. Говорила она очень мало, да и то полушепотом и только с миссис Дженкинсон, во внешности которой не обнаруживалось ничего примечательного, и единственным занятием которой было слушать тихие речи подопечной.

Посидев еще немного на месте, гости вскоре отправились к одному из окон полюбоваться открывающейся панорамой. Их сопровождал мистер Коллинз, дабы указать наиболее выигрышное положение для обзора, а леди Кэтрин из кресла милостиво соизволила заметить, что пейзаж гораздо приятней смотрится летом.

Стол был действительно великолепно сервирован. Вокруг него в чинном порядке сновала прислуга, тарелки всех мыслимых и немыслимых размеров отражали пламя сотен свечей, и в целом предсказания мистера Коллинза относительно обеда оправдались. Опять-таки же в согласии с его словами, леди Кэтрин усадила соседа во главе стола, по правую от себя руку, и тот восседал там с таким видом, будто большего в этой жизни желать ничего и не мог. Он орудовал ножами, отправлял куски в рот и с рвением нахваливал блюда. Ему отдали право опробовать первым все кулинарные изыски, и сэр Уильям, оживший теперь достаточно для того, чтобы эхом вторить восторгам своего зятя, составил с ним дуэт, который Элизабет, будь она на месте леди де Бург, не снесла бы и пяти минут. Однако ее милости, судя по всему, поток похвал пришелся по душе, и потому она то и дело раздавала налево и направо снисходительные улыбки, особенно стараясь ослепить ими гостей в тех случаях, когда к столу подавалось блюдо, которое те никогда раньше не пробовали. Разговор в такой компании как-то не клеился. Элизабет была готова подхватить предложенную тему при первой же возможности, но она сидела между Шарлоттой и мисс де Бург, первая из которых увлеченно внимала словам леди Кэтрин, а вторая за весь обед ни разу не обернулась в сторону соседки. Миссис Дженкинсон терзали печали о том, как мало ест ее воспитанница. Она уговаривала барышню попробовать то тот, то этот кусочек и регулярно высказывала озабоченные опасения относительно здоровья девушки. Мария для себя решила, что станет лишь отвечать на вопросы, но джентльмены занимались только тем, что все время ели, а в перерывах между блюдами восторгались только что съеденным.

Когда дамы прошествовали в гостиную, программа разнообразилась речами леди Кэтрин, которые не стихали до самого кофе. Ей хватило времени на то, чтобы осветить всяк сущий предмет в манере такой решительной, что из тона ее следовало отсутствие привычки выслушивать любые возражения. Она осведомлялась у Шарлотты по поводу ее домашних забот и давала тысячи разных советов по их разрешению; сообщала соседке, какой уклад должен быть в маленьком их семействе и поучала, как следует заботиться о скоте и птице. В интервалах между беседами с миссис Коллинз она адресовала несколько вопросов Марии и Элизабет, интересуясь в основном последней, потому как практически ничего не знала о ее связях. Впоследствии миледи заметила соседке, что подруга ее – девушка вполне изысканная и приятная. Время от времени мадам интересовалась, сколько у мисс Беннет сестер, старше они или младше, хороши ли барышни собой, какое получили образование, какой экипаж у их отца и как в девичестве звали их матушку. Элизабет смущала дерзость этих расспросов, но отвечать приходилось чинно и благопристойно. Леди Кэтрин, наконец, стала приближаться к тому, чтобы составить о гостье заключение.

– Поместье вашего батюшки завещано мистеру Коллинзу, насколько я понимаю, – сказала она и, оборачиваясь к Шарлотте, продолжила: – За вас я очень рада; но, с другой стороны, я не вижу ничего разумного в том, чтобы наследование шло исключительно по мужской линии. Мисс Беннет, умеете ли вы петь и музицировать?

– Немного.

– О! Тогда, быть может, мы однажды будем иметь удовольствие вас послушать. У нас превосходный инструмент, гораздо лучше, чем тот, к которому… Впрочем, вы сами его увидите. А сестры ваши владеют этими искусствами?

– Одна из них.

– А почему не все? Родителям вашим следовало непременно научить всех. Вот мисс Вебб играют и поют все как одна, и при этом доход их отца ниже, чем у вашего батюшки. А рисовать вы умеете?

– К сожалению, нет.

– Что, и остальные тоже?

– Увы.

– Как это странно. Но, я полагаю, у вас просто не было возможности постичь основы живописи. Миссис Беннет следовало бы вывозить вас в город каждую весну, чтобы там вы осваивали различные искусства.

– Уверена, моя мама ничего не имела бы против, вот только папа ненавидит Лондон.

– А гувернантку вы уже рассчитали?

– У нас ее никогда не было.

– Не было гувернантки! Неужели такое возможно? Пять девочек росли в доме, в котором никогда не было гувернантки! Никогда еще о таком не слышала. Должно быть, вашей матери стоило многих трудов, чтобы дать образование всем дочерям.

Элизабет едва сдержала улыбку, заверив хозяйку в том, что это вовсе не так.

– Но кто же тогда давал вам образование? Кто вас воспитывал? Без гувернантки вы были бы совсем заброшенными.

– Конечно, по сравнению с другими семьями мы, возможно, и были заброшенными, но те из нас, кто желал обучения, никогда не испытывали недостатка в средствах. Нас всегда поощряли к чтению, и к нашим услугам были все специалисты, которых бы мы пожелали. Те из моих сестер, которые выбирали безделье, также имели полную свободу действий.

– Да, несомненно. Но именно с этим и обязана бороться гувернантка, и если бы я была знакома с вашей матерью, я крайне настоятельно рекомендовала бы ей немедленно найти дочерям подходящую даму. Я всегда говорю, что не бывает образования без твердых и регулярных наставлений, которые не может дать в нужном объеме никто, кроме гувернантки. Вы не поверите, скольким семьям я помогла в этом вопросе. Мне доставляет огромное удовольствие удачно пристроить ту или иную юную особу. Четыре племянницы миссис Дженкинсон нашли себе места не без моей помощи. Да вот даже буквально намедни, я рекомендовала одну юную особу, о которой мне просто вскользь упомянули, и теперь та семья, в которой она служит, не перестает меня благодарить. Миссис Коллинз, я вам уже рассказывала о том, что ко мне вчера заглянула леди Меткаф, чтобы поблагодарить за гувернантку? Она считает, что мисс Поуп просто сокровище. Она так и сказала: «Леди Кэтрин, вы прислали мне настоящее сокровище». Мисс Беннет, а ваши сестры уже выходят в свет?

– Да, мадам, все до одной.

– Все! Что, все пять одновременно? Как это необычно! А вы по счету вторая? Значит, младшие выходят в свет еще до того, как старшие вышли замуж! Последняя из вас, должно быть, совсем еще девочка.

– Да, ей нет еще и шестнадцати. Возможно, она действительно молода, чтобы много времени проводить в обществе. Но, мадам, мне действительно кажется, что для младших сестер ничего хорошего в отсутствии общества из-за старших не было бы; ведь их вины в том, что у старших для замужества нет ни желания, ни возможностей, нет. И самый младший, рожденный в семье, имеет столько же прав на развлечения, сколько и старший. А не выезжать в свет только по такой причине… Не думаю, что это хороший способ развивать родственную привязанность или тактичность.

– Боже правый, вы очень уверенно говорите о таких вещах в столь юном возрасте! Умоляю, скажите, а сколько вам лет?

– При том, что у меня достаточное взрослые младшие сестры, вы мне ни за что не поверите.