Гордость и предубеждение Остин Джейн

Глава 44

Элизабет полагала, что мистер Дарси привезет к ней свою сестру лишь через день после ее прибытия в Пемберли; и в соответствии с этим она решила, что в то утро не должна будет особенно удаляться от постоялого двора, в котором они остановятся. Однако ее предположения оказались ошибочными, ибо визитеры пожаловали на следующий же день, когда они и сами едва только добрались до Ламтона. Пройдясь немного вместе с тетушкиными подругами по окрестностям, они лишь успели подняться в свои комнаты, где собирались отдохнуть и переодеться к обеду, как услышали шум подъезжающей коляски. Кинувшись к окну, они увидели на улице двухколесный экипаж, в котором сидели мужчина и молодая леди. По строгим нарядам Элизабет сразу же догадалась, что их представят друг другу по всем правилам, однако постаралась никоим образом не показать своим родственникам, что она удивлена. Тетушка и дядюшка поначалу недоумевали; но, заметив, что их племянница не находит себе места, и вспомнив странные обстоятельства предыдущего дня, они смекнули, что за этим визитом, видимо, стоит что-то другое и что такое внимание со стороны молодого человека может объясняться лишь его интересом к Элизабет. В то время как их посещали подобные идеи, бедняжка пребывала в таком смятении, что даже сама не могла понять, почему ей не удается сохранить спокойствие. Возможно, она переживала из-за того, что мистер Дарси мог наговорить в ее пользу много излишне нежных слов; возможно, опасалась, что, в конце концов, не сможет понравиться его сестре, ибо чувствовала, что умение располагать к себе покидает ее.

Боясь быть замеченной, она отбежала от окна и принялась расхаживать по комнате взад и вперед, пытаясь подавить в себе волнение и стараясь не обращать внимания на пытливые взгляды тетушки и дядюшки, которые заставляли ее нервничать еще больше.

Наконец в дверях показались мистер Дарси и его сестра; и для Элизабет начались, пожалуй, самые тяжелые минуты в ее жизни. Вскоре, правда, она обнаружила, что ее новая знакомая находится в таком же замешательстве, как и она сама; и это немного успокаивало ее. Кстати, когда Элизабет осваивалась в Ламтоне, она слышала, как подруги тетушки говорили, будто мисс Дарси является крайне гордой особой; однако сейчас всего несколько минут наблюдений убедили ее в том, что та скорее невероятно застенчива; и вытянуть из нее слово, состоящее более, чем из одного слога, оказалось делом весьма непростым.

Мисс Дарси была барышней достаточно высокой и более крупной, чем Элизабет; и, хотя ей едва исполнилось шестнадцать лет, фигура ее уже вполне сформировалась и отличалась особой женственностью и грацией. Она не была так же красива, как брат, однако лицо ее светилось интеллектом, а манеры говорили о превосходном воспитании. Элизабет, рассчитывавшая увидеть такую же невозмутимую личность, какой всегда казался мистер Дарси, испытала огромное облегчение, когда поняла, что на сей раз ее ожидания не оправдались.

Спустя четверть часа Дарси вдруг сообщил, что скоро должен подоспеть и мистер Бингли, который тоже желает встретиться с Элизабет; и пока та подбирала нужные слова, чтобы выразить свою радость, со стороны лестницы послышались громкие шаги, и через мгновение на пороге стоял уже сам Бингли. Весь ее гнев по отношению к нему давно прошел; но даже если бы что-то и осталось, то неподдельное радушие, с которым он сейчас поприветствовал ее, заставило бы Элизабет окончательно забыть о своих обидах. Он вежливо справился о здоровье членов ее семьи, и все остальное время вел себя так же непринужденно, как всегда.

Мистер и миссис Гардинер уже давно хотели увидеть его, и для них он сейчас представлял не меньший интерес, чем для самой Элизабет. Вообще же абсолютно все собравшиеся здесь были им весьма любопытны; а подозрения, вызванные странными взаимоотношениями между мистером Дарси и Элизабет, побудили их задать несколько осторожных вопросов, из ответов на которые они поняли, что, по крайней мере, один из них уже знает, что такое любовь. В чувствах племянницы они, правда, все еще немного сомневались; но то, что молодой человек был преисполнен обожанием и восхищением, казалось уже совершенно очевидным.

Элизабет же сейчас беспокоило другое. Прежде всего, она хотела убедиться, что производит на своих гостей приятное впечатление. Впрочем, ее опасения по поводу того, что она может кому-то не понравиться, были напрасны, ибо здесь ее ждал несомненный успех; и те, ради кого она старалась, – и Бингли, и Джорджиана, и Дарси – были ею вполне довольны.

Встретившись с Бингли, она, разумеется, не могла не вспомнить о своей сестре; и теперь ее мучил один вопрос: думал ли он о ней тоже. Иногда Элизабет казалось, будто сегодня он не так многословен, как прежде, и пару раз она даже замечала, как, наблюдая за ней, он словно пытается отыскать в ее лице схожие черты. Возможно, все это было лишь ее фантазией; но в беспристрастности его обхождения с мисс Дарси, которая якобы представляла собой соперницу Джейн, Элизабет ошибаться не могла. Ни с одной стороны не было брошено взгляда, который говорил бы о каких-либо симпатиях; и между ними не произошло ничего, что могло бы подтвердить предположения его сестры. Элизабет, таким образом, успокоилась; но, когда Бингли подошел к ней в очередной раз, она все же не смогла удержаться, чтобы не напомнить ему о Джейн; и стоило ей лишь произнести это имя, как тот, заметив, что остальные увлечены беседой, голосом, полным искреннего сожаления, проговорил, что действительно прошло ужасно много времени с тех пор, как он имел удовольствие видеть ее в последний раз, и, прежде чем Элизабет смогла что-либо сказать, добавил:

– Уже больше восьми месяцев… Мы не встречались с 26-го ноября, с того самого дня, когда танцевали вместе в Незерфилде.

Элизабет было приятно обнаружить, что у него такая хорошая память, но сейчас она все-таки рассчитывала услышать другое. Он же, воспользовавшись тем, что теперь им никто не мешал, просто поинтересовался, все ли ее сестры в данный момент находятся в Лонгбурне. Этот вопрос, возможно, и не содержал в себе ничего существенного, равно как и предыдущее замечание; однако то, каким был при этом у мистера Бингли вид, наделяло его слова более глубоким смыслом.

Что до мистера Дарси, то Элизабет старалась пореже смотреть в его сторону; но, когда ее взгляд все же ненадолго останавливался на нем, она каждый раз замечала на его лице выражение крайней почтительности; а в том, что он говорил, барышня больше не видела былой надменности или пренебрежения к собеседникам. Все это убедило ее в том, что хороших манер, которые поразили ее накануне, хватило, по крайней мере, еще на один день. Когда она увидела, как охотно он идет на новые знакомства, и какое благоприятное мнение составляет о тех людях, любое общение с которыми всего несколько месяцев назад он считал бы ниже своего достоинства; когда увидела, насколько он любезен не только с ней, но и с ее родней, которую прежде открыто презирал, и вспомнила все, что произошло в Хансфорде, разница оказалась настолько большой, что с трудом укладывалась в ее голове; и Элизабет теперь приходилось прилагать немало усилий, чтобы скрыть свое удивление. Никогда еще, даже в компании своих близких друзей в Незерфилде или столь высокомерных родственников в Розингсе, он не стремился к тому, чтобы понравиться; а сейчас такое поведение выглядело особенно странным, потому что обещало насмешки и упреки со стороны барышень как из Незерфилда, так и из Розингса.

Гости пробыли около получаса; и когда настала пора расставаться, мистер Дарси подозвал к себе сестру, чтобы вместе с ней выразить желание в один из ближайших дней непременно увидеть за обедом в Пемберли мистера и миссис Гардинер, а также мисс Беннет. Джорджиана, покраснев и смутившись, все это время лишь согласно кивала головой, что, безусловно, свидетельствовало о том, что она не слишком-то привыкла раздавать приглашения. Миссис Гардинер взглянула на племянницу и попыталась понять, что она думает по поводу ответного визита, ибо считала, что приглашение адресовано прежде всего ей; однако Элизабет поспешила отвернуться. Тогда тетушка, предположив, что такое молчание говорит скорее о минутном замешательстве, чем об отказе, и заметив, что ее мужа, никогда не избегавшего общества, это предложение очень заинтересовало, рискнула объявить о том, что они обязательно будут; и прием, таким образом, был назначен на послезавтра.

Бингли весьма обрадовался, когда узнал, что сможет вновь встретиться с Элизабет, так как, по его словам, он хотел бы еще о многом поговорить с ней и подробнее расспросить ее об их общих друзьях, которых они знают по Хертфордширу. Элизабет, узревшая в этом главным образом его надежду выведать что-нибудь о ее сестре, тоже была очень рада; и потому, когда гости покинули их, она пришла к выводу, что может быть вполне довольной прошедшими тридцатью минутами, хотя, пока они тянулись, ей, откровенно говоря, было не по себе. Желая побыстрее оказаться одной и боясь намеков со стороны тетушки и дядюшки, она задержалась ровно настолько, чтобы услышать их теплые слова в адрес мистера Бингли, после чего заторопилась к себе, чтобы якобы переодеться.

Однако причин опасаться любопытства мистера и миссис Гардинер не было, поскольку они и не собирались вытягивать из Элизабет какую-либо информацию. Им и так было ясно, что она знакома с мистером Дарси намного ближе, чем они предполагали раньше, и что тот очень сильно в нее влюблен. В этих отношениях они видели много интересного, но ничего такого, что могло бы подвигнуть их на излишние и докучливые расспросы.

О мистере Дарси они старались думать теперь только хорошее; да и пока к нему действительно нельзя было придраться. Их весьма тронула его услужливость; и если бы они могли судить о его характере только по собственным ощущениям да по отзыву экономки и не принимали бы в расчет прочие мнения, то в получившемся образе определенный круг людей из Хертфордшира ни за что бы не признал мистера Дарси. Тем не менее, Гардинеры сейчас были склонны доверять именно миссис Рейнольдс, ибо понимали, что они не вправе отвергать авторитет женщины, которая знает своего хозяина с тех пор, как тому исполнилось четыре года, и которая своим поведением сама вызывает у посетителей лишь уважение. Что касается друзей из Ламтона, то те за последнее время не сообщили ничего, что могло бы в корне изменить сложившееся у Гардинеров впечатление. Нынче они обвинили бы его, пожалуй, лишь в гордости; но возможно, он и не был горд; а значит, это качество ему приписывали просто обиженные жители небольшого городка, который члены его семьи еще ни разу не почтили своим присутствием. Зато мистер и миссис Гардинер единодушно сошлись на том, что Дарси, бесспорно, является щедрым человеком и проявляет заботу о бедных.

Питая симпатии к Уикему, они, однако, были вынуждены признать, что его имя здесь не в почете; и хотя Гардинеры не совсем понимали, в какие дела он вовлек сына своего покровителя, их весьма расстроило известие о том, что Уикем, покинув Дербишир, оставил за собой кучу долгов, которые впоследствии пришлось погашать мистеру Дарси.

Элизабет сегодня тоже весь вечер думала о Пемберли; но за все это время, каким бы долгим оно ей ни казалось, она так и не сумела определиться в своих чувствах по отношению к одному из обитателей этого великолепного особняка. Пытаясь разобраться в себе, она пролежала без сна лишних два часа и успела понять только то, что ненавидеть мистера Дарси она не могла. Нет, ненависть, конечно, уже давно прошла; и теперь Элизабет даже стыдилась того, что когда-то вообще питала к нему своего рода неприязнь. Чувство же уважения, появившееся после того, как она услышала, что он обладает таким набором ценных качеств, больше не вступало в противоречия с ее натурой и, даже более того, переросло в дружеское расположение. Но, помимо всего прочего, помимо уважения и почтения, она испытывала еще и благодарность – и не только за то, что он когда-то любил ее, но и за то, что, несмотря на резкость и грубость, с которыми она его отвергла, он не отказался от своей любви. И кто бы мог подумать, что мистер Дарси, который, как была убеждена Элизабет, станет избегать ее как своего злейшего врага, при первой же случайной встрече постарается сделать все возможное, чтобы сохранить их знакомство; кто бы мог предположить, что он будет вести себя учтиво, что произведет на ее родственников приятное впечатление и даже настоит на том, чтобы представить Элизабет своей сестре? Такие перемены в мужчине, не страдающем от недостатка гордости, могут быть вызваны лишь любовью, и любовью страстной! Потому Элизабет и была благодарна ему. Потому и проявляла живой интерес к его благополучию. Вопрос теперь заключался только в том, насколько она хотела позволить этому благополучию зависеть от нее самой и насколько она осчастливит их обоих, если воспользуется своим положением и согласится вновь принимать его ухаживания.

Вечером того же дня миссис Гардинер и ее племянница пришли к выводу, что мисс Дарси, посетившая их сразу же после своего приезда в Пемберли, где появилась примерно к завтраку, действовала настолько самоотверженно, что они теперь просто обязаны ответить тем же; и, таким образом, было решено, что они поступят правильно, если нанесут визит в Пемберли следующим же утром. Элизабет была довольна, хотя назвать точную причину своей радости она вряд ли бы смогла.

Мистер Гардинер покинул их вскоре после завтрака, так как накануне он вновь говорил о рыбной ловле и получил приглашение ближе к полудню приехать в Пемберли, где его должны были встретить кое-какие джентльмены.

Глава 45

Поскольку Элизабет была убеждена, что нелюбовь к ней мисс Бингли продиктована прежде всего ревностью, она не могла отделаться от ощущения, что ее появление в Пемберли окажется для той весьма нежелательным, и сильно сомневалась, что эта особа, встретившись с ней, согласится быть по-прежнему любезной.

Когда они добрались, наконец, до дома, их проводили через холл в уютную комнату, выходившую на север и потому в летнюю жару способствовавшую приятному времяпрепровождению. Из окон открывался чудесный вид на высокие лесистые холмы и на лужайку, охраняемую величественными дубами и каштанами.

Именно в этой комнате их и приняла мисс Дарси. Она уже сидела здесь вместе с миссис Херст, мисс Бингли и еще с одной леди, с которой проживала в Лондоне. Джорджиана поприветствовала своих гостей со всей подобающей предупредительностью, хотя и с некоторым смущением, которое, несмотря на то, что на самом деле исходило из застенчивости и из страха сделать что-нибудь не так, могло бы с легкостью убедить тех, кто стоял ниже по положению, в ее излишней гордости и замкнутости. Однако миссис Гардинер с племянницей прекрасно понимали ее состояние и относились к этому снисходительно.

Миссис Херст и мисс Бингли отметили их прибытие лишь легким реверансом; и, когда все уселись, на пару минут воцарилось молчание, настолько труднопреодолимое, насколько это вообще возможно в подобных ситуациях. Первой тишину нарушила миссис Аннсли, элегантная женщина приятной наружности, чьи попытки предложить для обсуждения ту или иную тему свидетельствовали о том, что она является более благовоспитанной леди, чем любая из двух остальных. Между ней и миссис Гардинер сразу же завязался разговор, в котором время от времени принимала участие и Элизабет. Мисс Дарси, похоже, тоже хотела бы присоединиться к ним, но ее вид говорил о том, что она никак не может набраться мужества. Тем не менее, иногда она все же отваживалась произнести какое-нибудь короткое предложение, особенно тогда, когда у нее было больше всего шансов остаться неуслышанной.

Элизабет вскоре заметила, что ее пристально разглядывает мисс Бингли, чье внимание привлекала любая сказанная ею фраза, тем более, когда она была адресована мисс Дарси. Это наблюдение, однако, не помешало бы ей беседовать с последней столько, сколько бы она хотела, но они сидели слишком далеко друг от друга. Впрочем, Элизабет не сожалела о том, что избавлена от необходимости говорить много и часто. Она была погружена в собственные мысли и, кроме того, ожидала, что в любой момент в комнату может войти какой-нибудь мужчина. Она и хотела, и боялась, как бы этим мужчиной ни оказался хозяин дома; но сказать точно, боялась ли она или все-таки хотела, Элизабет пока затруднялась. Просидев в таких раздумьях с четверть часа, и совершенно не воспринимая слов мисс Бингли, она вдруг вздрогнула, когда услышала, как та ледяным голосом интересуется самочувствием ее домашних. Элизабет ответила таким же холодным и суровым тоном, после чего больше ни одного вопроса от мисс Бингли не последовало.

Немного разнообразия в их визит внесло появление прислуги с холодными закусками, пирогом и всевозможными фруктами. Тем не менее, застолье не начиналось до тех пор, пока мисс Дарси не обратила внимание на многозначительные взгляды и улыбки со стороны миссис Аннсли и не вспомнила о своих обязанностях. Таким образом, нашлось занятие абсолютно для каждой из них; ибо если некоторые и стеснялись говорить, то есть не стеснялся никто; и сочные пирамиды из персиков, абрикосов и винограда вскоре собрали всех вокруг стола.

Элизабет, увлеченной поглощением плодов, представилась прекрасная возможность, наконец, решить, хотела ли она или боялась появления мистера Дарси, так как именно сейчас он и вошел; и хотя всего минуту назад она уже склонялась к тому, что в ее чувствах преобладает скорее желание, чем страх, она очень расстроилась из-за того, что ее вновь застали врасплох в этом доме.

Утром какое-то время Дарси провел с мистером Гардинером, который вместе с двумя или, может быть, тремя другими джентльменами, удил в ручье рыбу, и покинул его только после того, как узнал, что обе леди вроде бы собирались навестить Джорджиану. Стоило ему появиться в комнате, как Элизабет сразу же попробовала заставить себя успокоиться и забыть о каком бы то ни было смущении. Такое решение, конечно же, было мудрым, но непростым; и Элизабет не только сознавала, что сейчас в душу каждой из присутствовавших закрадываются подозрения, но и видела, как пристально они следят за мистером Дарси. Однако ни на одном лице не было такого любопытства, как у мисс Бингли, и это при том, что улыбка не слетала с ее губ даже тогда, когда она говорила. Видимо, ревность пока еще не вынудила ее расстаться с надеждой, и интерес к мистеру Дарси у нее не прошел. Что касается мисс Дарси, то она, заметив брата, постаралась казаться более многословной. Тем не менее, тот отлично понимал, как трудно ей сблизиться с Элизабет, и потому со своей стороны делал все возможное, чтобы поддерживать их беседу. Эта забота не ускользнула от внимания мисс Бингли, и в минуту негодования она-таки не сдержалась и съязвила:

– Кстати, мисс Элиза, это правда, что …ширский полк покинул Меритон? Для вашей семьи это, должно быть, такая потеря!

В присутствии Дарси она не осмеливалась упоминать Уикема; однако Элизабет не сомневалась, что сейчас та имела в виду именно его; и связанные с этой личностью воспоминания на долю секунды вывели ее из равновесия. Тем не менее, она достойно сдержала удар и отразила нападение тем, что ответила на вопрос самым безразличным тоном. Невольно взглянув на Дарси, она заметила, что тот, изменившись в лице, внимательно ее рассматривает, в то время как его сестра от смущения потупила голову и теперь боялась даже поднять глаза. Если бы только мисс Бингли знала, какую боль она причиняет своему другу, то, несомненно, отказалась бы от этого намека; но она никогда не заглядывала так далеко, и сейчас, заговорив о человеке, к которому, как она считала, Элизабет была неравнодушна, она намеревалась расстроить лишь ее, и хотела, чтобы та обнаружила в себе нежные чувства, которыми бы ранила мистера Дарси и, возможно, напомнила бы ему о том, каким безрассудством были отмечены связи отдельных ее сестер с офицерами. Сама она ни разу не слышала о том, что мисс Дарси когда-то тоже помышляла о бегстве со своим возлюбленным. Это не было известно никому, кроме Элизабет; и мисс Бингли даже не догадывалась, что больше всего сохранить эту тайну желал бы не кто иной, как ее брат.

Невозмутимый вид Элизабет вскоре помог мистеру Дарси прийти в себя; а поскольку мисс Бингли, злая и раздраженная, больше не решалась делать упор на Уикеме, Джорджиана со временем тоже оправилась от потрясения, хотя и недостаточно для того, чтобы что-нибудь говорить. Ее брат, с которым она так боялась встретиться взглядом, едва ли вообще вспомнил о ее участии в этом деле; и, таким образом, вопрос, который был задуман с тем, чтобы отвлечь его мысли от Элизабет, наоборот, приковал к ней все его внимание.

Вскоре после этого время пребывания миссис Гардинер и ее племянницы в гостях подошло к концу; и, пока мистер Дарси провожал их к экипажу, мисс Бингли не преминула воспользоваться случаем, чтобы излить свой гнев на Элизабет, и принялась критиковать ее внешность, манеры и даже платье. Однако Джорджиана к ней не прислушивалась. Рекомендации брата были достаточными для того, чтобы убедить ее во всех достоинствах Элизабет. Она знала, что он не может ошибаться в своих суждениях, и потому тоже находила эту барышню очень милой и добродушной. Когда Дарси вернулся в комнату, мисс Бингли повторила ему некоторые отрывки из того, что уже сказала его сестре.

– Как, однако, неважно этим утром выглядела Элиза Беннет, – заявила она. – Никогда еще в своей жизни я не видела, чтобы кто-нибудь так изменился после зимы. Ее лицо стала таким черным и грубым! Мы с Луизой правильно сделали, что решили с ней больше не знаться.

Как бы сильно не понравилось это замечание мистеру Дарси, он воздержался от резкостей в адрес мисс Бингли и ответил лишь, что не находит никаких изменений, кроме того, что Элизабет загорела, в чем лично он не видел ничего удивительно, поскольку летом во время путешествий это случается довольно часто.

– Должна признаться, – не унималась та, – что я никогда не считала ее красавицей. Лицо слишком худое; кожа лишена нежности; носу не хватает выразительности; зубы, конечно, сносные, но зато самые заурядные; и в целом в ее чертах нет никакой изысканности. Что же касается глаз, которые кто-то, помнится, назвал прекрасными, то я опять-таки ничего необычного в них не нахожу. Ее острый и пронзительный взгляд мне, например, совсем не нравится. Вообще весь ее вид говорит о такой самонадеянности, что мне становится даже немного не по себе.

Поскольку мисс Бингли знала, что Дарси восхищен внешностью Элизабет, она могла бы догадаться, что это не самый лучший способ делиться своими соображениями; но рассерженные люди не всегда бывают мудрыми. Взглянув на Дарси, она заметила, что все же задела его за живое, и поспешила обрадоваться тому, что, наконец, достигла намеченной цели; а он действительно предпочитал пока молчать, давая ей тем самым возможность высказаться.

– По-моему, – продолжала мисс Бингли, – когда мы впервые увидели ее в Хертфордшире, то очень удивились, что кому-то вообще могло прийти в голову заявить, что она красива. Но особенно хорошо я помню, как однажды вечером, когда они ужинали в Незерфилде, вы воскликнули: «Она – красавица?! Да я бы скорее назвал ее мать умной». Но потом вы, кажется, немного изменили свое мнение и, полагаю, какое-то время, даже считали ее очень милой.

– Все верно, – ответил Дарси, который больше не мог сносить подобных колкостей, – однако это я говорил тогда, когда только узнал ее. С тех пор прошло уже много месяцев, и теперь я действительно думаю, что она самая прекрасная женщина из всех, кто меня окружает.

После этого он вышел из комнаты и оставил мисс Бингли довольствоваться тем, что ответ, к которому она подтолкнула его, никому не причинил столько страданий, сколько ей самой.

Вернувшись к себе, миссис Гардинер и Элизабет переговорили обо всем, что произошло во время их визита, за исключением лишь того, что по-настоящему интересовало их обеих, и обсудили внешность и манеры каждого из присутствовавших, кроме одного, который особенно завладел их вниманием. Они говорили о его сестре, о его друзьях, о доме, о фруктах, обо всем, но только не о нем. И все же Элизабет ужасно хотелось узнать, какое у миссис Гардинер сложилось мнение; а миссис Гардинер в свою очередь была благодарна племяннице за то, что та сама предложила эту тему.

Глава 46

Когда Элизабет впервые появилась в Ламтоне, то очень расстроилась, не обнаружив там ни одного письма от Джейн; и с каждым последующим утром ее огорчения лишь усиливались. Однако на третий день она простила свою сестру, получив от нее сразу два письма, на первом из которых стояла пометка о том, что оно было направлено в совсем другое графство. Элизабет этому не удивилась, поскольку Джейн, указывая адрес, похоже, была невнимательна и допустила ряд погрешностей.

Письма пришли как раз перед тем, как все трое собирались выйти, чтобы совершить утренний моцион; и тетушка с дядюшкой отправились без Элизабет, предоставив ей возможность насладиться чтением в спокойной обстановке. Первым было вскрыто письмо, которое задержалось в пути на пять дней. Вначале в нем перечислялись самые обычные провинциальные вечеринки и приемы; однако вторая часть, датированная днем позже и написанная в явном волнении, сообщала новости куда более важные:

«Дорогая Лиззи, с тех пор, как я закончила первую половину, произошло нечто из ряда вон выходящее; но сразу же поспешу успокоить тебя: ничего худого с нами не случилось. То, о чем я хочу тебе рассказать, касается Лидии. Вчера ближе к полуночи, когда все мы уже легли спать, пришло срочное сообщение от полковника Форстера, который извещал нас о том, что Лидия бежала в Шотландию с одним из его офицеров. Не стану томить тебя и скажу всю правду: это Уикем! Теперь попробуй представить, насколько все мы были удивлены. Для Китти, однако, эта новость, похоже, не стала неожиданностью. Но лично мне очень жаль, что у них хватило ума сделать такой опрометчивый шаг. Остается надеяться только на то, что Уикем все-таки не так плох, как мы думали раньше. Я вполне могу согласиться с тем, что он легкомысленный и неосторожный, но этот поступок ясно говорит о его истинных чувствах по отношению к Лидии. Сделав такой выбор, он не может быть заинтересован, так как знает, что нашему отцу за ней дать нечего. Мать очень переживает. Папа пока держится. Я же довольна хотя бы тем, что мы можем простить себя за то, что в свое время так и не рассказали им, какие неприятные слова были однажды сказаны в адрес Уикема. Они уехали в субботу, предположительно в полночь, однако их исчезновение обнаружилось только вчера утром в восемь часов. Нам сразу же отправили сообщение. Моя дорогая Лиззи, ведь они проезжали всего в десяти милях от нашего дома! Кстати, вскоре у нас будет сам полковник Форстер. Лидия оставила несколько строк его жене, в которых поведала о своем намерении. Но боюсь, что мне уже пора заканчивать, так как я стараюсь не отлучаться надолго от матери. Не знаю, насколько доступно мне удалось рассказать тебе о случившемся, ведь я и сама едва ли понимала, чт(пишу».

Не оставляя себе времени на размышления и не замечая собственного волнения, Элизабет, прочитав первое письмо, тотчас же схватила второе и, с нетерпением разорвав конверт, узнала о том, что написано оно было всего на один день позже.

«К этому времени, дорогая Лиззи, ты, должно быть, уже получила мое первое письмо, которое, к сожалению, было составлено в ужасной спешке. Хотелось бы надеяться, что на этот раз я смогу быть более последовательной; однако и сейчас, несмотря на то, что времени у меня предостаточно, в голове такая путаница, что я даже не знаю, с чего начать. Дорогая сестра, мне очень грустно говорить об этом, но у меня для тебя не самые радостные новости. Каким бы безрассудным мы ни считали брак между Уикемом и Лидией, у нас есть все основания полагать, что они его все-таки заключили; поскольку мы сомневаемся в том, будто они действительно уехали в Шотландию. Вчера к нам прибыл полковник Форстер. Он покинул Брайтон через несколько часов после того, как отправил нам срочное сообщение. Хотя в коротком послании Лидии, адресованном миссис Ф., говорилось, что они собираются в местечко Гретна-Грин, Денни как-то заикнулся о том, что якобы никогда не слышал ни о желании Уикема посетить такую даль, ни о его стремлении когда-либо жениться на Лидии. Эти слова встревожили полковника Ф., который тут же выехал из Б., чтобы выследить их, пока они еще не ушли слишком далеко. Вначале ему это удавалось, однако в Клапеме он все же потерял их след, так как они расплатились с извозчиком, который доставил их из Эпсома, и пересели в другой экипаж. Кроме этого, известно только то, что их видели на дороге в Лондон. Я теперь даже не знаю, что и думать. Исследуя это направление, полковник Ф. спрашивал о них во всех постоялых дворах и таким образом добрался до самого Хертфордшира; однако везде ему отвечали, что описываемые им люди у них не останавливались. После безуспешных поисков, проявив внимание к нашей семье, он заехал в Лонгбурн и очень осторожно, чтобы избежать ненужной паники, высказал свои опасения. Мне очень жаль, что в этом деле оказались замешанными как он, так и миссис Ф., но никто из нас и не собирается перекладывать вину на них. Лиззи, моя дорогая, ты не представляешь, какой это удар для всех нас. Мама с папой считают, что произошло самое худшее, но я все же не склонна думать об Уикеме так плохо. Существует много причин, по которым они с Лидией хотели бы обвенчаться где-нибудь в городе. Тем не менее, меня очень расстроило заявление полковника Ф., который категорически отказывается верить в возможность такого брака. Когда я поделилась с ним своими надеждами, он покачал головой и сказал, что Уикем – не тот человек, на которого можно положиться. Бедная мама с горя слегла и совсем не выходит из своей комнаты; но ее слезы, к сожалению, мало чем смогут помочь тому положению, в которое попала наша семья. Что касается папы, то я еще ни разу не видела, чтобы он был таким опечаленным. Китти злится на себя за то, что держала эту связь втайне; но что поделать, если речь шла о доверии. Я рада только тому, что ты, дорогая Лиззи, оказалась избавленной от всего этого кошмара. Но теперь, когда мы немного оправились от потрясения, я ловлю себя на том, что жду твоего возвращения. Я не настолько эгоистична, чтобы настаивать на этом, но мне без тебя действительно очень одиноко. Прости, и желаю удачи. Я вновь беру в руки перо, но к этому меня вынуждают крайние обстоятельства, ибо я должна уговорить вас всех как можно скорее приехать в Лонгбурн. Я хорошо знаю тетушку и дядюшку и поэтому не боюсь обращаться к ним с такой просьбой. Все дело в том, что отец вместе с полковником Форстером через несколько минут отправляется в Лондон, чтобы разыскать Лидию. Я не знаю, что он собирается делать, но его состояние тревожит меня, и я опасаюсь, как бы он не натворил там чего худого; а полковник Форстер обязан быть в Брайтоне уже завтра вечером. Я в отчаянии и думаю, что в этой ситуации нам никак не обойтись без помощи и совета дядюшки. Уверена, что он поймет меня, и рассчитываю на его великодушие».

– Где, где дядюшка? – выкрикнула Элизабет, которая, закончив читать, бросилась со своего места, чтобы, не теряя понапрасну драгоценного времени, догнать Гардинеров; однако в дверях она столкнулась со слугой, который как раз собирался объявить, что пришел мистер Дарси, стоявший сейчас немного позади. Ее побледневшее лицо и довольно необычное поведение встревожили его; но, прежде чем он пришел в себя настолько, чтобы произнести хотя бы слово, Элизабет, чьи мысли были заняты лишь бедственным положением Лидии, опередила его:

– Прошу прощения, но я должна бежать. Мне нужно найти мистера Гардинера. У меня к нему дело, которое не терпит промедления. Я не могу терять ни минуты.

– Боже милостивый! Какое дело? – воскликнул тот, может быть, от неожиданности не совсем сдержанно; но затем, овладев собой, продолжил более спокойным тоном:

– Я не стану задерживать вас, но позвольте разыскать мистера и миссис Гардинер либо мне, либо слуге. Вы только посмотрите на себя; да вам ни в коем случае нельзя выходить отсюда.

Элизабет замерла в нерешительности. Колени ее действительно дрожали, и она начала, наконец, сознавать, что немногого бы добилась, пустившись в таком состоянии на поиски своих родственников. Таким образом, она позвала слугу и, с трудом выговаривая слова, велела ему немедленно привести сюда мистера и миссис Гардинер.

Когда тот ушел, Элизабет почувствовала, что ноги больше не держат ее, и тяжело опустилась на кушетку. У бедняжки был настолько разбитый вид, что мистер Дарси, разумеется, не мог оставить ее одну. Голосом, полным нежности и сострадания, он проговорил:

– Позвольте мне вызвать горничную. Может быть, чтобы успокоиться, вам следует что-нибудь принять? Вина, например? Хотите, чтобы я принес? Боюсь, вам на самом деле нездоровится.

– Нет, спасибо, – ответила она, пытаясь собраться с силами. – Со мной все в порядке. Все хорошо. Меня просто огорчило письмо из Лонгбурна, которое я только что получила.

И Элизабет, дав волю слезам, в ближайшие несколько минут не могла сказать больше ни слова. Дарси, который сейчас чувствовал себя совершенно беспомощным, что-то невнятно пробормотал о своем участии, после чего принялся лишь молча на нее смотреть. Наконец она взяла себя в руки и произнесла:

– Пришло письмо от Джейн, которая сообщает невероятно ужасные новости. Но я ни от кого не собираюсь их скрывать. Моя самая младшая сестра бросила всех своих друзей и сбежала… с мистером Уикемом. Они уехали вместе из Брайтона. Мне не нужно вам объяснять, чем это может закончиться, ибо вы и так достаточно хорошо его знаете. А у нее нет ни денег, ни связей, ничего, что могло бы помешать ему. Она пропала.

Дарси застыл в изумлении.

– Самое досадное, – добавила Элизабет еще более взволнованным голосом, – это то, что именно я могла бы это предотвратить, ведь мне было известно, какой он. Если б я рассказала своей семье хотя бы половину из того, что знала, этого бы не произошло. Они просто не допустили бы подобного. Но уже слишком поздно.

– Это невообразимо, – проговорил Дарси, – это возмутительно. Но вы уверены?

– Конечно! Они вдвоем покинули Брайтон еще в ночь на воскресенье. Но ни в какую Шотландию они не поехали. Их следы ведут в Лондон и там теряются.

– И что было предпринято, чтобы разыскать ее?

– В Лондон отправился мой отец, а Джейн в своем письме также просит о помощи дядюшку; и я надеюсь, что через полчаса мы все-таки уедем. Но уже ничего нельзя сделать. Я чувствую, что любые наши попытки теперь окажутся бесполезными. Как можно повлиять на такого человека? Как их вообще можно найти? Я не имею ни малейшего представления. Это так ужасно!

Дарси молча покачал головой.

– И ведь мне было открыто его настоящее лицо! – продолжала Элизабет. – Я прекрасно знала его сущность! Ох, если бы я только вовремя поняла, чт(обязана была сделать! Но нет – я боялась зайти слишком далеко. Какая грубая, непоправимая ошибка!

Дарси по-прежнему не отвечал. Он едва ли вообще ее слышал и, погрузившись в раздумья, с хмурым и угрюмым видом ходил по комнате из угла в угол. Как только Элизабет это заметила, то тоже замолчала. Силы покидали ее, но в том не было ничего удивительного; любой бы пал духом после того, как узнал бы, что его семья покрыла себя позором. А что Дарси – разве мог он сейчас принести ей какое-нибудь облегчение? Разве мог хоть чем-нибудь помочь ей? Может быть, и нет; однако его участие оказалось достаточным, по крайней мере, для того, чтобы заставить ее почувствовать, что она никогда не любила его так, как сейчас.

Впрочем, вскоре эти мысли опять затмило то несчастье, которое столь внезапно обрушилось на их семью из-за Лидии; и, спрятав лицо в платок, Элизабет сполна отдалась своему горю. Спустя несколько минут до нее донесся приглушенный голос Дарси, который с некоторым смущением проговорил:

– Вы, должно быть, уже давно ждете, когда я уйду… Мне невероятно жаль, что я ничего не могу сделать, чтобы утешить вас; а строить пустые предложения только для того, чтобы услышать в ответ слова благодарности, я не хочу. Боюсь, что это происшествие не позволит теперь моей сестре вновь иметь удовольствие встретиться с вами в Пемберли…

– Ах да. Будьте так любезны – принесите ей мои извинения. Скажите, что нас вызывают домой срочные дела, и постарайтесь как можно дольше не посвящать ее во все подробности, хотя я понимаю, что прошу вас о невозможном.

Он с готовностью уверил ее в том, что сохранит это в тайне, еще раз выразил свои соболезнования и высказал надежду, что все закончится хорошо; после чего, оставив наилучшие пожелания ее родственникам и бросив последний сочувствующий взгляд, ушел.

Когда он выходил из комнаты, Элизабет поняла, что при встрече они больше никогда не будут так учтивы друг с другом, как сейчас, в Дербишире. Обернувшись в прошлое, и по-новому посмотрев на их знакомство, полное противоречий и непостоянства, она тяжело вздохнула, удивившись тому, насколько назойливы те чувства, которые требуют сейчас его продолжения, тогда как раньше стремились только к тому, чтобы оно поскорее закончилось.

Если благодарность и уважение являются достаточным основанием для привязанности, то нынешние ощущения Элизабет могут быть вполне оправданы. Но если бы все было наоборот, если уважение и благодарность были бы незаслуженно вызваны лишь слепой любовью, особенно описываемой в романах любовью с первого взгляда, когда стороны не успевают обменяться даже парой слов, мы ничего не смогли бы сказать в защиту Элизабет. Однако благодаря пристрастию к Уикему она в свое время уже убедилась, что этот метод на деле оказывается менее надежным; и, возможно, именно неудача подтолкнула ее к тому, чтобы в дальнейшем отдавать предпочтение другому, пусть и не очень романтичному способу проявлять к кому-либо интерес. Как бы там ни было, но сейчас она все-таки сожалела о том, что Дарси ушел, поскольку ее боль вместе со страданиями, причиненными постыдным поступком Лидии, становилась все более невыносимой. С тех пор, как Элизабет прочла второе письмо Джейн, она навсегда оставила надежду на то, что Уикем действительно предложит ее младшей сестре руку и сердце. Только наивная Джейн могла по-прежнему тешить себя такой мыслью. Элизабет же недоумевала с самого начала. Еще читая первое письмо, она не переставала удивляться тому, что Уикем намерен жениться на девушке, у которой за душой нет ни гроша; и ей было совершенно непонятно, чем же Лидия привлекала его к себе. Но теперь все становилось на свои места; и для той привязанности, которая была нужна ему, у Лидии шарма, конечно же, хватало. Хотя Элизабет не считала, что сестра затеяла бегство без намерения заключить брак, она с трудом верила, что ее целомудрие и здравый смысл не позволят ей стать легкой жертвой.

Пока полк находился в Хертфордшире, Элизабет не замечала, чтобы Лидия была неравнодушна к Уикему; но она знала, что та всегда лезла из кожи вон, чтобы привлечь к себе чье-либо внимание. Ее любимчиком становился то один офицер, то другой, что, впрочем, зависело лишь от интенсивности их ухаживания. Симпатии ее отличались неустойчивостью и изменчивостью, однако всегда были обращены на какого-нибудь мужчину. Но вся беда в том, что семья не придавала этому никакого значения и, даже наоборот, потворствовала ей. Ох, как же поздно Элизабет это поняла!

Она буквально рвалась в Лонгбурн и хотела поскорее оказаться там, в своем доме, где сейчас все было поставлено с ног на голову: матери требовался постоянный уход, отца не было вообще, а на хрупкие плечи Джейн свалилась масса забот; и, пусть Элизабет почти не надеялась на то, что еще чем-нибудь можно помочь Лидии, выход она видела прежде всего во вмешательстве дядюшки; и, пока он не появился в комнате, ее отчаяние было беспредельно. Мистер и миссис Гардинер бежали что было мочи, так как невразумительный рассказ слуги встревожил их и заставил предположить, что племянница внезапно заболела. Однако, заверив их в том, что с нею все в порядке, Элизабет тут же объяснила им истинную причину такой безотлагательности и зачитала вслух оба письма, подробно остановившись на последний строках, которые заключали в себе просьбу Джейн. Несмотря на то, что к Лидии мистер и миссис Гардинер относились довольно прохладно, это известие их растрогало, ведь последствия могли быть печальными не только для нее, но и для всей семьи; и после первых же восклицаний, выражавших удивление и ужас, мистер Гардинер с готовностью пообещал оказать любую помощь, какая только была в его силах. Элизабет, которая, впрочем, ничего другого и не ожидала, прослезившись, поблагодарила его; и все трое, понимая, что должны вернуться как можно быстрее, принялись собираться к дороге.

– А что насчет Пемберли? – вспомнила вдруг миссис Гардинер. – Джон сказал, что, когда ты посылала за нами, здесь был мистер Дарси. Это так?

– Да; и я предупредила его, что мы не сможем нанести ответный визит. Не беспокойтесь – все улажено.

– Все улажено, – повторила та и кинулась к себе в комнату, чтобы приготовить чемоданы. – Надеюсь, они все-таки не раскроют всю правду. Хотелось бы верить, что нет.

Какими бы напрасными ни были эти пожелания, Элизабет понимала, что они, по крайней мере, не будут огорчать тетушку раньше времени и позволят ей правильно составить записки, в которых предстояло всем ее подругам из Ламтона объяснить под благовидным предлогом, чем вызван их столь поспешный отъезд. Через час эти дела были закончены; и, поскольку мистер Гардинер тем временем успел оплатить счет за их проживание на постоялом дворе, им ничего не оставалось, как ехать; и Элизабет, несмотря на то, что чувствовала себя ужасно разбитой, через несколько минут уже забралась в экипаж, который вскоре покатил в сторону Лонгбурна.

Глава 47

– Знаешь, Элизабет, я снова и снова возвращаюсь к этому делу, – проговорил дядюшка, когда они уже отъехали на приличное расстояние от города, – и, принимая во внимание все детали, начинаю приходить к такому же выводу, что и твоя старшая сестра. Мне кажется маловероятным, чтобы какой-либо молодой человек мог строить подобные планы по отношению к девушке, за которую есть кому постоять и которая к тому же гостила в семье его полковника. Я полагаю, у нас есть все основания надеяться на лучшее. Неужели он может рассчитывать на то, что друзья не станут на ее защиту? Неужели он думает, что его снова примут в полку, после того как он нанесет такое оскорбление самому Форстеру? Нет, каким бы сильным ни было его искушение, оно не оправдывает подобного риска.

– Вы действительно так считаете? – обрадовалась Элизабет, чье лицо на мгновение прояснилось.

– Между прочим, – вмешалась в разговор миссис Гардинер, – я тоже придерживаюсь этого мнения. Я не верю, что он способен забыть о нравственности и покуситься на честь и интересы другого человека. Я просто не могу так плохо думать об Уикеме. Ты посуди сама, Лиззи, зачем ему нарушать устоявшиеся нормы и брать на себя такую ответственность?

– Боюсь, что об ответственности он сейчас думает меньше всего. Уикем всегда отличался безрассудством, и от него можно ожидать чего угодно. Но как бы я хотела, чтобы вы оказались правы! Тем не менее… Почему же они все-таки не поехали в Шотландию, если таковым действительно было их намерение?

– Начнем с того, – ответил мистер Гардинер, – что у нас пока нет достаточных доказательств, чтобы утверждать, что они сейчас не в Шотландии.

– А разве тот факт, что они отпустили извозчика и наняли другой экипаж, не говорит в пользу этого предположения? Кроме того, на дороге в Барнет их ведь так никто и не видел.

– Ну, хорошо, допустим, что их следы ведут в Лондон; но ведь они могут быть там не только потому, что хотят затеряться в крупном городе, но и по ряду других причин. Скажем, материальных. Не думаю, чтобы у кого-нибудь из них было при себе достаточно много денег; так что, обнаружив это, они, наверняка, предпочли жениться в Лондоне, а не в Шотландии, где то же удовольствие обошлось бы им в кругленькую сумму, хотя и с наименьшей потерей времени.

– Но к чему вся эта скрытность? К чему такой страх перед тем, что их найдут? Зачем венчаться втайне? Нет, я этого не понимаю. К тому же из письма мы знаем, что его самый близкий друг как-то проговорился о том, что Уикем вообще никогда не собирался брать ее в жены. Да и чем Лидия могла привлечь его, если не считать ее молодости и здоровья? Какими достоинствами она обладает, чтобы заставить его навсегда отказаться от возможных более выгодных партий? Я понятия не имею, какие меры последуют в связи с этим бесчестным поступком со стороны командования полка, так как никогда не сталкивалась с подобным; но что касается остальных ваших доводов, то не думаю, что они имеют над ним какую-либо силу. У Лидии нет братьев, которые могли бы стать на ее защиту; и Уикем – по поведению моего отца, по его безразличию и по тому ничтожному вниманию, которое он уделяет всему, что происходит в нашей семье, – может вообразить, что его действия окажутся если не замеченными, то, по крайней мере, безнаказанными.

– А тебе никогда не приходило в голову, что Лидия может любить Уикема настолько, что готова с ним жить при любых условиях, в том числе и, не заключая брака?

– Вполне возможно; и это меня пугает больше всего, – ответила Элизабет, у которой на глаза вновь навернулись слезы, – потому как, если девушка соглашается на подобный шаг, мы вправе усомниться в ее порядочности. Кто знает, может быть, я слишком несправедлива к ней, но ведь она еще так молода, так неопытна. Ее воспитанием никто серьезно не занимался; и последние шесть месяцев, точнее, весь последний год она предавалась либо безделью, либо развлечениям. Ей было позволено распоряжаться своим временем по собственному усмотрению, и она провела его в праздности и суете. С тех пор, как …ширский полк расквартировали в Меритоне, Лидия забивала себе голову лишь любовью, флиртом и офицерами. Она думала и говорила только об этом и делала все, чтобы таким образом еще сильнее разжечь в себе страсть. А что до Уикема, то мы прекрасно знаем, что ему не занимать обаяния и такта, которыми он так легко пленит любую женщину.

– Но ведь Джейн, если ты заметила, – продолжала тетушка, – не думает о нем так плохо и не считает, что он способен на подобный поступок.

– А о ком Джейн вообще когда-либо думала плохо? И разве есть такой человек, о котором, даже несмотря на его дурную репутацию, она скажет что-либо худое, пока сама не получит все необходимые доказательства? Тем не менее, как и мне, ей хорошо известно, кем на самом деле является Уикем. Мы обе знаем, что человек он распутный; что для него не существует понятия чести; что он втирается в доверие, а потом предательски обманывает.

– Неужели ты действительно вправе делать такие заявления? – воскликнула миссис Гардинер, чье любопытство, вызванное осведомленностью племянницы, достигло апогея.

– Боюсь, что да, – слегка покраснев, ответила Элизабет. – На днях я уже рассказывала вам, насколько скверно он поступил по отношению к мистеру Дарси; да вы и сами, находясь в последний раз в Лонгбурне, должно быть, слышали, в каких выражениях он говорил о человеке, который столько времени был к нему снисходителен и терпим. Существует еще множество других примеров, о которых я даже не хочу сейчас вспоминать; но самое ужасное – это его стремление представить в ложном свете всех обитателей Пемберли. После того, как он описал мне мисс Дарси, я подготовила себя к встрече с гордой, скрытной и неприятной особой. Но он ведь понимал, что говорит все с точностью до наоборот. Он отлично знал, что она милая и скромная девушка – такая, какой мы ее и увидели.

– Но неужели Лидии ничего из этого неизвестно? Неужели она даже не догадывается о том, что вы с Джейн считаете очевидным?

– Нет; и это самое печальное. Пока я не побывала в Кенте, где довольно много общалась с мистером Дарси и его родственником полковником Фитцуильямом, я и сама не знала всей правды; а когда вернулась домой, то оказалось, что …ширский полк должен покинуть Меритон уже через неделю или две. Поэтому мы с Джейн, которой я все рассказала, решили пока никого в это не посвящать; ибо необходимость менять хорошее мнение, которое сложилось о нем в нашей округе, отпала. Когда же выяснилось, что Лидия едет вместе с миссис Форстер, я не подумала о том, чтобы открыть ей глаза на сущность Уикема. Мне и в голову не могло прийти, что именно она окажется в опасности. В то время такие последствия, как вы понимаете, нельзя было предвидеть.

– Выходит, когда все отправлялись в Брайтон, у тебя не было достаточных оснований полагать, что они увлечены друг другом?

– Нет, ни малейших; и я не могу припомнить, чтобы один из них проявлял хоть какой-нибудь интерес к другому; но даже если что-либо подобное и наблюдалось бы, то никто не придал бы этому никакого значения, поскольку наша семья не из тех, на которые можно тратить время впустую. Когда Уикема только зачислили в войска, Лидия, разумеется, не могла им не восхищаться; но то же самое относилось и к остальным. Все девушки в Меритоне первые два месяца были от него просто без ума; однако Лидии какого-либо особенного внимания он не уделял; и поэтому со временем ее интерес к нему пропал, и любимчиками ее вновь стали те офицеры, которые всегда были к ней неравнодушны.

Какими бы прежними, несмотря на многократное обсуждение этой темы, ни оставались их опасения, надежды и предположения, ни о чем другом в течение всей поездки они говорить не могли. Случившееся ни на минуту не выходило из головы Элизабет. Изводя себя упреками в собственный адрес, она навсегда забыла, что такое покой и прощение.

Они ехали так быстро, как только могли, и, проведя одну ночь в дороге, прибыли в Лонгбурн на следующий день к обеду. Элизабет была довольна тем, что ей удалось избавить Джейн от долгого и томительного ожидания.

Дети Гардинеров, завидевшие вдали коляску, тотчас же выбежали на крыльцо; и, когда экипаж подкатил к дверям, их лица засияли от счастья, и все они принялись на радостях прыгать и резвиться.

Элизабет соскочила с подножки и, одарив каждого из них спешным поцелуем, бросилась в холл, где из комнаты матери навстречу ней по лестнице уже сбегала Джейн.

У обеих на глаза навернулись слезы; и Элизабет, нежно обняв сестру, первым же делом спросила ее о том, не слышали ли они чего о беглецах.

– Пока нет, – ответила Джейн. – Но теперь, когда здесь мой дорогой дядюшка, я смею надеяться, что все будет хорошо.

– Отец по-прежнему в городе?

– Да, он уехал во вторник, как я тебе и писала.

– И он часто дает о себе знать?

– За все время мы получили от него только одну весточку. Это было еще в среду. Он черкнул лишь несколько строк, в которых сообщал, что добрался благополучно, и давал мне ряд новых указаний. Кроме того, в конце он добавил, что больше не станет писать до тех пор, пока у него не появятся по-настоящему важные новости.

– А мать – как она? Как все вы?

– Мама чувствует себя вполне сносно, хотя нервы у нее расшатаны до предела. Она сейчас наверху, так как из своей комнаты почти не выходит. Думаю, она будет очень рада увидеть тебя. А что касается Мэри и Китти, то они, слава Богу, здоровы.

– Ну, а ты – ты сама-то как? – воскликнула Элизабет. – У тебя такой бледный вид. Могу представить, сколько тебе пришлось перенести.

Сестра, однако, тут же уверила ее в том, что находится в полном порядке; и их разговор, длившийся то время, пока мистер и миссис Гардинер были заняты своими детьми, прервался сразу же, как только те всей семьей подошли к ним. Джейн поспешила к тетушке и дядюшке, после чего, одновременно и, улыбаясь, и обливаясь слезами, начала благодарить обоих за то, что они откликнулись на их беду.

Когда все они переместились в гостиную, Гардинеры, разумеется, повторили те же самые вопросы, которые уже задавала Элизабет, и вскоре тоже обнаружили, что Джейн знает немного. Впрочем, оптимизм и благожелательность, исходившие из глубины ее сердца, все еще не покидали ее; и она по-прежнему надеялась, что все закончится хорошо и что в любое утро если не от отца, то от Лидии может прийти письмо, в котором та не только объяснит свои действия, но и, возможно, объявит о свадьбе.

Через несколько минут они дружно направились в покои миссис Беннет, которая приняла их именно так, как того и можно было ожидать: со слезами и причитаниями, с выпадами в адрес Уикема, совершившего такой отвратительный поступок, и с жалобами по поводу собственной нелегкой доли. Она винила всех, кроме лишь той, чье потворство и потакание как раз и явились причиной того, что ее дочь допустила такую грубую ошибку.

– Если бы я только смогла, – говорила она, – добиться того, чтобы вся наша семья отправилась тогда в Брайтон, этого бы не случилось; но бедная Лидия поехала одна, и там о ней совершенно некому было позаботиться. Но почему Форстеры не усмотрели за ней, если обязаны были не спускать с нее глаз ни на минуту? Уверена, что все это произошло именно из-за их халатности, ибо Лидия никогда бы не сделала такого неверного шага. Я всегда знала, что они не самые подходящие люди, чтобы им можно было доверить дочь; но высказать свое мнение мне, как обычно, помешали. Бедное мое дитя! А еще и мистер Беннет уехал. Не сомневаюсь, что когда он отыщет Уикема, то попытается проучить его, а в итоге погибнет сам. И что тогда со всеми нами станет? Коллинзы отвернутся от нас еще до того, как мой муж окажется в могиле; и если ты, брат, не сжалишься над нами, то я не даже представляю, что мы будет делать.

Этот жуткий поток предположений вызвал со стороны остальных массу бурных протестов; и мистер Гардинер, поспешивший заверить сестру в своей любви, как к ней, так и ко всей ее семье, сообщил, что намерен быть в Лондоне уже на следующий день и что окажет любую помощь мистеру Беннету в том, чтобы найти Лидию.

– Не стоит поддаваться напрасным тревогам, – добавил он, – и хотя у нас действительно есть основания ожидать самого худшего, пока мы не можем быть в этом абсолютно уверенными. Еще не прошло и недели, как они покинули Брайтон; и до тех пор, пока мы не узнаем, что они не женаты и даже не собираются заключать брак, нам ни к чему так убиваться с горя. Как только я доберусь до Лондона, то сразу же отправлюсь к мистеру Беннету и попрошу его приехать ко мне на Грейсчерч-стрит, где вдвоем мы сможем более тщательно обсудить план наших действий.

– О, дорогой брат, – заголосила миссис Беннет, – ты оправдываешь мои самые нескромные надежды. Умоляю тебя, когда будешь в городе, обязательно разыщи их и если они еще не женаты, то заставь их обвенчаться. Если все будет упираться лишь в свадебные наряды, то передай Лидии, что впоследствии она сможет оплатить любые расходы, так как я дам ей столько денег, сколько потребуется. И еще: не позволяй мистеру Беннету распускать руки. Объясни ему, в каком ужасном состоянии я нахожусь, скажи, что я до смерти напугана, что у меня все дрожит и трясется, что в ногах судороги, в груди одышка, а сердце бьется так часто, что я не могу заснуть ни днем, ни ночью. И предупреди Лидию, чтобы она не выбирала платья, не посовещавшись со мной; ибо она не в курсе, где расположены самые лучшие магазины. Ах, брат, как ты добр к нам! Я уверена, что ты справишься.

Мистер Гардинер, после того как вновь убедил сестру в своем искреннем стремлении помочь, не смог, однако, не посоветовать ей сдерживать себя в высказывании как беспочвенных опасений, так и напрасных надежд; и все они, проведя в ее обществе еще четверть часа и дождавшись, наконец, когда накроют к обеду стол, оставили миссис Беннет изливать свои горести на экономку, которая ухаживала за ней в отсутствие дочерей.

Несмотря на то, что Гардинеры не видели достаточных причин для такого уединения и не понимали, почему их сестра столь охотно отделяется от остальных членов семьи, они отнюдь не собирались этому препятствовать, так как знали, что миссис Беннет не отличалась осторожностью и в присутствии прислуги, снующей вокруг обеденного стола, не всегда держала язык за зубами. Таким образом, они посчитали, что будет куда лучше, если все ее домыслы станет выслушивать одна лишь экономка, которая к тому же пользовалась большим доверием, чем кто-либо другой.

В столовой к ним вскоре присоединились Мэри и Китти, которые до сих пор были заняты каждая в своей комнате, и потому не могли появиться раньше. Первой ради обеда пришлось оторваться от книг, второй – от своих нарядов. Лица у обеих выражали обычное спокойствие; да и в целом нельзя было сказать, чтобы их манеры подверглись каким-либо заметным изменениям. Побег сестры отразился, возможно, лишь на поведении Китти, которая стала чуть более вспыльчивой и раздражительной, что, скорее всего, было вызвано злостью на самое себя. Что же касается Мэри, то она настолько хорошо владела собой, что вскоре после того, как уселась за стол, приняла довольно серьезный вид и украдкой шепнула Элизабет на ухо:

– Боюсь, что эта неприятная история породит массу досужих вымыслов. Но мне кажется, мы сумеем противостоять злым языкам в том случае, если будем проливать на израненные души друг друга бальзам сестринского утешения.

Затем, заметив, что Элизабет не намерена отвечать, она добавила:

– Каким бы несчастливым ни оказалось это происшествие для Лидии, я думаю, что и оно имеет свои положительные стороны, так как из него мы можем извлечь для себя весьма полезный урок: например, то, что потеря целомудрия невосполнима, что один неверный шаг может повлечь за собой вечные страдания, что репутация – вещь очень хрупкая и что при выборе нельзя руководствоваться лишь тем, что кто-то из представителей противоположного пола обратил на тебя внимание.

Элизабет удивленно подняла глаза; однако сейчас она была в настолько подавленном состоянии, что не находила в себе сил даже для ответа. Мэри же по-прежнему тешила себя тем, что продолжала делать из случившегося нравственные выводы.

Ближе к вечеру старшим мисс Беннет все же удалось на полчаса уединиться; и Элизабет, не теряя понапрасну времени, сразу же начала задавать всевозможные вопросы, на которые Джейн отвечала с поразительной готовностью. После того как они вновь погоревали о Лидии и подумали об ужасных последствиях, которые Элизабет считала неотвратимыми, а Джейн – лишь маловероятными, первая после недолгой паузы произнесла:

– Но расскажи же мне все, о чем я еще не слышала. Я хочу знать подробности. Что говорит полковник Форстер? Было ли у него опасение, что они могут сбежать? Насколько я понимаю, он должен был довольно часто видеть их обоих.

– Полковник Форстер на самом деле признался, что уже давно подозревал их во взаимном пристрастии; однако, по его словам, ни в чем, даже в неумеренных восторгах Лидии, он не видел достаточных оснований для беспокойства. Мне очень жаль его, ведь он такой чуткий и отзывчивый. Он даже собирался приехать к нам, чтобы показать, что не может оставаться безучастным и что это дело касается и его тоже. Тогда еще никто не знал, что те двое отправились вовсе не в Шотландию; а когда это стало известно, то он, разумеется, уже просто не мог не появиться здесь и не предупредить нас о случившемся.

– А Денни действительно уверен, что Уикем никогда не думал жениться? И знал ли он о том, что они были намерены бежать? Разговаривал ли с ним сам полковник Форстер?

– Да; но, когда он спросил об этом у Денни, тот заявил, что ему ничего не было известно об их планах, и делиться собственными соображениями наотрез отказался; а поскольку Денни больше не высказывал уверенности в том, что они не женятся, я склонна думать, что однажды он просто что-то не так понял.

– А до тех пор, пока полковник Форстер не приехал сюда, ни один из вас, как я полагаю, не сомневался в том, что дело закончится свадьбой?

– Конечно, нет. Как вообще такое могло прийти нам в голову? Лично мне, безусловно, было немного не по себе, и так как я знала, что поведение Уикема не всегда бывает достойным, то несколько сомневалась, что моя сестра будет абсолютно счастлива в браке. Отец и мать ни о чем, разумеется, не догадывались и переживали лишь по поводу того, что Лидия сделала не самый благоразумный выбор. Что же касается Китти, то она, – естественно, с гордостью, присущей только тем, кто осведомлен лучше остальных, – объявила о том, что в своем последнем письме Лидия уже подготовила ее к этой новости. Похоже, она давно знала, что те влюблены друг в друга.

– Даже до того, как они отправились в Брайтон?

– Нет. Вряд ли.

– А сам полковник Форстер что думает об Уикеме? Ему известно его истинное лицо?

– Должна признаться, что в этот раз он не отзывался о нем так же хорошо, как раньше, и считает его теперь сумасбродным и недальновидным. А после того, как мы узнали о случившемся, я даже слышала, будто Уикем наделал в Меритоне кучу долгов, но надеюсь, что это все-таки ложные слухи.

– Ох, Джейн, если б мы были менее скрытными, если бы в свое время рассказали обо всем, этого бы не произошло!

– Возможно, я соглашусь с тобой, – проговорила сестра, – но с другой стороны, предавать огласке прежние поступки человека, не зная о его настоящих чувствах, тоже не совсем справедливо. Мы ведь с тобой действовали из самых лучших побуждений.

– А смог ли полковник Форстер в точности воспроизвести записку, которую Лидия оставила его жене?

– Он привез это послание нам.

Порывшись в своей записной книжечке, Джейн протянула Элизабет бумагу, содержание которой было следующим:

«Моя дорогая Гэрриет,

ты будешь смеяться, когда узнаешь о том, куда я отправляюсь; да я и сама не могу удержаться от смеха, когда представляю, как ты удивишься завтра утром, не застав меня на месте. Я уезжаю в Гретну-Грин; и если ты не в состоянии догадаться с кем, то я сочту тебя ужасно невнимательной, ибо на свете существует только один человек, которого я люблю; и он просто ангел. Без него я никогда не смогу быть счастлива, поэтому теперь согласна на все. Тебе вовсе не обязательно сообщать о моем отъезде в Лонгбурн, потому что тогда не получится задуманного мною сюрприза. Я хочу сама послать им весточку, где подпишусь своим новым именем: Лидия Уикем. Представляешь их реакцию? Они, наверное, подумают, что это шутка! Кстати, принеси мои извинения Пратту за то, что я не смогу сдержать данного ему слова и не буду танцевать с ним сегодня вечером. Скажи, что я очень рассчитываю на то, что он простит меня, когда узнает всю правду, и передай, что я с большим удовольствием стану танцевать с ним на первом же балу, на котором увижу его. За своей одеждой я пришлю, только когда попаду в Лонгбурн; но надеюсь, ты не забудешь сказать Салли, чтобы она заштопала ту огромную дыру на моем муслиновом платье до того, как его упакуют. Желаю удачи. Передавай наилучшие пожелания полковнику Форстеру. И выпейте за то, чтобы наше путешествие оказалось самым счастливым.

Твоя любящая подруга,

Лидия Беннет».

– О Боже! Глупая, глупая Лидия! – закончив читать, выпалила Элизабет. – Разве в такую минуту пишут подобную чушь? Но, по крайней мере, это письмо показывает, что она действительно собиралась в путешествие. В чем бы он впоследствии ни убедил ее, вначале она явно не подозревала, что может совершить такой постыдный поступок. Бедный отец! Какой для него это, должно быть, удар!

– Я еще ни разу не видела, чтобы кто-нибудь был так потрясен. Целых десять минут он не мог произнести ни слова. Мать сразу же слегла. Весь дом находится в жутком смятении.

– Ох, Джейн, – проговорила Элизабет, – был ли хоть один человек из прислуги, до которого бы не дошла эта история к концу дня?

– Я не знаю. Надеюсь, что был. Но вести себя осмотрительно при таком переполохе очень трудно. Мать впала в истерику; и хотя я старалась оказать ей любую помощь, какая только была мне по силам, боюсь, всего я так и не сделала. От ужаса, который навис над нашей семьей, у меня самой опускались руки.

– Твой уход за ней уже сам по себе значит очень многое. Ты выглядишь совершенно изнуренной. Ах! Если б я тогда была с тобой, я бы не позволила, чтобы ты одна так убивалась.

– Мэри и Китти были очень внимательны ко мне и, уверена, могли бы разделить со мной все трудности, но я посчитала, что они не совсем годятся для этого дела. Китти слабая и болезненная, а Мэри так много занимается, что мне не очень-то хотелось лишать ее и без того недостаточного времени для отдыха. Во вторник, сразу после того, как уехал отец, в Лонгбурн заглянула тетя Филипс, которая была так добра, что осталась здесь до четверга. Она очень помогла нам. И леди Лукас тоже, которая зашла сюда в среду утром, чтобы посочувствовать нам и предложить услуги своих дочерей.

– Лучше бы она оставалась у себя! – воскликнула Элизабет. – Может быть, ее слова и выражали участие, но в таком горе я бы предпочла обойтись без соседей. Их помощь невозможна, а сочувствие невыносимо. Пусть злорадствуют подальше от нашего дома.

После этого Элизабет перешла к вопросам относительно мер, которые хотел принять их отец в то время, пока будет находиться в городе и разыскивать свою дочь.

Полагаю, – ответила Джейн, – что сначала он собирался отправиться в Эпсом – в то место, где они в последний раз поменяли лошадей, – чтобы встретиться там с форейторами и выведать у них как можно больше. Главная цель у него – узнать номер наемного экипажа, который увез их из Клапема. Известно, что тот прибыл из Лондона с каким-то пассажиром; и, поскольку отец считает, что нельзя не обратить внимания на то, как молодой человек и барышня поспешно пересаживаются с одного экипажа в другой, он намерен расспросить в Клапеме всех очевидцев. Если ему удастся выяснить, у какого дома тот извозчик ссадил своего пассажира, то он попробует навести справки и там. Другими словами, отец надеется, что узнать место стоянки экипажа и его номер вполне возможно. Ни о каких других его планах я не знаю; но ты ведь понимаешь: он уезжал в такой спешке и в таком волнении, что я не решалась докучать ему своими вопросами.

Глава 48

Все следующее утро семья Беннетов и Гардинеры с большим нетерпением ждали письма от мистера Беннета, но с почтой от него не пришло ни единой строчки. Жена и дочери всегда знали, что обычно он не очень охотно берется за перо и может подолгу задерживаться с ответом, но сейчас они рассчитывали на то, что в столь крайних обстоятельствах он все-таки сделает над собой усилие. Увы, их надежды не оправдались; и они, таким образом, пришли к заключению, что у него для них просто не было приятных новостей, и радовались уже тому, что им известно хотя бы это. Как только выяснилось, что почты больше не будет, мистер Гардинер тотчас же отправился в дорогу.

Когда уехал и он, все, кто остался дома, могли, по крайней мере, быть уверенными, что теперь станут регулярно получать сообщения о том, чт(же все-таки происходит в Лондоне. Кроме того, прощаясь с ними, дядюшка пообещал при первой же встрече убедить мистера Беннета вернуться в Лонгбурн, чем несказанно утешил сестру, находившую в этом единственное спасение для своего мужа, которому якобы грозила смерть на дуэли.