Гордость и предубеждение Остин Джейн

Глава 38

Придя субботним утром на завтрак за несколько минут до остальных, в столовой Элизабет застала мистера Коллинза, который воспользовался возможностью обстоятельно распрощаться с кузиной, считая это своим долгом.

– Я не знаю, мисс Элизабет, – вещал тот, – выразила ли уже миссис Коллинз свою благодарность за ваш приезд, но совершенно уверен в том, что вы не покинете этот дом, не услышав, прежде, слова признательности за сей визит. Уверяю вас, все мы получили огромное наслаждение от вашей компании. Мы знаем, сколь нелегко прельстить посетителей нашим скромным жилищем. Простой образ жизни, маленькие комнаты, немногочисленность семейства и редкие выезды в общество непременно должны сделать существование в наших чертогах нестерпимо скучным для такой юной леди, как вы. Но все же я искренне надеюсь, что вы простите нам простоту и оцените наши старания в том, чтобы время, которое вы здесь изволили провести, стало исключительно для вас приятным.

Элизабет охотно заверила хозяина в том, что визит свой считает верхом очарования, а также сердечно поблагодарила кузена за гостеприимство. Шесть недель, что прошли здесь, были наполнены тихой радостью, а удовольствие жить подле Шарлотты и ощущать на себе неизменную ее доброту и заботу весьма обязывает. Мистер Коллинз ответным словом остался доволен и, не скрывая скромной своей улыбки, добавил:

– Мне доставляет огромное удовольствие узнать, что время, которое вы провели вместе с нами, не показалось вам неприятным. Мы и правда, старались, как могли. К счастью, в наших силах оказалось ввести вас в самое изысканное общество. Благодаря связям с обитателями Розингса нам время от времени удавалось разнообразить унылую домашнюю обстановку, и поэтому я льщу себя надеждой, что ваш визит в Хансфорд не был только лишь утомительным. Наша дружба с семьей леди Кэтрин воистину стала благословением, ниспосланным нам, грешным, свыше, а такой удачей может похвастать далеко не каждый смертный, уверяю вас. Вы, надеюсь, заметили, как мы близки с соседями. От вас не ускользнуло, как желанны и часты наши визиты к ним. По правде говоря, я полагаю, что, доколе нам благоволит ее милость, проживающая, можно сказать, в двух шагах от нас, любые недостатки убогого нашего дома кажутся райскими кущами.

Произнеся этот пассаж, мистер Коллинз так разволновался, что красноречие его покинуло, да и он сам, очевидно, в нем более не нуждался, потому что слова были не в силах передать всех нахлынувших в эту минуту чувств. Он принялся нервно вышагивать по столовой, а Элизабет, воспользовавшись краткой передышкой, попыталась придумать еще пару фраз, в которых правда мирно бы уживалась с любезностью.

– Я смею надеяться, милая моя кузина, что вы увезете с собой в Хертфордшир весьма лицеприятный отчет о нашей здесь жизни, потому как для этого у вас есть все основания. Вы ежедневно становились свидетелем того огромного внимания леди Кэтрин, которым обласкана миссис Коллинз. Принимая во внимания многочисленные примеры скромного домашнего счастья, мисс Элиза, вы, наверняка, согласитесь с тем, что подруга ваша не могла бы себе пожелать доли лучшей, чем эта. Впрочем, об этом, возможно, особо распространяться и не стоит. Позвольте мне лишь от чистого сердца пожелать вам, в браке такого же счастья. У меня с моей дражайшей Шарлоттой совершенно одинаковый образ мыслей. Во всем я нахожу примеры сходства наших характеров и чувств. Похоже, мы были просто созданы друг для друга.

Элизабет не кривя душой могла бы порадоваться за столь очевидное совпадение и искренне заверить его в том, что компания здешняя пришлась ей вполне по нраву, однако все это осталось несказанным, – о чем, впрочем, она так и не пожалела, – потому что в этот момент в столовой появилась миссис Коллинз. Бедная Шарлотта! Сердце Элизабет рвалось на части оттого, что она вынуждена оставить свою подругу в таком обществе. Но та выбирала себе судьбу в здравом уме; и, хотя вполне было ясно, что разлука с друзьями тяготит ее безмерно, в ней не чувствовалось желания пожаловаться на свою долю. Домашнее хозяйство, приход, курятник и мелкие ежедневные хлопоты не утратили еще своего очарования в ее глазах.

Ближе к полудню подали экипаж, чемоданы связали ремнями, коробки уложили на козлах, и все было готово к отъезду. После теплых объятий мистер Коллинз взял Элизабет под руку и повел ее через сад к каретному двору, по ходу передавая свои приветы и наилучшие пожелания родным, коим был благодарен за дружеский прием этой зимой в Лонгбурне, а также мистеру и миссис Гардинер, которым он не имел еще чести быть представленным. Элизабет забралась в карету, за ней проследовала Мария и, почти уже было закрыла дверь, когда мистер Коллинз неожиданно вспомнил, весь в панике и смятении, что барышни не сказали ни слова на прощание в адрес обеих леди из Розингса.

– Вы ведь, разумеется, хотите засвидетельствовать им свое почтение и нижайше поблагодарить за доброту к вам во время пребывания в Хансфорде!

Элизабет против такой формулировки ничего не имела; дверь позволили закрыть, и карета покатила прочь.

– Святые угодники! – воскликнула вдруг Мария по прошествии нескольких минут молчания. – Мне кажется, прошел только день-другой с тех пор, как мы сюда приехали. Но все же, как много здесь произошло разных событий!

– Твоя правда, очень много, – тяжело вздохнула ее товарка.

– Мы целых девять раз обедали в Розингсе, не считая того, что дважды пили там чай. Теперь мне есть что рассказать!

Элизабет чуть слышно подхватила:

– А мне есть что скрыть…

Нельзя сказать, чтобы барышни в дороге много говорили или что-то их волновало, и уже через четыре часа после прощания в Хансфорде они подъезжали к дому мистера Гардинера, в котором намеревались провести несколько дней.

Джейн выглядела прелестно, а что творилось у нее на душе, Элизабет узнать не оставалось времени, так как любящая их тетка не давала скучать племянницам ни минуты. Однако в Лонгбурн обе сестры возвращались вместе, и Элизабет тяжело вздыхала, понимая, как много им предстоит обсудить и как много печалей ждет их в родных стенах.

Тем не менее, терпения ее едва хватило на то, чтобы не начать грустную свою повесть о предложении мистера Дарси уже до Лонгбурна. Осознание того, что новости ее безмерно поразят Джейн и в то же время польстят тщеславие, с которым отнюдь не без успеха она все же боролась, ввергли Элизабет в состояние нерешительности, вызванное полным нынче неведением относительно того, что достойно быть рассказанным, а о чем лучше умолчать; ведь, начав однажды говорить, очень трудно опустить все, что касается в этой истории мистера Бингли и что способно лишь возобновить острую боль милой Джейн.

Глава 39

Шла вторая неделя мая, когда три юные леди покинули Грейсчерч-стрит в направлении городка N, что в Хертфордшире; и когда они подъехали к постоялому двору, где по договоренности, достигнутой ранее, их должен был ждать экипаж мистера Беннета, то обнаружили, что непунктуальность родительского извозчика сыграла как Китти, так и Лидии только на руку – обе девушки, прибывшие встречать сестер за час до их приезда, развлекались тем, что посещали салон местной модистки, оценивающе разглядывали будочника и нарезали салат с огурцами.

Поприветствовав своих сестер, они с триумфом сорвали со стола салфетку, явив взорам старших холодное мясо – неизменное угощение любой придорожной харчевни, – после чего принялись наперебой восклицать:

– Ах, ну разве это не чудо! Ах, какой приятный сюрприз!

– Мы хотели бы угостить вас, – несколько помрачнев, добавила Лидия, – но только вам придется одолжить нам денег, потому что мы потратились вон в том магазине. – Барышня разложила на столе свидетельства своих расходов. – Вот, я купила себе эту шляпку. Она, конечно, не очень, но я подумала, что могу с тем же успехом ее купить, что и пройти мимо. Однако я знаю, что с ней сделаю: я распорю ее на кусочки, а потом посмотрю, удастся ли из них собрать что-нибудь поинтересней.

В ответ на замечание сестер о том, что шляпка просто отвратительна, Лидия надула щеки.

– Да, но там были шляпки еще уродливей! Ну да ничего, я куплю себе пестрого сатину и обвяжу им тулью. Получится вполне сносная штучка. А, кроме того, совершенно неважно, что носить этим летом, потому что полк из Меритона переводят уже через две недели.

– Вот как! – довольно воскликнула Элизабет.

– Их направляют куда-то под Брайтон, и я так хочу, чтобы папа отвез нас туда на лето! У меня есть превосходный план, и, если он сработает, вся поездка не будет нам стоить ни гроша. Мама непременно тоже захочет туда поехать! Вы только представьте, какое ужасное лето мы проведем, если не поедем в Брайтон!

– Да, твой план действительно хорош, и подходит нам, как ничто другое. Боже правый! Брайтон, наводненный солдатами, и там же мы, разбитые уже одним только полком и балами раз в месяц в Меритоне.

– А у меня для тебя есть одна новость, – заявила Лидия, усевшись за стол. – Угадай, какая? Замечательная новость, очень важная новость о ком-то, кто всем нам очень нравится.

Джейн и Элизабет переглянулись и отпустили официанта. Лидия расхохоталась.

– Господи, опять ваша напыщенность и благоразумие. Отправили прочь официанта, как будто ему есть до нас какое-то дело! Уверяю вас, он часто слышит вещи и похуже, чем я собираюсь сказать. Впрочем, он такой уродец! Хорошо, что он ушел. Никогда еще в жизни не видела таких длинных подбородков. Ну да ладно, теперь о новости. Она о душке Уикеме. Негоже официанту о нем слушать, правда? Опасность миновала, и Уикем не женится на Мэри Кинг. Это для тебя! Она навсегда уехала к дяде в Ливерпуль. Уикем в безопасности!

– Мэри Кинг в безопасности! – поправила сестру Элизабет. – Теперь она не потеряет своих денег.

– Она круглая дура, что уехала, если его любит.

– Мне кажется, ни с одной из сторон там не было настоящей любви, – заметила Джейн.

– С его, разумеется, нет. Уверяю, он заботился о ней не больше, чем о китайцах. Оно и немудрено – кому нужна такая вздорная рябая дурочка!

Элизабет шокировала мысль о том, что, несмотря на всю грубость таких выражений, чувства ее едва ли заметно отличались от столь вольных и дерзких слов.

Как только все поели, и старшие расплатились, барышни приказали подавать экипаж; и после немыслимой суматохи, бушевавшей минут пять, вся компания со своими коробками, корзинами для шитья, свертками и уже ненавистными покупками Китти и Лидии от модистки уселась по местам.

– Как славно мы тут все втиснулись! – воскликнула Лидия, разгребая гору коробок. – Все-таки здорово, что я купила эту шляпку! Ее стоило купить даже просто ради лишней картонки! Ну, давайте же устроимся поудобней, все здесь приберем и будем болтать и смеяться до самого дома! Давайте, прежде всего, послушаем, что с вами происходило, пока вас не было дома. Вы встречались с красивыми мужчинами? А вы флиртовали? Я так надеялась, что одна из вас найдет себе мужа еще до возвращения домой! Заявляю вам совершенно точно: Джейн определенно скоро превратится в старую деву! Ей уже почти двадцать три! Боже, как мне было бы стыдно, если б к двадцати трем годам у меня не было бы еще мужа! Моя тетушка Филипс так хочет подыскать вам кавалеров, вы и представить себе не можете. Она говорит, что напрасно Лиззи отказала мистеру Коллинзу, но я с ней не согласна – он такой скучный. Боже, как мне хотелось бы выйти замуж раньше вас всех. Тогда бы я сама стала вывозить вас на балы. Ах, намедни мы так славно повеселились у полковника Форстера. Мы вместе с Китти провели там целый день, и миссис Форстер обещала к вечеру устроить небольшие танцы. Между прочим, мы с ней стали такими подругами! На танцы она пригласила обеих Харрингтон, но Гэрриет была нездорова, и Пен пришлось прийти одной, и тогда… Угадайте, что мы тогда придумали. Мы одели Чемберлена в женское платье, чтобы он для всех сошел за даму. Только представьте, как это было весело! Об этом не знала ни одна живая душа, не считая, конечно, меня, Китти, полковника и миссис Форстер, да еще моей тетушки, потому что нам пришлось одолжить одно из ее платьев. Можете себе представить, как очаровательно он выглядел! Когда явились Денни, Уикем, Пратт и еще пара-тройка офицеров, они совершенно его не узнали. Боже! Как я смеялась! И миссис Форстер! Я думала, что умру! Только поэтому мужчины что-то и заподозрили, а потом уже все открылось.

Вот с такими шутками-прибаутками Лидия с помощью Китти развлекала старших сестер на всем пути до Лонгбурна. Элизабет, как только могла, старалась не прислушиваться к этому вздору, но имя Уикема все же слишком часто звучало в рассказах, чтобы не обращать на него внимания.

Дома девушек ожидал вполне радушный прием. Миссис Беннет очень обрадовалась встрече с Джейн, которая умудрилась ничуть не утратить своей красоты; и за обедом мистер Беннет достаточно часто склонялся к Элизабет и говорил:

– Я так рад, что ты вернулась, Лиззи.

Обед в Лонгбурне имел все основания называться званым приемом, потому что, помимо Беннетов, там собрались почти все Лукасы, примчавшиеся к соседям, чтобы встретить дочь и послушать свежих новостей. Множество тем всколыхнуло их умы с приездом Марии: леди Лукас, сидевшая через стол от дочери, расспрашивала ту о достатке Коллинзов и об их курятнике. Миссис Беннет разрывалась на части, с одной стороны выслушивая отчет Джейн, расположившейся через пару человек от матери, о самой последней городской моде, и с другой стороны передавая полученные сведения младшим мисс Лукас; а Лидия, которую Бог наградил весьма зычным голосом, сообщала список приятных событий этого утра всем, кто готов был ее слушать, и никому в частности.

– О, Мэри! – воскликнула она. – Как жаль, что ты не поехала с нами. Мы так славно повеселились! Когда мы ехали в карете, Китти подняла все шторы, и мы притворились, будто в ней никого нет. Я бы так всю дорогу проехала, только ей вдруг стало плохо; а когда мы прибыли на место, то встретили этих трех самым превосходным холодным завтраком в мире. Если бы ты поехала с нами, мы бы угостили и тебя тоже. Но самое главное веселье пошло, когда мы стали собираться обратно. Я думала, мы ни за что не влезем в карету! Я почти умерла со смеху. Мы до самого дома прохохотали! Болтали и смеялись так громко, что нас, наверняка, слышали миль на десять вокруг!

На это Мэри мрачно отозвалась:

– Дорогая моя, такого рода веселье мне совсем не по нутру. Разумеется, большинство женщин именно так и веселятся, но я, признаюсь, не нахожу в том ничего очаровательного. Определенно мне куда милее хорошая книга.

Впрочем, всего этого Лидия уже не слышала. Она вообще не имела привычки прислушиваться к словам собеседника дольше, чем в течение полминуты; а Мэри не входила в число даже тех счастливчиков, которых барышня награждала мимолетным своим вниманием.

Вечером Лидия настояла на том, чтобы вся компания отправилась в Меритон проведать знакомых; но Элизабет этим уговорам отчаянно сопротивлялась. Несомненно, едва ли младшие Беннет могли просидеть полдня дома, чтобы потом немедленно не броситься в погоню за офицерами; однако Элизабет отказывалась от прогулке по иным соображениям. Она впадала в панику при мысли о свидании с Уикемом, а потому решила избегать любой с ним встречи. Утешением ей служил скорый отъезд полка. Через две недели военных в Меритоне не останется, и, как надеялась Элизабет, ничто уже не сможет напомнить ей о постыдном ее увлечении.

Почти целый день провела она дома, прежде чем неожиданно поняла, что планы поехать в Брайтон, как и обещала Лидия, стали основной темой обсуждения у ее родителей. От барышни не укрылось, что отец ее не имел ни малейших намерений поддаваться на уговоры; но в то же время ответы его звучали так туманно и неоднозначно, что миссис Беннет, хотя и заламывала в отчаянии руки не раз и даже не два, все же не теряла еще надежд на успех своего прожекта.

Глава 40

Нетерпение Элизабет поскорее ознакомить Джейн со всем, что случилось в Кенте, стало, наконец, невыносимым. Решившись опускать все детали, в которых замешана ее сестра, и приготовившись к немалому изумлению последней, на следующее же утро она почти полностью раскрыла содержание беседы между ней и мистером Дарси в Хансфорде.

Удивление старшей мисс Беннет в значительной степени потускнело на фоне чувств, возникших у нее от свидетельства полной преданности Элизабет, а потом и вовсе растворилось в бурном потоке разного рода мыслей. Ей было очень жаль, что мистер Дарси поведал о собственных чувствах в манере, едва ли способной вызвать к себе расположение; но еще больше сожалела она о том, как опечалился, должно быть, мистер Дарси, получив абсолютно уверенный отказ.

– Напрасно он нисколько не сомневался в успехе собственного предприятия, – говорила она, – и не стоило ему это показывать. Только представь, как усилилось его разочарование!

– Совершенно верно, – соглашалась Элизабет. – Мне его искренне жаль. Но у него много и других забот, которые, наверняка, скоро излечат его сердце. Скажи, ведь ты не винишь меня за то, что я ему отказала?

– Виню тебя? Конечно нет!

– Но тогда ты должна обвинить меня в том, что я так тепло говорила об Уикеме.

– Нет, я не думала, что в том, как ты говорила об Уикеме, было что-нибудь дурное.

– Но тебе еще предстоит узнать, в чем тут дело, когда я тебе расскажу, что произошло на следующий день.

Элизабет рассказала о письме, зачитывая наизусть все те строки, в которых упоминался Джордж Уикем. Каков же был удар для бедной Джейн! Для нее, которая охотно прошла бы по жизни, так и пребывая в счастливом неведении о зле, что живо среди людей! И не в силах были доказательства Дарси, хотя и принятые ее сердцем с благодарностью, утешить ее в таком страшном открытии. Она совершенно искренне искала свидетельств какой-нибудь досадной ошибки, желая оправдать одного и не задеть при этом чести другого.

– Так не пойдет, – настаивала на своем Элизабет. – Ты никогда не сумеешь доказать себе, что оба они хороши. Конечно, решать только тебе, и твой выбор – это твой выбор, вот только выбирать-то тебе приходится кого-то одного. Их добрых качеств, наверное, хватило бы аккурат на одного идеального человека, но со своей стороны я расположена поверить во всем мистеру Дарси. Впрочем, поступай, как знаешь.

Прошло какое-то время, прежде чем на лице Джейн появилась улыбка.

– Я не знаю, была ли когда-нибудь раньше вот так же шокирована. Уикем действительно кажется воплощением всех людских пороков. Ей-богу, в это с трудом верится! А бедный мистер Дарси! Дорогая Лиззи, ты только представь себе его страдания. Как он был разочарован! И при этом он еще терзался и оттого, что узнал, какие ужасные злодеяния ты подозреваешь за ним! И легко ли ему было рассказывать такую стыдную правду о собственной сестре! Все это действительно просто ужасно. Уверена, что здесь ты со мной согласна.

– О нет! Все мои сожаления и страдания остались далеко в прошлом, как только я увидела, как ты переживаешь за обоих. Я знаю, ты хочешь каждому воздать по заслугам, и поэтому с каждой минутой я становлюсь все спокойней и безразличней. Твоя добродетель вселяет в меня уверенность, и если я стану грустить об ушедшем навсегда, то от тоски вскоре сделаюсь легкой, как перышко.

– Бедный Уикем. В лице его столько доброты! Такие открытые и утонченные манеры!

– Несомненно, в воспитании обоих джентльменов была допущена какая-то досадная недоработка. Одному досталась вся доброта, а другому – вся ее видимость.

– Я никогда не полагала, что мистер Дарси испытывает такую нехватку этой видимости, как оно следует из твоих слов.

– А я считала себя такой рассудительной и упорствовала в его восприятии с позиций отвращения безо всяких на то причин. Можно быть нестерпимо оскорбительной, отказывая кому-нибудь в справедливом суждении; но нельзя постоянно насмехаться над человеком, не натыкаясь то и дело на что-нибудь замысловатое.

– Лиззи, когда ты впервые прочла письмо, я уверена, ты ко всему отнеслась совсем иначе, чем сейчас.

– Конечно, да. Мне сделалось очень неловко. Я бы даже сказала, что почувствовала себя несчастной. И это при том, что рядом со мной не было никого, с кем бы я могла поделиться печалью; со мной не было моей Джейн, которая подтвердила бы мои мысли о том, что прежнее мое поведение диктовалось слабостью, глупостью и тщеславием. О, как мне тебя не хватало!

– Как жаль, что ты говорила столь ужасные вещи мистеру Дарси, когда речь зашла об Уикеме, ведь теперь твои обвинения оказались совершенно незаслуженными.

– Разумеется. Но речь моя, проникнутая горечью, является естественным следствием предубежденности. Есть у меня одна мысль, о которой я хотела бы с тобой посоветоваться. Мне надо узнать, следует ли рассказывать остальным нашим знакомым об истинном характере мистера Уикема.

Мисс Беннет немного помолчала, потом задумчиво проговорила:

– Боюсь, у нас нет причин поступить с ним так ужасно. А сама ты, что об этом думаешь?

– Мне кажется, не стоит пытаться этого делать. Мистер Дарси не дал мне полномочий придавать эту историю публичной огласке. Напротив, каждое слово, относящееся к его сестре, он просил меня хранить в молчании; а если я попытаюсь раскрыть людям глаза, не упоминая самого главного, кто поверит моим утверждениям? В обществе так сильно предубеждение против мистера Дарси, что половина языков в Меритоне скорее умрет, чем согласится признать достоинства этого джентльмена. В такой затее определенно нет ни капли разума. Уикем скоро уедет, и едва ли о нем станут долго вспоминать, а потому нет нужды ворошить прошлое, если сам исполнитель злодеяний для всей ветреной публики уже как бы мертв. Когда-нибудь весь этот ужас раскроется, и тогда мы сможем посмеяться над слепцами, не видевшими раньше очевидного. Но сейчас нам лучше об этом молчать.

– Ты совершенно права. Выставить его грехи на суд общества – значит разрушить всякие его надежды на будущее. Кто знает, быть может, сейчас он уже раскаялся и желает измениться. Нам нельзя ввергать его в отчаяние.

Страсти, бушевавшие в душе Элизабет, когда она завела разговор, теперь поутихли. Она избавилась от двух тайн, тяжким грузом давивших ее душу в течение двух долгих недель, а в лице Джейн она нашла благодарного исповедальника, готового вернуться к любому из этих волнений при первой же необходимости. Но оставалось еще кое-что, не дававшее ей покоя; однако раскрытию третей тайны препятствовали любовь, стыд и благоразумие. Она не посмела ни рассказать о второй половине письма, ни поведать сестре о том, как сильно и страстно была она еще совсем недавно любима. Судьба уготовила Лиззи жить с этим камнем на сердце; но она прекрасно понимала, что ничего, кроме предельной ясности между обоими влюбленными, не сможет снять с нее эту тяжесть. «В любом случае, – думала она про себя, – я просто рассказала бы ей то, что мог бы рассказать сам Бингли куда лучше меня. Но я вынуждена держать рот на замке, покуда страсти не улягутся за давностью времени».

Теперь, когда Элизабет вернулась домой, ей ничто не мешало на досуге понаблюдать за настроением Джейн: та была несчастлива и до сих пор в душе своей лелеяла любовь к Бингли. Не считая себя прежде влюбленной, она была предана тому всем своим нежным сердцем, да и ее возраст упреждал легкомыслие в чувствах; и она так ревностно хранила о нем память, так явно предпочитала его другим мужчинам, что все свои мысли, все свои чувства к друзьям Джейн сверяла с печалью непознанной любви, терзая сердце потерянным навсегда счастьем.

– Ну, Лиззи, – сказала однажды миссис Беннет, – каковы теперь твои мысли о печальном происшествии с Джейн? Со своей стороны я намерена никогда и ни с кем более это не обсуждать. Я так и сказала об этом сестре Филипс третьего дня. Кстати, мне все-таки не удалось выяснить у Джейн, виделась ли она с Бингли в Лондоне или нет. Ах, какой он недостойный, гадкий молодой человек! Мне кажется, теперь у Джейн не осталось ни малейшего шанса его добиться. В Меритоне ходят слухи, будто он не вернется в поместье даже летом. Я успела расспросить об этом всех, кто может быть в курсе событий.

– Я уверена, что он никогда более не поселится в Незерфилде.

– Отлично! Об этом пусть думает он сам. Никто из наших соседей и не желает его возвращения. Я не склонна менять свое мнение о том, что он совсем непорядочно обошелся с моей дочерью. На ее месте лично я не стала бы сидеть просто так, сложа руки. Единственное, что меня утешает, – это то, что Джейн непременно умрет от несчастной любви и тогда уже он пожалеет о своем злодеянии.

Элизабет не разделяла утешения матери, но сочла за благо промолчать.

– Ну, Лиззи, – продолжала та, не дожидаясь ответа, – значит, Коллинзы живут вполне прилично? Так, так, надеюсь, это у них надолго. И каков у них стол? Шарлотта, говорят, превосходная экономка. Если она даже вполовину столь сметлива, как ее мать, то должна изрядно экономить. Уверена, в их хозяйстве нет ничего необычного.

– Конечно, нет.

– Да уж, кто бы в том сомневался. Они-то из бюджета не выйдут. Они никогда не узнают, что такое нужда. Ну, да лишь бы им во благо! И, наверняка, как я полагаю, они частенько поговаривают о том, как бы половчее прибрать к рукам Лонгбурн после смерти твоего отца. Уверена, что они говорят об этом доме как о своем собственном.

– На эту тему при нас они не разговаривали.

– Конечно, нет! Было бы странно, если б они решили обсудить это при тебе. Но я ни секунды не сомневаюсь в том, что между собой они только об этом и говорят. Что ж, если им легче оттого, что они приберут к рукам то, что им не принадлежит по праву, тем лучше. Мне лично было бы стыдно владеть тем, что было просто кем-то завещано.

Глава 41

Уже прошла неделя, с тех пор как они вернулись, и началась другая, в конце которой полк должен был покинуть Меритон. К этому времени все молодые леди в округе казались уже совершенно убитыми горем. Вид каждой из них выражал вселенскую скорбь и призывал к состраданию. Пожалуй, только старшие мисс Беннет все еще сохранили способность есть, пить и спать, да и вообще продолжали заниматься своими обычными делами. Зато сколько раз им приходилось выслушивать упреки в бездушии со стороны Китти и Лидии, которые ни в чем не находили утешения и которые никак не могли взять в толк, откуда на этом свете берутся такие черствые, бессердечные люди.

– Боже милостивый! Что с нами станет? Что же теперь нам делать? – воздев руки к небесам, восклицали они в минуты крайнего отчаяния и тотчас же набрасывались на какую-нибудь из сестер: – Как ты вообще можешь улыбаться, Лиззи?

Впрочем, находились и те, кто действительно понимал, чем вызвана такая печаль, и сочувствовал им. Их любящая мать, например. Она с радостью готова была разделить горе своих дочерей, поскольку еще хорошо помнила, как сама терзалась в подобных случаях. Лет этак двадцать пять назад.

– Между прочим, – говорила она, – я тоже рыдала несколько дней, когда из наших мест уезжал отряд полковника Миллара. Я даже думала, что никогда не оправлюсь от такого удара.

– Ох, мама, мне тоже кажется, что мое сердце этого долго не выдержит, – жаловалась Лидия.

– Если бы только кто-нибудь смог поехать в Брайтон! – заметила вдруг миссис Беннет.

– Точно! Если бы только кто-нибудь смог поехать в Брайтон! Но папа на это ни за что не согласится…

– Купание в море очень хорошо восстанавливает силы.

– Да. Тетя Филипс утверждает, что мне это особенно пойдет на пользу, – добавила Китти, и вся семья вновь принялась оплакивать свою судьбу.

Жизнь в Лонгбурне на время приостановилась; и хотя Элизабет старалась не обращать внимания на страдания сестер, она все же понимала, что наслаждаться повседневными радостями в такой обстановке просто невозможно. Иногда, находясь в хорошем настроении, она даже начинала чувствовать угрызения совести, и потому лишний раз соглашалась с горькими упреками мистера Дарси. Собственно, именно сейчас она окончательно стала склоняться к тому, что должна простить ему столь беспардонное вмешательство в интересы своего друга.

Что же касается Лидии, то всем ее переживаниям вскоре, однако, настал конец: она неожиданно получила приглашение от жены полковника, миссис Форстер, сопровождать ее в Брайтон. Оценить такое приглашение сполна было трудно. Выручившая Лидию подруга представляла собой довольно молодую особу, не так давно вышедшую замуж. Схожее чувство юмора и одинаковый вкус помогли быстрее сойтись обеим леди; и по прошествии трех месяцев их знакомство переросло в весьма крепкую дружбу.

Нетрудно догадаться, в какой восторг пришла после этого предложения, отчаявшаяся было Лидия, какой любовью она воспылала к миссис Форстер, как была рада за дочь миссис Беннет и как заламывала руки несчастная Китти. Оставаясь совершенно безучастной к чувствам своей сестры, Лидия весь день без устали носилась по дому, требовала, чтобы все ее поздравляли, постоянно о чем-то щебетала и смеялась по поводу и без повода; в то время как обделенная удачей Китти по-прежнему сидела в гостиной и продолжала сетовать на свою долю, с досады еще пуще заливаясь горькими слезами.

– Не понимаю, почему миссис Форстер взбрело в голову позвать не меня, а Лидию, – сквозь всхлипывания говорила она. – Наверное, решила, что я не вполне подходящая для нее компания. Но на самом деле я ведь ничуть не хуже. Более того, я старше Лидии на два года.

Напрасно Элизабет и Джейн старались успокоить ее. Она упорно не желала мириться со своей участью. А Элизабет, к примеру, вообще не видела в том приглашении ничего привлекательного и даже считала, что, согласившись принять его, Лидия обнаружила в себе полное отсутствие здравого смысла. Она поражалась тому, что некоторые люди с такой возмутительной беспечностью готовы совершить любой необдуманный шаг, и потому не удержалась от того, чтобы втайне не посоветоваться с отцом и не убедить его в том, что Лидию отпускать нельзя. Она выложила перед ним все недостатки, наблюдавшиеся в поведении сестры, разъяснила ему, что именно может принести дружба с такой женщиной, как миссис Форстер, и высказала предположение, что в Брайтоне, где соблазнов, должно быть, намного больше, чем дома, Лидия обязательно станет вести себя еще более неблагоразумно. Тот внимательно ее выслушал и под конец произнес:

– Лидия не успокоится до тех пор, пока не покажет себя в обществе; и поскольку ей представилась такая возможность, то я отнюдь не против, если она ею воспользоваться, так как при данных обстоятельствах все расходы для нашей семьи будут весьма незначительными, чего трудно было бы ожидать в других случаях.

– Если бы вы знали, – не унималась Элизабет, – в каком положении окажемся все мы, когда люди обратят внимание на беспечное и легкомысленное поведение Лидии (если они уже этого не заметили), то, уверена, вы бы отнеслись к ее поступку иначе.

– Уже заметили! – повторил мистер Беннет. – Боже милостивый, неужели она распугала всех твоих поклонников? Бедняжка Лиззи! Ну не стоит так унывать. Как можно расстраиваться из-за каких-то капризных юнцов, которые даже боятся привнести в свою жизнь чуточку абсурдного?.. Позволь же мне взглянуть на список кавалеров, которых оттолкнули экстравагантные выходки Лидии.

– Вы ошибаетесь. Я пришла к вам вовсе не потому, что держу зло на Лидию из-за таких пустяков. Меня беспокоит другое. В первую очередь престиж нашей семьи, который может существенно пострадать из-за несдержанности, являющейся неотъемлемой чертой Лидии. Извините, что я вынуждена говорить так открыто; но если вы, мой дорогой отец, не собьете с нее спесь, и не доведете сейчас до ее сознания, что подобные стремления не должны становиться смыслом жизни, то вскоре она вообще перестанет кого-либо слушать. Ее характер окончательно сформируется, и в шестнадцать лет она превратится в неисправимую кокетку, чем выставит на посмешище как самое себя, так и свою семью. И разве она чего-нибудь добьется этим флиртом? Нет, к ней не станет проявлять интереса ни один уважающий себя человек; а за внешней красотой по-прежнему будут скрываться наивность и невежество, которые не позволят ей не только противостоять оскорблениям в ее адрес, но даже просто понять, что ее презирают. А какой пример, она подаст Китти, которой угрожает то же самое, так как она во всем старается походить на Лидию? Тщеславие, недальновидность, праздность и совершенное безрассудство! Ах, мой дорогой отец, неужели вы на самом деле полагаете, что им удастся избежать осуждения и неприязни со стороны тех, с кем они будут общаться, и что эта немилость не распространится на их сестер?

Мистер Беннет, похоже, наконец, понял, что эта тема действительно не дает его дочери покоя, и потому, нежно взяв ее за руку, ответил:

– Не нужно так переживать, радость моя. В тех кругах, в которых общаетесь вы с Джейн, вас всегда будут уважать и ценить; а тот факт, что у тебя есть еще две, – нет, пожалуй, – три глупых сестры, никоим образом не скажется на мнении окружающих вас людей. Но только представь, во что превратится наш дом, если Лидии все-таки не удастся попасть в Брайтон. Пусть она едет. Полковник Форстер – вполне здравомыслящий человек, и он не допустит, чтобы с ней случилось что-нибудь из ряда вон выходящее. Кроме того, она, к счастью, не так богата, чтобы становится объектом чьих-либо назойливых преследований. В Брайтоне Лидия не привлечет к себе большего внимания, чем здесь. Офицеры найдут себе женщин и поинтереснее. Другими словами, будем надеяться, что пребывание в тех местах, наконец, убедит Лидию в том, что она не является слишком важной персоной. В любом случае эта поездка не причинит ей большого вреда, а сама Лидия отныне не будет упрекать нас в том, что мы держим ее в заточении.

Вот таким ответом пришлось довольствоваться бедной Элизабет. Впрочем, она не скрывала, что ее собственное мнение по этому вопросу осталось прежним; и поэтому мистер Беннет, вернувшись к своим делам, чувствовал себя даже немного виноватым. Однако Элизабет не имела привычки усиливать свои переживания тем, чтобы постоянно думать о них. Она выполнила то, что считала своим долгом, и теперь могла забыть об этом и не терзать свою душу напрасной тревогой.

Но если бы только Лидия и мать узнали, о чем Элизабет беседовала с отцом, их негодованию не было бы предела. Для Лидии поездка в Брайтон являлась воплощением земного счастья. В ее воображении уже рисовались нарядные улочки этого красивого города, наводненного щеголеватыми офицерами. И вот появляется она и тотчас же становится объектом пристального внимания. В ее сторону обращены десятки пытливых взоров. Она даже попыталась представить себе, как выглядит их лагерь: упругие палатки, вытянувшиеся стройными рядами и битком набитые молодыми жизнерадостными людьми; а в одной из них сидит сама Лидия и заигрывает сразу с шестью ухаживающими за ней офицерами.

Если бы она только знала, что ее сестра уже приложила немало усилий, чтобы лишить ее такой перспективы, а вместе с тем и счастья, что бы она сейчас почувствовала по отношению к Элизабет? Ее ощущения могла бы разделить, пожалуй, одна только мать, которой, по ее же словам, однажды уже довелось испытать что-то подобное. Если Лидии удастся выбраться в Брайтон, то миссис Беннет получит невероятное утешение, потому что, несмотря на странную нелюбовь ее мужа к путешествиям, их дочь все-таки кое-где побывает.

Обе они и понятия не имели о том, что происходит за их спинами. Восторженное состояние не покидало их до того самого дня, когда Лидия уже готова была отправиться в дорогу.

Между тем Элизабет в последний раз предстояло увидеться с мистером Уикемом. Поскольку после ее возвращения он никогда не обделял ее своим обществом, все волнения, обычно сопутствующие любой встрече, уже улеглись. Мало того, теперь она даже научилась распознавать в чьем-либо добром расположении к себе притворство и истинные чувства. То, как он нынче обходился с ней, вызывало в Элизабет скорее скуку и легкое отвращение; и после того, что между ними произошло, она рассматривала его усиленные знаки внимания, которыми были отмечены самые первые дни их знакомства, как желание подразнить или даже рассердить ее. Как только Элизабет обнаружила, что является лишь объектом пустой и поверхностной заботы, она потеряла к нему всякий интерес; однако, стараясь подавить в себе постоянно возникающую неприязнь, она чувствовала, что поступает дурно, так как он, похоже, еще верил, что стоит ему возобновить свои ухаживания, как она тут же растает и вновь отдаст ему предпочтение.

В последний день пребывания полка в Меритоне вместе с другими офицерами мистер Уикем обедал у них дома. Элизабет почему-то вовсе не хотелось, чтобы они расстались с ним в хорошем настроении и с приятными воспоминаниями; поэтому, когда тот поинтересовался, как она провела время в Хансфорде, она поспешила упомянуть о том, что там же почти три недели гостили полковник Фитцуильям и мистер Дарси, а заодно спросила его, не знаком ли он случайно с последним.

Сначала на его лице отобразилось удивление, затем недовольство и, наконец, тревога. Тем не менее, задумчивый вид очень скоро сменился вернувшейся улыбкой, и Уикем как ни в чем не бывало заявил, что последнее время достаточно часто видится с этим человеком; после чего заметил, что тот обладает всеми достоинствами джентльмена, и поинтересовался у Элизабет, каким находит его она. Ее ответ, разумеется, был в пользу мистера Дарси. Напустив на себя равнодушный вид, молодой офицер спустя некоторое время потребовал незначительного уточнения:

– Как долго, вы сказали, он гостил в Розингсе?

– Почти три недели.

– И часто вам приходилось с ним встречаться?

– Должно быть, каждый день.

– Поведением он заметно отличается от своего кузена.

– Да, заметно. Но мне кажется, что благодаря новым знакомствам манеры мистера Дарси становятся лучше.

– Вот как! – воскликнул Уикем с гримасой, которая не ускользнула от глаз Элизабет. – И могу я спросить, – довольно строго начал он, но, взяв себя в руки, продолжил уже более спокойным, может быть, даже несколько игривым тоном, – не улучшаются ли его манеры именно в обхождении с дамами? Неужели он снизошел до того, что стал сдабривать свой обычный стиль поведения любезностями и вежливостями? Ибо, боюсь, мне трудно предположить, – чуть тише добавил он, – что мистер Дарси мог измениться в целом.

– Конечно, нет, – согласилась Элизабет. – В целом он остается таким же, каким был всегда.

Пока она говорила, Уикем выглядел так, будто не совсем понимал, относиться ли к ее словам со злорадством или с недоверием. В выражении ее лица было что-то, что заставляло его слушать с особым вниманием и настороженностью.

– Когда я утверждала, что новые знакомства идут ему на пользу, я вовсе не имела в виду, что улучшается само его поведение; я только хотела сказать, что чем ближе его узнаёшь, тем скорее понимаешь все его недостатки.

Беспокойство Уикема достигло, похоже, своего предела. Приняв невероятно взволнованный вид, он просидел несколько минут совершенно молча; после чего, наконец, стряхнув с себя смущение и замешательство, вновь повернулся к Элизабет и как можно мягче произнес:

– Поскольку вы хорошо знаете, как я отношусь к мистеру Дарси, вы обязательно поймете, что мне отрадно слышать о том, что он ведет себя подобающим образом хотя бы в присутствии дам. В таких случаях он, видимо, вынужден загонять свою гордость в угол и не давать ей волю, чего не часто увидишь при других обстоятельствах. Правда, я боюсь, что такая предусмотрительность с его стороны наблюдается только во время его визитов к тетушке, чьим расположением он очень дорожит и чья немилость обернулась бы для него катастрофой. Когда они вместе, он не осмеливается обнаруживать свое истинное лицо. Кроме того, его хорошие манеры в значительной степени объясняются стремлением составить партию мисс де Бург, к которой, я уверен, он питает самые нежные чувства.

При столь смелом заявлении Элизабет даже не смогла подавить улыбку и в ответ лишь слегка наклонила голову. Она понимала, что Уикем намеревается вернуться к старой теме обид и подозрений, однако не чувствовала себя расположенной выслушивать, как он будет смаковать свою ревность, и отнюдь не собиралась доставлять ему такое удовольствие. Вечер подходил к концу, и мистер Уикем в течение оставшегося времени казался весьма – если не сказать чересчур – бодрым, но уделял внимание Элизабет не больше, чем кому-либо из присутствовавших. Распрощались они, таким образом, со взаимными любезностями и, скорее всего, с обоюдным желанием никогда больше не встретить друг друга.

Когда все уже начали расходиться, на пороге неожиданно появились Лидия и миссис Форстер, которые вернулись в Меритон потому, что планировали отправиться в свое путешествие отсюда рано утром. Расставание с семьей можно было бы назвать скорее слишком шумным, чем трогательным. Единственной, у кого выкатилась слеза, была Китти; но и та плакала больше от досады и зависти. Миссис Беннет разразилась тирадой, смысл которой улавливался с большим трудом, но, по-видимому, заключался в пожеланиях своей дочери развлекаться как можно больше и, конечно же, проводить время с пользой, чтобы ни в коем случае не упустить своего счастья. Впрочем, никто и не думал усомниться в том, что Лидия непременно последует этому совету; и в то время, как она на радостях чуть ли не выкрикивала слова прощания, ее сестры едва ли вообще открыли рты, а потому их «адью» не были услышаны вовсе.

Глава 42

Если бы мировоззрение Элизабет ограничивалось только собственной семьей, в ее голове никогда бы не появились мысли о счастливом брачном союзе и уютном домашнем очаге. Ее отец, плененный в свое время красотой и молодостью, а также жизнелюбием, которое, как правило, всегда присутствует при наличии красоты и молодости, довольно поспешно женился на женщине, чьи скудные способности к умственной деятельности и узкий кругозор очень скоро положили конец всем его симпатиям. Уважение, почтение и доверие исчезли навсегда; и ему пришлось отказаться от своих прежних взглядов на полноценную супружескую жизнь. Однако мистер Беннет был не из той породы мужчин, которые, разочаровавшись в своей избраннице, не догадываются винить в опрометчивости самого себя и ищут утешения в тех радостях, какие неизбежно ведут к глупостям и порокам. Лично ему нравилась тихая сельская местность и книги; и именно в этом он и видел источник своих наслаждений. Чтение доставляло ему куда больше удовольствия, чем наблюдение за скудоумной женой, над нелепыми выходками которой он иногда, впрочем, тоже потешался. Конечно же, это не то счастье, о котором мечтает мужчина, связывая свою жизнь с женщиной; но, пока одни пребывают в постоянных поисках иных способов поразвлечься, настоящие философы пробуют извлечь пользу из того, что имеют.

Что касается Элизабет, то она всегда знала, что ее отец является далеко не идеальным мужем, и без боли на их отношения с матерью смотреть не могла. Тем не менее, поскольку она уважала его чисто человеческие качества и была благодарна ему за нежное обращение с дочерями, в частности, с ней самой, она старалась пореже задумываться над тем, как предпочитают жить ее родители, и гнала от себя мысли о том, что в ее семье то и дело нарушаются супружеские обязанности; хотя то, что в итоге мать всегда оказывалась выставленной перед детьми в самом невыгодном свете, она считала предосудительным. И именно сейчас Элизабет особенно сильно чувствовала, какой вред наносится тем, кому приходится расти в столь нескладной семье; именно сейчас она видела, какое большое зло может исходить от неравных способностей, которые при разумном использовании со стороны отца можно было бы направить на то, чтобы воспитывать светские приличия у дочерей, если уж интеллект матери действительно оставлял желать много лучшего.

Может быть, Элизабет и радовалась при расставании с Уикемом, однако в целом отбытие полка не принесло ей никакого удовлетворения и даже, наоборот, огорчало ее. Вечеринки вне Лонгбурна больше не отличались тем разнообразием, как прежде; а дома постоянно сидели мать и Китти, чье непрекращающееся нытье по поводу того, что всё, что их окружает, наводит на них тоску, действовало на нервы и делало жизнь в доме невыносимой. И если Китти иногда и забывала о своих печалях, поскольку те, кто лишил ее душевного спокойствия, были уже очень далеко и не напоминали о себе своим присутствием, то от другой сестры, чей нрав и так внушал гораздо больше опасений, теперь можно было ожидать чего угодно, ибо та, наверное, уже добралась до своего морского курорта и сейчас, должно быть, прохаживалась где-нибудь близ офицерского лагеря. Кроме того, Элизабет обнаружила, – что, впрочем, случилось с ней не в первый раз, – что событие, которого она так ждала, не доставило ей того удовольствия, на какое она рассчитывала. Таким образом, она была вынуждена отодвинуть начало своего счастья еще на какой-то срок и направить пока свои желания и надежды на что-нибудь другое, после чего могла бы вновь наслаждаться сладким чувством ожидания, предвкушать новые радости и, к сожалению, готовиться к очередному огорчению. Сейчас все ее мысли были обращены к поездке на Озера, и в этом она находила свое главное утешение, которое помогало ей выжить среди вечно жалующихся на что-нибудь матери и Китти; а если бы в свои планы она могла включить еще и Джейн, то путешествие стало бы поистине незабываемым.

«А вообще хорошо, – думала она, – что пока еще существует что-то, чего я могу желать. Если бы все складывалось только так, как бы того хотела я, меня бы неминуемо ждало разочарование. Но теперь, забирая с собой одну несбывшуюся мечту о том, чтобы провести время вместе с сестрой, я могу надеяться на то, что все остальные мои ожидания оправдаются. Замысел, каждая часть которого сулит радость, в итоге обязательно заканчивается неудачей; и настоящий успех может быть достигнут только в том случае, если вначале пройдешь через ряд мелких неприятностей».

Когда Лидия уезжала, она обещала матери и Китти писать чуть ли не каждый день и рассказывать обо всем как можно подробнее. Однако письма ее, которых все ждали с таким нетерпением, вмещали в себя, как правило, всего несколько строк. В тех, что были адресованы миссис Беннет, сообщалось только то, что Лидия побывала в библиотеке, где ее сопровождали такие-то и такие-то офицеры и где ей довелось увидеть на стенах настолько изящные украшения, что ей захотелось заиметь такие же; а также то, что она приобрела себе новое платье и новый зонтик от солнца, которые она могла бы описать более детально, если бы ужасно не спешила, поскольку миссис Форстер, кажется, уже зовет ее на прогулку по лагерю. Из переписки Лидии с сестрой вообще было трудно что-либо вынести; ее послания к Китти, хотя и были длиннее, содержали лишь парочку секретов, которые, судя по всему, не должны были становиться достоянием всего дома.

Спустя две или три недели с тех пор, как Лидия отправилась отдыхать в Брайтон, в Лонгбурн наконец вновь вернулось хорошее настроение. У каждого теперь был довольно веселый вид, и даже вещи, казалось, стали выглядеть намного привлекательней. Семьи, уезжавшие на зиму в город, возвращались обратно. Опять замелькали пышные наряды, и снова началась характерная для этой поры суета с рассылкой приглашений на лето. Миссис Беннет заметно посвежела, но, правда, изредка все еще ворчала на свою судьбу. Что касается Китти, то к середине июня она настолько оправилась от потрясения, что могла въезжать в Меритон уже без слез; и отныне у Элизабет появились все основания полагать, что к следующему Рождеству та окончательно поумнеет и не станет за разговорами упоминать имя того или иного офицера чаще одного раза в день, если, конечно, к тому времени по чьему-либо роковому приказу в Меритон не прибудет новый полк.

Между тем неумолимо приближалось число, на которое была намечена их поездка на север. До этого долгожданного дня оставалось всего две недели, как вдруг от миссис Гардинер пришло письмо, которое не только откладывало начало путешествия, но и укорачивало все его возможные сроки. Как выяснилось, мистер Гардинер сейчас был занят неотложными делами и обещал освободиться лишь дней через пятнадцать, но даже в этом случае ровно через месяц он должен будет вновь вернуться в Лондон. Таким образом, в их распоряжении останется не так много времени, чтобы совершать достаточно длительное путешествие и побывать везде, где они собирались, по крайней мере так, чтобы не спеша насладиться всеми красотами природы; а потому им придется отказаться от поездки на Озера и довольствоваться более сжатым маршрутом, согласно которому севернее Дербишира они не поедут. По словам миссис Гардинер, которая сама находила это графство весьма милым, там имеется много чего интересного, так что никто из них даже не заметит, как пролетят отведенные им три недели; а город, с которым был связан целый период ее жизни, и в котором им также предстояло остановиться на несколько дней, по ее убеждению, является необыкновенно любопытным местом и по своей красоте не уступает знаменитым Матлоку, Чатсворту или Давдейлу.

Огорчению Элизабет не было предела, ведь она так хотела увидеть эти Озера. Кроме того, она считала, что у них было бы все-таки достаточно времени. Однако она понимала, что не в силах что-либо изменить и все, что от нее требуется, – это быть благодарной за то, что о ней вообще не забыли; и в конце концов она заставила себя успокоиться.

Надо заметить, что упоминание графства Дербишир теперь вызывало в ее голове массу ассоциаций. Лишь стоило ей услышать одно это название, как она тут же начинала думать о Пемберли и о его хозяине. «А впрочем, – говорила она себе, – я не вижу причин, почему мне нельзя появиться в его графстве. Если не терять бдительности, то можно даже бродить по его полям и оставаться при этом не замеченной им».

Итак, время ожидания поездки увеличилось ровно вдвое, и до прибытия тетушки и дядюшки должно было пройти целых четыре недели. Разумеется, они прошли; и в назначенный срок в Лонгбурне действительно появились мистер и миссис Гардинер вместе со своими четырьмя детьми, двумя девочками шести и восьми лет и двумя еще совсем маленькими мальчиками. Всех их оставили на попечение кузины Джейн, которая являлась общей любимицей и вдобавок обладала необходимыми качествами, позволявшими ей не только присматривать за детьми, но и играть с ними и даже чему-нибудь их учить.

Гардинеры провели в Лонгбурне всего одну ночь и выехали рано утром, прихватив с собой, конечно же, Элизабет, которая уже давно предвкушала приятное времяпрепровождение. А приятным оно обещало быть хотя бы потому, что девушку вполне устраивали ее компаньоны, чье отменное здоровье и доброе расположение духа не давали им повода для жалоб на неудобства, которые то и дело возникают в дороге, и чье веселое общество лишь усиливало впечатления и заставляло обращать поменьше внимания на любые неприятности.

Целью нашей повести не является описание графства Дербишир, равно как и тех замечательных мест, через которые пролегал их путь; Оксфорд, Бленхейм, Уорвик, Кенилворт, Бирмингем и др. читателю и так хорошо знакомы. Мы подробнее остановимся лишь на небольшой части Дербишира, на маленьком городке под названием Ламтон. Это в нем когда-то проживала миссис Гардинер; и поскольку она недавно слышала, что здесь все еще оставались ее старые приятельницы, то вся команда, вдоволь налюбовавшись прилегающими к дороге пейзажами, направилась именно сюда. От тетушки Элизабет узнала, что Пемберли находится от Ламтона всего в пяти милях; но, так как он расположен несколько в стороне от главной дороги, они вынуждены будут сделать небольшой крюк; потому что, когда накануне вечером обсуждался маршрут их путешествия, миссис Гардинер выразила желание непременно побывать в этом поместье. Мистер Гардинер не возражал, и, следовательно, дать свое согласие оставалось лишь Элизабет.

– Радость моя, – говорила ей тетка, – неужели тебе не хочется увидеть место, о котором ты так много слышала и с которым связана жизнь стольких твоих знакомых? Уикем, между прочим, провел там лучшие свои годы.

Элизабет такая перспектива совершенно не нравилась. Она чувствовала, что в Пемберли никаких дел у нее нет, и в глубине души была против этого визита. Вслух же она заявила, что уже успела устать от всех этих крупных поместий и, посетив в последнее время немало роскошных домов, она больше не получает удовольствия от созерцания изящных ковров или атласных гобеленов.

Но миссис Гардинер явно злоупотребляла своей недогадливостью:

– Если бы речь шла только о том, каким образом обставлен этот особняк, я бы и сама не проявляла к нему никакого интереса. Однако окрестности там действительно заслуживают внимания. Пожалуй, больше нигде в стране нет таких великолепных лесов.

Элизабет ничего не ответила, хотя по-прежнему оставалась при своем мнении. Она понимала, что вероятность столкнуться с мистером Дарси, пока они будут бродить по полям и садам, теперь заметно возрастала; а без содрогания думать о встрече с ним она не могла. Какой ужас! Она краснела уже от одной только мысли, что им придется увидеться, и какое-то время ей даже казалось, что куда лучше открыться тетке и все объяснить, чем идти на такой риск. Однако и здесь были свои минусы; и в конце концов она решила, что оставит это только на тот случай, если на все свои расспросы относительно отсутствия хозяина поместья она получит нежеланные ответы.

Итак, когда Элизабет удалилась на ночь в свою комнату, она незамедлительно справилась у горничной насчет того, действительно ли Пемберли является таким красивым местом, как говорят, как зовут его владельца и, что особенно ее беспокоило, приехал ли он уже сюда на лето. На последний вопрос служанка, к счастью, ответила отрицательно. Поскольку для тревог у Элизабет оснований больше не было, она обнаружила, что теперь ей вдруг самой ужасно интересно посмотреть этот дом; а потому, когда на следующее утро тетка вновь заговорила о визите в Пемберли и с опаской покосилась в сторону племянницы, та с деланным безразличием заметила, что в принципе находит это предложение достаточно любопытным.

Таким образом, они взяли курс на Пемберли.

Глава 43

Во время пути взволнованная предстоящей прогулкой Элизабет то и дело всматривалась вдаль, чтобы разглядеть впереди первые признаки появления лесов Пемберли; а когда они, наконец, свернули у сторожки привратника, вся душа ее уже просто трепетала.

Угодья оказались огромными и включали в себя немыслимое множество разнообразных трав и деревьев. Карета въехала в лес со стороны низины и теперь не спеша двигалась по чудесной роще, простиравшейся на полмили вверх.

Элизабет была слишком поглощена изумительными видами, чтобы отвечать на вопросы тетушки. Она старалась ничего не пропустить и восхищалась порой даже самым обычным пнем. Со временем, преодолев подъем, они очутились на внушительных размеров возвышенности, где растительность заметно редела и все внимание теперь обращал на себя лишь дом Пемберли, расположенный на противоположном склоне долины и связанный с нею резко извивающейся дорогой. Это было красивое каменное здание, которое стояло настолько основательно, что, казалось, уходило своими корнями глубоко в землю. Сзади его прикрывал поросший вековыми деревьями холм, а спереди задорно журчал ручей, чуть ниже переходивший в небольшое озеро. Берега его поражали своей чересчур правильной формой, хотя и нельзя было с уверенностью сказать, что над ними потрудилась чья-либо рука. Как бы там ни было, но на Элизабет этот уютный уголок произвел огромное впечатление. Никогда еще в своей жизни она не видела места, чья природная красота находилась бы в такой гармонии с жилищем человека. В эту минуту она даже попыталась представить, какую неимоверную гордость должна была бы чувствовать хозяйка Пемберли.

Они спустились вниз, проехали через мост и подкатили к воротам. Когда Элизабет оказалась совсем рядом с домом, ее внезапно вновь охватил страх перед встречей с его владельцем. Она с ужасом подумала о том, что горничная, в конце концов, могла и ошибаться. Тем временем их проводили в холл; и пока они ждали экономку, Элизабет рассуждала про себя о том, насколько все же необычен тот факт, что она, несмотря ни на что, очутилась в этом доме.

Наконец пришла экономка, почтенного возраста женщина с немного суровым лицом, но вполне приветливая и достаточно общительная. Они проследовали за ней в столовую, представлявшую собой просторную и со вкусом обставленную комнату. Окинув ее беглым взглядом, Элизабет подошла к окну, чтобы полюбоваться открывающимся из него видом. В глаза прежде всего бросался завораживающий своей красотой лесистый холм, чьи склоны издали казались еще более крутыми и вместе с неугомонным ручьем, с редкими кустами, почти касающимися своими ветвями воды, и с утопающей в зелени долиной вызывали чувство умиления. Пока экономка водила их из комнаты в комнату, Элизабет неизменно подходила к окну и каждый раз видела все ту же картину – и каждый раз находила ее все такой же прелестной. Сами же покои впечатляли своей изысканностью, и мебель в них вполне соответствовала состоянию владельца; однако, отдавая должное вкусу мистера Дарси, Элизабет отметила, что в отличие от мебели в Розингсе здесь не было ничего лишнего или показного и во всем улавливался весьма изящный стиль.

«И именно я, – думала она, – могла бы быть тут хозяйкой! Я жила бы только здесь и чувствовала себя во всех этих комнатах как дома. Вместо того чтобы осматривать их на правах случайного посетителя, я любовалась бы ими каждый день и принимала бы в них гостей, например, тетушку и дядюшку. Но нет! Этому никогда не суждено случиться, ведь тогда тетя с дядей окажутся для меня потерянными; они отвернутся от меня, и я даже не смогу пригласить их к себе».

Это была существенная поправка, поскольку она вовремя избавила Элизабет от чувства сожаления.

Между тем ей не терпелось спросить у экономки, действительно ли хозяин сейчас отсутствует, но смелости на это у нее пока не хватало. Однако вскоре этот вопрос задал ее дядя. От неожиданности Элизабет поспешила отвернуться и лишь краем уха услышала, как миссис Рейнольдс сначала ответила, что того на самом деле нет, а потом с радостью в голосе заявила:

– Однако мы ожидаем его уже завтра. Он обещал приехать вместе со своими друзьями.

Элизабет облегченно вздохнула. Она была довольна, что накануне не нашлось таких обстоятельств, которые заставили бы их отложить свой визит в Пемберли хотя бы на один день.

Миссис Гардинер, уже перешедшая к осмотру камина, вдруг позвала ее взглянуть на какую-то изящную вещицу. Элизабет приблизилась и среди множества других миниатюр увидела некое подобие мистера Уикема. Улыбаясь во весь рот, тетушка тут же полюбопытствовала, каким она его находит. Однако в этот момент к ним подошла экономка и сообщила, что этот молодой джентльмен – сын управляющего и что расходы на его воспитание в свое время взял на себя ее покойный хозяин.

– Сейчас он служит в армии, – добавила она, – но мне кажется, что теперь он стал несколько несдержанным.

Миссис Гардинер с лукавством посмотрела на племянницу, однако взгляд Элизабет оставался холодным.

– А это, – продолжала миссис Рейнольдс, указывая рукой на еще одну миниатюру, – и есть мой хозяин. По-моему, сходство изумительное. Вообще-то она, знаете ли, была написана примерно в то же время, что и та, – около восьми лет назад.

– Я весьма много слышала о том, каким замечательным человеком является ваш хозяин, – заметила миссис Гардинер, внимательно рассматривая картинку. – Очень приятное лицо. Кстати, Лиззи, ты ведь тоже можешь сказать, похож ли он здесь на себя или нет.

Как только миссис Рейнольдс почуяла, что эта молодая особа, по-видимому, знакома с ее хозяином, ее интерес по отношению к Элизабет заметно усилился.

– А разве барышня знает мистера Дарси?

Элизабет покраснела и, смутившись, промямлила:

– Да… немного.

– Полагаю, мэм, вы тоже считаете его красивым?

– Конечно. Он очень мил.

– Что касается меня, то людей красивее его я пока еще не видела. Впрочем, вы сами сможете в этом убедиться. В галерее наверху есть более удачная работа художника, которая к тому же значительно крупнее. А миниатюры здесь находятся потому, что эта комната у моего покойного хозяина была самой любимой. Он сам развесил их над камином.

Элизабет по крайней мере теперь понимала, чт(среди них делало изображение мистера Уикема.

Затем миссис Рейнольдс обратила их внимание на портрет мисс Дарси, написанный, когда той было всего восемь лет.

– А мисс Дарси такая же красивая, как и ее брат? – поинтересовалась миссис Гардинер.

– О да! Самая прелестная молодая леди из всех, что я видела. Кроме того, она получила превосходнейшее образование, а потому отлично играет и поет. В соседней комнате, между прочим, стоит новый инструмент, который прибыл специально для нее. Это подарок от моего хозяина. Кстати, мисс Дарси завтра тоже приезжает.

Мистеру Гардинеру, чьи манеры всегда отличались непринужденностью и естественностью, при помощи ненавязчивых вопросов и кратких замечаний довольно легко удалось разговорить домоправительницу; но и сама миссис Рейнольдс, похоже, получала невероятное удовольствие, распространяясь о достоинствах своего хозяина и его юной сестры.

– Часто ли мистер Дарси бывает в Пемберли в течение года?

– Не так часто, как мне бы того хотелось, сэр. Я считаю, что он мог бы проводить здесь хотя бы половину своего времени. А вот мисс Дарси в летние месяцы отсюда почти не выбирается.

«За исключением тех случаев, – подумала Элизабет, – когда ей непременно надо ехать в Рамсгейт».

– Если бы ваш хозяин женился, то вы, наверное, видели бы его почаще.

– Конечно, сэр. Но я понятия не имею, когда это произойдет. Даже не знаю, есть ли вообще такая барышня, которая была бы для него достаточно хороша. Он чересчур разборчив, знаете ли.

Переглянувшись, мистер и миссис Гардинер заулыбались.

– Уверена, – не удержавшись, произнесла Элизабет, – что это делает ему честь, если вы на самом деле так думаете.

– Я всегда говорю только правду. Впрочем, вы можете спросить любого, кто более или менее знает его, – ответила экономка.

Элизабет решила, что больше не должна позволять себе подобных вольностей, и потому заставила себя помалкивать, хотя внутри она по-прежнему поражалась тому, о чем утверждала миссис Рейнольдс:

– За всю свою жизнь я ни разу от него не услышала ни одного резкого слова; а ведь я знаю его с тех пор, как ему исполнилось четыре года.

Такая похвала уже никак не вязалась с представлениями Элизабет. Сама она всегда была убеждена в обратном, и считала мистера Дарси далеко не уравновешенным человеком. Лестные отзывы экономки теперь окончательно разбудили в ней интерес; она жаждала услышать что-нибудь еще и была благодарна своему дядюшке, который с готовностью поддержал эту увлекательную беседу:

– Существует не так много людей, о которых можно сказать столько добрых слов. Вы, должно быть, очень счастливы, что у вас такой хозяин.

– Да, сэр. Мне, безусловно, повезло с ним. Думаю, что, если бы мне пришлось обойти весь мир, я все равно не нашла бы никого лучше его. Я, кстати, уже давно заметила, что дети с мягким характером, повзрослев, всегда сохраняют в себе это качество и, в конце концов, становятся очень приятными молодыми людьми; а он, знаете ли, был таким беззлобным, добродушным мальчиком…

«Неужели это тот самый мистер Дарси?» – уставившись на экономку, думала Элизабет.

– Его отец ведь тоже был весьма приятным в обхождении человеком, – вспомнила вдруг миссис Гардинер.

– Да, мэм. Я полностью с вами согласна. И сын действительно весь в него. Даже с бедными ведет себя так же любезно.

Элизабет слушала, то удивляясь, то сомневаясь, и с нетерпением ждала новых заявлений о том, какой замечательный и неповторимый мистер Дарси. Однако миссис Рейнольдс больше ничем ее не порадовала. Тщеславие заставило ее перевести разговор на богато инкрустированные рамы, на размеры покоев и на дороговизну мебели. Мистер Гардинер, которого весьма забавлял тот факт, что в этом доме с таким предубеждением относятся к тому, чтобы, безмерно расхваливая хозяина, выставить его в самом выгодном свете, попытался вновь вернутся к оставленной теме; и, пока все они поднимались по главной лестнице, экономка охотно поведала ему о не перечисленных ранее его достоинствах и положительных качествах.

– Он отличный помещик и вообще самый лучший собственник из всех, кто когда-либо жил на этом свете. Он совершенно не похож на тех необузданных молодых людей, которые думают только о своей персоне. Ни один из его арендаторов или слуг не отзовется о нем плохо. Некоторые, правда, считают его чересчур гордым, но лично я, уверяю вас, никогда за ним этого не замечала. По-моему, такое мнение сложилось у завистников только потому, что он не так болтлив, как многие его сверстники.