Гордость и предубеждение Остин Джейн

Глава 30

Сэр Уильям провел в Хансфорде лишь неделю; но визит его оказался вполне достаточным для того, чтобы любящий отец убедился, что жизнь дочери, вверенная заботам такого чудесного мужа и такой знатной соседки, приятна и вполне удобна. Покуда тесть оставался в доме, мистер Коллинз каждое утро начинал с того, что усаживал родителя в пролетку и отправлялся показывать тому окрестности; но, как только визит его подошел к концу, семейная жизнь вернулось в свое прежнее размеренное течение, чему Элизабет только радовалась, поскольку отныне кузен почти не досаждал им своей суетливой обходительностью, проводя все время между завтраком и ужином за работой в саду, чтением или составлением проповедей, а то и просто выглядывая в окно своей библиотеки, выходившее на дорогу. Окна гостиной, в которой коротали дни дамы, выходили на задний двор. Поначалу Элизабет удивлялась, отчего Шарлотта не сделает гостиную на месте столовой, которая была больше размером и выходила в сад; но очень скоро она осознала предусмотрительность подруги, потому что поняла, что мистер Коллинз едва ли проводил бы столько же времени в своих апартаментах, если бы вид из комнаты супруги открывался точно такой же, как и из его собственной.

Из дамской гостиной аллею скрывали ветви многочисленных деревьев, и потому мистер Коллинз совершенно не имел возможности различить подъезжающий экипаж или даже фаэтон мисс де Бург, в котором она ежедневно пролетала мимо их дома, вызывая у соседа неизменно желание тут же проинформировать об этом дам. Она редко останавливалась у калитки, чтобы переброситься парой слов с Шарлоттой, а в дом не заходила вовсе.

Редко случался день, когда бы мистер Коллинз ни захаживал в Розингс, и не менее редко супруга отказывалась сопровождать мужа в этих прогулках. Элизабет никак не могла взять в толк, ради чего та жертвует столькими часами, пока не припомнила, что в соседнем поместье, помимо напыщенных аристократок, есть и другие обитатели. Время от времени они удостаивались чести принимать ее милость у себя и выслушивать комментарии той относительно всего, способного задержать ее придирчивый взгляд. Мадам интересовалась буквально всем: чем они заняты вечерами, как изящны их вышивки (на вашем месте я бы сделала окантовку другого цвета!), как расставлена новая мебель и насколько ленива горничная. Если благодетельница и соглашалась подкрепиться в этом доме, то Элизабет не могла отделаться от впечатления, будто соседка разделяет с ними трапезу только ради того, чтобы указать миссис Коллинз на расточительность здешних обильных обедов. Элизабет также обнаружила, что, хотя леди Кэтрин и не являлась мировым судьей, она принимала самое активное участие в жизни прихода, будучи просвещенной мистером Коллинзом о самых пустяковых заботах его паствы; и, когда в каком-нибудь из домов околотка случались ссоры, недовольства или нужда, высокочтимая дама неизменно спешила в самую гущу событий, самозабвенно сглаживая конфликты, затыкая рты недовольным и порицанием восстанавливая гармонию и порядок в семьях.

Развлечение в виде обедов в Розингсе повторялось с частотой два раза в неделю, и, за исключением отсутствия сэра Уильяма и одного карточного стола, в целом все оставалось таким же, как и в самый первый раз. Прочие удовольствия были весьма малочисленны, потому как с образом жизни остального своего окружения мистер Коллинз ознакомиться не удосужился. Впрочем, это не слишком огорчало Элизабет, и не считая мелких, но неизбежных досад она проводила свое время вполне приятно. Она по полчаса болтала с Шарлоттой, а когда установилась прекрасная погода, стала находить удовольствия вне стен этого дома. Любимым ее местом, где бывала она очень часто, покуда другие наносили визиты леди Кэтрин, оказалась светлая молодая рощица, вплотную примыкавшая к лесу и соединенная с ним тенистой разбитой дорожкой, которую, судя по всему, никто, кроме нее, из здешних домочадцев не ценил и на которой она оказывалась вне досягаемости любопытства вездесущей соседки.

Вот так незатейливо и тихо прошли первые две недели пребывания мисс Беннет в Хансфорде. Приближалась Пасха, и Страстная неделя сулила пополнение в Розингсе – новость в здешнем замкнутом мирке весьма волнующая. Вскоре после своего приезда Элизабет обнаружила, что через пару недель соседи ожидают прибытия мистера Дарси; и, хотя среди множества своих знакомых она едва ли остановила бы свой выбор на этом молодом человеке, визит его все же оживлял размеренное нынешнее существование, и в чопорном Розингсе у нее теперь появлялся шанс в полной мере насладиться свидетельством тщетности всех усилий мисс Бингли по завоеванию внимания Дарси. Совершенно очевидно, что леди Кэтрин несколько иначе представляла себе жизнь этого джентльмена. Она говорила о его приезде с огромным и плохо скрываемым удовольствием, была о нем самого высокого мнения и даже не на шутку вспылила, узнав, что и мисс Лукас, и Элизабет давно уже с ним знакомы.

О прибытии долгожданного гостя у Коллинзов узнали первыми, так как хозяин дома счел своим долгом с самого утра побродить вдоль аллеи, ведущей через парк к соседям, и оттуда пристально вглядывался вдаль. Отвесив нижайший поклон вслед промчавшемуся мимо экипажу, священник зарысил домой, спеша сообщить горячую новость. На следующее утро неутомимый пастор уже бежал в Розингс, дабы засвидетельствовать свое почтение, коих потребовалось два, поскольку в гости к тетке явились оба ее племянника. Мистер Дарси приехал в компании с полковником Фитцуильямом, младшим отпрыском своего дяди-лорда. К величайшему изумлению домочадцев, мистер Коллинз вернулся в Хансфорд в сопровождении обоих джентльменов. Шарлотта заметила их из комнаты мужа и опрометью бросилась к остальным барышням, чтобы предупредить их о скором приходе гостей и заодно добавить специально для мисс Беннет:

– Это тебя, Элиза, я должна благодарить за такую любезность с его стороны. Мистер Дарси никогда бы не появился в этом доме только ради меня.

У Элизабет совершенно не оставалось времени, чтобы вернуть комплимент, потому что в ту же секунду о прибытии мужчин сообщил дверной колокольчик, и вскоре все трое уже входили в гостиную. Полковник Фитцуильям, возглавлявший шествие, оказался джентльменом лет тридцати, не красавцем, но со своеобразной внешностью и манерами аристократа. Мистер Дарси ничуть не изменился с тех пор, как Элизабет видела его в последний раз в Хертфордшире. Он почтительно кивнул миссис Коллинз и, что бы там он ни чувствовал по поводу ее подруги, встретил мисс Беннет очень даже галантно. Элизабет опустилась в реверансе, не произнеся ни слова.

Полковник немедленно завел разговор, выказав бездну вкуса и хорошего воспитания, но кузен его, немногословно похвалив мистера Коллинза за убранство дома и превосходный сад, некоторое время просидел совершенно молча. Когда молчание начало смущать даже самого мистера Дарси, он поинтересовался у Элизабет здоровьем ее домашних. Поблагодарив молодого человека за внимание, она неожиданно добавила:

– Моя старшая сестра вот уже три месяца как живет в городе. Не доводилось ли вам там с ней встречаться?

Вряд ли плутовка сомневалась относительно его ответа, и все же ей хотелось видеть, не выдаст ли тот себя раскаянием за то, как все они обошлись с Бингли и Джейн. Как ей показалось, Дарси на секунду смутился, а потом ответил, что не имел чести встречать мисс Беннет в Лондоне. Продолжать разговор не имело смысла, а вскоре джентльмены и вовсе раскланялись.

Глава 31

Манеры полковника Фитцуильяма вызвали всеобщее восхищение в доме пастора, и леди сошлись на том, что присутствие его в Розингсе заметно оживит установленный ритуал посещений. Однако прошло несколько дней, прежде чем они получили очередное приглашение, потому как, пока в доме были гости, в присутствии соседей не возникало необходимости. Лишь на саму Пасху, то есть через неделю после приезда джентльменов, они, выходя из церкви, удостоились чести в виде неформального приглашения заглянуть в Розингс вечером, потому что давно не виделись ни с ее светлостью, ни с ее дочерью. За все это время полковник не единожды побывал в Хансфорде. С мистером Дарси же компания встретилась только в церкви.

Приглашение было принято с безусловной благодарностью, и в назначенный час гости столпились на пороге гостиной леди Кэтрин. Ее милость приняла визитеров вполне благосклонно, но по всему было видно, что компания эта нынче не столь хороша, как в те дни, когда в целом доме больше не с кем было переброситься словечком. Фактически, в этот вечер ее занимали лишь племянники, и особенно мистер Дарси. Присутствия остальных она почти не замечала.

Встрече с соседями оказался рад, пожалуй, только полковник Фитцуильям. Любое новое лицо в стенах Розингса вызывало в нем оживление и невольный вздох облегчения; да к тому же этого джентльмена весьма заинтересовала подруга миссис Коллинз. Вот и сейчас он уселся рядом с ней и так живо заговорил о Кенте, Хертфордшире, дорогах и домах, книгах и музыке, что Элизабет, коли сложить все приятные минуты, испытанные ею в этой комнате, едва ли получала удовольствия больше, чем нынче. Разговор их журчал и искрился, вызывая недоумение у леди Кэтрин и какое-то тревожное внимание у мистера Дарси. Его взгляд столь часто возвращался в сторону этой пары, что ее милость, разделяя чувства племянника, но не имея такой же выдержки, вскоре открыто спросила:

– О чем это ты там говоришь, Фитцуильям? Что ты рассказываешь мисс Беннет? Я тоже хочу знать.

– Мы беседуем о музыке, мадам, – обреченно отчитался он.

– О музыке! Тогда, умоляю, говори погромче. Никакая другая тема не доставляет мне столько радости, как музыка. В целой Англии едва ли найдется человек, который относился бы к этому искусству столь же трепетно, как я. У меня, знаешь ли, природное чутье. Если бы меня обучили этому в свое время, я стала бы величайшим критиком. То же самое и Анна, если б не ее слабое здоровье. Я ни капли не сомневаюсь в том, что она играла бы прелестно!.. А как поживает Джорджиана, Дарси?

Джорджиана поживала превосходно.

– Как я рада об этом слышать! – ликовала леди Кэтрин. – Непременно передай ей от меня, что она не достигнет мастерства в музыке, если не будет упражняться каждый день.

– Уверяю вас, мадам, ей не нужен этот совет. Она играет постоянно.

– Тем лучше для нее. Ты ведь понимаешь, что в этом деле не бывает понятия «достаточно». В своем следующем письме я непременно ей скажу, что от занятий нельзя отлынивать ни под каким предлогом. Я часто говорю юным леди, что в музыке невозможно достичь совершенства без постоянной практики. Я уже несколько раз указывала мисс Беннет, что ее мастерство никогда не вырастет, если она не станет музицировать регулярно. Жаль, что у миссис Коллинз нет инструмента, но я всегда буду рада ей, и пусть она приходит в Розингс хоть каждый день и играет себе в комнате миссис Дженкинсон на здоровье. В той части дома она совершенно никому не помешает.

Мистер Дарси смутился дурным воспитанием тетки, но вслух ничего не сказал.

После того, как убрали кофейники, полковник напомнил Элизабет о ее обещании сыграть что-нибудь для него. Нисколько не смущаясь, девушка прошла к инструменту. Фитцуильям придвинул стул поближе. Леди Кэтрин, прослушав половину песни, обернулась к Дарси и привычно завела с ним беседу; однако тот вскоре отодвинулся в сторону, а потом и вовсе прошел ближе к фортепьяно, заняв то место, с которого ничто ему не мешало любоваться исполнителем во всей красе. Элизабет наблюдала за его маневрами и в первом же промежутке между номерами не преминула заметить с лукавой улыбкой:

– Неужели вы хотели меня напугать, мистер Дарси, вознамерившись неожиданно послушать меня? Не надейтесь на мое смущение. Хоть я и знаю, что ваша сестра играет превосходно, вряд ли это остановит меня. Мое собственное упрямство заставляет меня действовать наперекор мнению окружающих, а храбрость придает мне силы противиться попыткам меня смутить.

– Не стану заверять, будто вы ошибаетесь, потому что вы сами не верите в собственное предположение относительно моих коварных замыслов. Я имею удовольствие знать вас уже достаточно долго, чтобы понять, как забавляет вас иногда оглашение мнений, не принадлежащих вам лично.

Элизабет сердечно рассмеялась, услышав такие слова, и обернулась к полковнику Фитцуильяму.

– Ваш кузен сообщит вам интересные сведения о моем характере, и не исключено даже, что предупредит вас не верить ни единому слову, произнесенному мною. Видимо, в недобрый час познакомилась я с человеком, способным распознать мое истинное лицо, и под жестокой звездой свела нас судьба там, где я надеялась получить хоть каплю доверия, пользуясь расположением людей, со мной еще не знакомых. И правда, мистер Дарси, как невеликодушно с вашей стороны оглашать все мои недостатки, познанные вами еще в Хертфордшире. Более того, позвольте мне также заметить, что это просто легкомысленно с вашей стороны, ведь ваши упреки вынуждают меня отвечать вам тем же; а если я стану говорить, то, боюсь, ваши родственники будут шокированы, услышав, сколь много нелицеприятного о вас мне известно.

– Я вас тоже не боюсь, – парировал он с улыбкой.

– Умоляю, немедленно расскажите мне, что такого ужасного вы о нем знаете! – в нетерпении воскликнул полковник. – Мне страшно хочется знать, как ведет себя мой кузен среди посторонних.

– Ну что ж, тогда слушайте, но только знайте, я расскажу совершенно ужасные вещи. Первая наша встреча с ним состоялась в Хертфордшире, на балу, и об этом вы, скорее всего, знаете. И что, вы думаете, он там делал? Он танцевал только четыре раза! Мне не хотелось причинять вам боль, но, увы, это так. Он выходил лишь четыре раза, и это при том, что джентльменов явно не хватало. Мне доподлинно известно, что без партнера сидела не одна юная леди. Мистер Дарси, вы ведь не станете отрицать этот факт?

– В тот день я не знал ни одной леди за исключением тех, в компании которых пришел на этот злополучный бал.

– Вы правы. В бальном зале, разумеется, трудно быть представленным. Итак, полковник, что мне сыграть вам еще? Мои пальцы ждут вашего приказа.

– Возможно, – вставил мистер Дарси, – я повел бы себя лучше, если бы попытался сам искать новых знакомств; вот только у меня совершенно нет таланта в рекомендации самого себя незнакомцам.

– Станем ли мы спрашивать вашего кузена о причинах столь бедственного положения? – обратилась Элизабет к полковнику. – Спросим ли мы его, отчего человек такого ума и с таким образованием, давно уже узнавший свет, не умеет рекомендовать себя незнакомцам?

– Я и сам могу ответить на ваш вопрос, – отозвался мистер Фитцуильям. – Это происходит оттого, что он лишний раз не хочет себя утруждать.

– У меня на самом деле нет таланта, коим обладают многие другие. Я не могу свободно заговаривать с теми, кого вижу первый раз в жизни. Мне не удается поймать тон их разговора или предложить, безусловно, интересную тему.

– Мои пальцы, – подхватила Элизабет, – не порхают по клавишам так, как у многих других женщин. В них нет столько же силы или проворства. И игра моя далеко не безупречна. Но я всегда относила эти недостатки на собственный счет, потому что упражняться мне вечно недосуг. Но это вовсе не значит, будто я верю в то, что пальцы мои чем-то отличаются от тех, которые играют с более достойным прилежанием.

В ответ Дарси улыбнулся.

– Вы совершенно правы. Свое время вы используете гораздо лучше. Ни один из тех, кто имел честь услышать вас, не мог бы желать чего-то большего. Вот мы, например, никогда не играем при посторонних.

Мистера Дарси перебила леди Кэтрин, желавшая знать предмет их беседы немедленно. Элизабет, не заставляя себя уговаривать, быстро взяла новый аккорд. Леди Кэтрин, подойдя, наконец, к инструменту, облокотилась на крышку, выслушала несколько рулад, а потом отвернулась к Дарси.

– Мисс Беннет, безусловно, могла бы играть совсем недурно, если б только больше тренировалась и имела приличного учителя из Лондона. Она прелестно ставит руку, хотя вкусу ее еще далеко до того, что есть у Анны. Анна стала бы замечательной пианисткой, если бы здоровье позволило ей обучаться.

Элизабет подняла глаза на мистера Дарси, чтобы посмотреть, как тот воспримет похвалу кузине; но ни в этот момент, ни в какой-либо другой в глазах его не промелькнуло ничто даже отдаленно напоминавшее любовь. Вообще из всего его поведения по отношению к мисс де Бург Элизабет сделала весьма утешительный для мисс Бингли вывод: если б та была его родственницей, он с равным успехом предложил бы руку и сердце ей.

Леди Кэтрин продолжала извергать потоки критики по поводу игры мисс Беннет, изредка разбавляя их рекомендациями по упражнениям и развитию вкуса. Элизабет принимала наставления со всею воздержанностью, продиктованной ей хорошим воспитанием. По просьбе джентльменов она оставалась за инструментом до тех пор, пока к крыльцу не подали экипаж, доставивший гостей в дом пастора.

Глава 32

Следующее утро Элизабет встретила в одиночестве за письмом к Джейн, в то время как миссис Коллинз и Мария отправились по делам в соседнюю деревню. Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть – гостей вроде бы никто не ждал. Поскольку никакой экипаж не громыхал под окном, это не могла быть леди Кэтрин. Придя к такому заключению, Элизабет отложила в сторону наполовину законченное письмо, дабы избежать ненужных вопросов, подошла к двери и к крайнему своему удивлению обнаружила мистера Дарси, одного мистера Дарси, который, воспользовавшись немым ее замешательством, прошел прямиком в комнату.

Похоже, он тоже немало удивился, застав мисс Беннет одну, и поэтому извинился за вмешательство, добавив, что надеялся застать всех леди дома.

Они сели в кресла; и после того, как Элизабет задала все приличествующие вопросы о домочадцах в Розингсе, возникла неловкая пауза, грозившая перерасти в полное молчание. Следовало немедленно спасать ситуацию; и в этой панической спешке барышня не нашла ничего другого, кроме того, чтобы вспомнить, когда они встречались в Хертфордшире в последний раз, и удовлетворить собственное любопытство, выслушав его комментарии относительно бегства друга из Незерфилда.

– Как неожиданно все вы покинули в ноябре Незерфилд, мистер Дарси! То-то, должно быть, удивился мистер Бингли, увидев вас рядом на следующий же день; ведь, если я верно припоминаю, он отправился в Лондон накануне вашего отъезда. Надеюсь, вы покинули мистера Бингли и его сестер, когда те были в добром здравии?

– Совершенно верно, спасибо.

Элизабет смекнула, что другого ответа из собеседника не вытянешь, поэтому после коротко паузы пошла в обходной маневр.

– Если я правильно поняла, мистер Бингли не имеет более желания возвращаться в покинутый Незерфилд?

– Ни разу не слышал, чтобы он такое говорил; но, вполне вероятно, в будущем он едва ли сможет проводить там столько же времени, как и в прошлом году. У него много друзей; да и сам мистер Бингли вошел сейчас в тот возраст, когда количество знакомых и обязательств перед ними неуклонно растет.

– Если он намерен лишь изредка наведываться в Незерфилд, для соседей его было бы лучше, если б он полностью отказался от этой усадьбы; ведь тогда в этом месте могла бы поселиться какая-нибудь семья. Но, вероятно, мистер Бингли брал этот дом, меньше всего учитывая желания соседей, и поэтому с нашей стороны было бы неразумно надеяться, что принципы его вдруг нынче изменятся.

– Я нисколько не удивлюсь, – заметил мистер Дарси, – если Бингли откажется от этого дома, как только объявится подходящий покупатель.

Элизабет промолчала. Она опасалась продолжать разговор о его друге и, не найдя больше ни одной достойной темы, предоставила эти заботы своему собеседнику. Приняв намек, тот вскоре заговорил:

– Этот дом кажется вполне удобным. Сдается мне, леди Кэтрин изрядно над ним потрудилась, прежде чем мистер Коллинз впервые объявился в Хансфорде.

– Совершенно с вами согласна. Щедрость ее безгранична. Но трудно даже вообразить человека более благодарного, чем мистер Коллинз.

– Похоже, мистеру Коллинзу очень повезло с женой.

– Воистину. Друзья его вполне могут возрадоваться, что наперсник их повстречался с разумной девушкой (коих, кстати, не так уж и много), согласившейся выйти за него замуж и сделавшей его счастливым. Моя подруга обладает весьма тонким пониманием, хотя я вовсе и не уверена в том, что замужество ее стало одним из тех поступков, которые я считаю мудрыми. Однако Шарлотта кажется вполне довольной, да и в финансовом отношении она едва ли могла пожелать чего-то большего.

– Должно быть, она была очень рада поселиться в относительной близости от родных и друзей.

– Вы называете это относительной близостью? Да здесь же добрых пятьдесят миль!

– Но что такое пятьдесят миль по хорошей дороге? Чуть больше, чем полдня путешествия. Да, это действительно относительно близко.

– Никогда не стала бы причислять расстояния к списку положительных доводов для брака, – заметила Элизабет. – Мне очень трудно согласиться с вами в том, что миссис Коллинз живет рядом с родными.

– Это лишь доказывает вашу собственную привязанность к Хертфордширу. Все то, с чем не граничит поместье Лонгбурн, я полагаю, вы считаете дальними далями.

Произнося это, он едва уловимо улыбнулся, и Элизабет, приняв это как намек на Джейн и Незерфилд, вспыхнула, ответив молодому человеку следующее:

– Я вовсе не имею в виду, что женщине желательно обосновываться рядом с семьей. «Далеко» и «близко» – понятия весьма относительные, и зависят они от целого ряда обстоятельств. Там, где денег достаточно для того, чтобы не считаться с дорожными расходами, расстояния не имеют значения. Но в нашем случае мы имеем дело с совершено иным положением. У мистера и миссис Коллинз вполне приличный доход, но он все же не тот, чтобы можно было свободно отправляться в путешествия по первой же прихоти. Я убеждена в том, что моя подруга не стала бы считать дом расположенным близко к родительскому, даже если бы эти пятьдесят миль сократились на половину.

Мистер Дарси подался в своем кресле немного вперед.

– Но у вас нет права на такую уж сильную привязанность к определенному месту. Вы не можете вечно жить в Лонгбурне.

Элизабет выглядела озадаченной. Джентльмен почувствовал перемену в ее настроении, поэтому откинулся на спинку, взял со стола газету и, глянув поверх нее, ледяным тоном произнес:

– Вам нравится Кент?

Краткий вопрос встретил не менее краткий ответ, и таким образом они оба обсуждали здешние места до тех пор, пока на пороге не появились Шарлотта и Мария, только что вернувшиеся с прогулки. Разговор тет-а-тет, который они застали, немало их удивил. Мистер Дарси снова извинился за нежданное свое появление и, просидев еще несколько минут в почти полном молчании, встал, раскланялся и удалился.

– Что бы все это значило? – озадаченно пробормотала Шарлотта, как только за гостем закрылась дверь. – Дорогая моя Элиза, он, наверняка, влюблен в тебя, ведь иначе мистер Дарси ни за что не осмелился бы вот так запросто к нам заглянуть.

Но когда Элизабет поведала подруге о той гнетущей тишине, что по большей части царила между ними, тут даже Шарлотта вынужденно призналась, что на любовь это действительно не очень-то похоже. В результате многочисленных правдоподобных и не очень правдоподобных предположений девушки сошлись на том, что мистер Дарси просто не знал, чем себя занять, и причина эта для нынешнего времени года прозвучала вполне убедительно. Всякие забавы на воздухе давно уже были позабыты. В стенах поместья его ждала леди Кэтрин, книги и бильярдный стол; но ни один мужчина не может долго находиться в застенках; а в близости дома пастора, в очаровании здешнего парка и приветливости семейства Коллинзов оба кузена находили массу удовольствия, и поэтому стали наведываться в Хансфорд почти каждый день. Они появлялись здесь в разные утренние часы, иногда вместе, иногда врозь, а то и вовсе в сопровождении тетки. Никто не сомневался в том, что визиты полковника Фитцуильяма вызваны симпатией к здешней компании, что, разумеется, не могло не повысить его популярность; и Элизабет, находясь в приятном обществе и ловя его полные обожания взгляды, с удовольствием вспоминала прежнего своего фаворита Джорджа Уикема; и, хотя по сравнению с ним в манерах полковника было куда как меньше подкупающей мягкости, по уму он явно мог обставить соперника.

Причины, по которым в Хансфорд зачастил мистер Дарси, оказались не столь очевидными. Едва ли в основе его визитов лежала тяга к компании, потому что он вполне мог позволить себе просидеть в стороне ото всех минут десять, так и не раскрыв рта, а когда все же начинал говорить, то делал это скорее по принуждению, нежели чем по доброй воле, – дань приличиям, и никак не удовольствие. Он редко выглядел бодрым и оживленным. Миссис Коллинз так и не сумела составить четкое о нем представление. Полковник Фитцуильям, время от времени громогласно хохоча над несуразностью кузена, лишь подчеркивал и без того разительный контраст между ними. Шарлотте хотелось верить, будто хандра молодого человека является следствием несчастной любви, предмет которой – ее подруга Элиза, и поэтому она всерьез решила докопаться до истины. Она не сводила с него испытующего взгляда в каждый свой визит в Розингс и в каждый его приход в Хансфорд, но сие упражнение на внимательность ожидаемых плодов не явило. Разумеется, он подолгу рассматривал ее подругу, но значение его взглядов оставалось весьма спорным. Мистер Дарси смотрел открыто и пристально; и, хотя миссис Коллинз постоянно задавалась вопросом, была ли в этих взглядах любовь, чаще она приходила к заключению, что, кроме рассеянности, ничего за ними не стоит.

Раз или два она высказывала Элизабет собственные предположения относительно его чувств, но подруга лишь смеялась над нелепостью этих мыслей; и миссис Коллинз, считая преждевременным настаивать на своем мнении, дабы не возбудить надежды, имевшие вполне реальные шансы закончится совершенно ничем, молчала, но продолжала пребывать в уверенности, что рано или поздно неприязнь покинет сердце подруги, если только та, конечно, решит, что нет ничего невозможного.

В заботах о счастье Элизабет Шарлотта время от времени грезила ее свадьбой с полковником Фитцуильямом. Вне всяких сомнений, этот офицер был выше всех похвал, и, безусловно, он был неравнодушен к мисс Беннет, а его положение в обществе служило гарантом прочно стоящей на ногах семьи; но в то же время на другой чаше весов стоял мистер Дарси, покровительствовавший церкви, а кузен его ничем подобным не прославился.

Глава 33

Элизабет не раз встречала мистера Дарси в парке во время бесцельных своих прогулок и в том, что его занесло туда, где бывает только она, усматривала лишь злой рок. Дабы обмануть злодейку-судьбу, она пошла на хитрость и решила предупредить молодого человека о том, что именно эта дорожка является самой ее любимой среди великого множества троп, в изобилии проложенных в более ухоженной части парка. Кто бы мог подумать, что, несмотря на такие ухищрения, вскоре состоится вторая их встреча! Но так оно и случилось, и, более того, за ней последовала третья. Элизабет даже подумывала о каре Господней и злых проделках случая, расшалившегося, как капризное дитя, потому что ничто, кроме подобных причин, не могло принести в эти пустынные рощи мистера Дарси. Сказать друг другу им было нечего, за сухими приветствиями следовали неловкие паузы, и мисс Беннет, не в силах выдерживать молчание, наскоро прощалась и торопилась к дому. Вот лишь несчастье – мистер Дарси всегда считал своим долгом окликнуть знакомую и поспешить рядом с нею. Многословным он не был никогда, да и она не затрудняла себя ни разговорами, ни вниманием к его словам. Только в третью встречу ее поразила мысль о том, что мистер Дарси задает определенно странные, не связанные друг с другом вопросы о ее пребывании в Хансфорде, о любви к уединенным прогулкам и ее впечатлениях относительно семейной жизни четы Коллинзов. Обсуждая же Розингс и ее неприятие домашних устоев де Бург, он решительно заверял попутчицу в том, что, доведись ей снова приехать в Кент, она непременно остановится и там тоже. Мистер Дарси прямо-таки недвусмысленно намекал на этот странный визит, и барышня терялась в догадках. Имел ли он в виду полковника Фитцуильяма? Она полагала, что если спутник ее и имеет хоть что-нибудь в виду, то это что-нибудь, на которое он так настойчиво ссылается, непременно должно случиться еще в этом сезоне. Непонятные его намеки выбивали Элизабет из колеи, поэтому теперь, оказавшись у низкой калитки напротив дома священника, она радовалась как никогда.

Однажды, отчаянно шурша прошлогодними листьями и в третий раз перечитывая последнее письмо Джейн, особенно те его абзацы, из которых явствовало, что писались они в дурном настроении, Элизабет, вместо того чтобы по привычке неожиданно натолкнуться на мистера Дарси, в тихом своем перелеске встретила полковника Фитцуильяма, очевидно, поджидавшего ее. Немедленно спрятав письмо в рукав, и набросив на лицо улыбку, мисс Беннет изумленно воскликнула:

– Вот уж не знала я раньше, что вам нравится гулять по этой тропинке!

– Я просто бродил по парку, как делаю это каждый год, чтобы потом завершить свой обход у Коллинзов. А вы собираетесь идти еще дальше?

– Нет, собственно говоря. Обычно я поворачиваю уже через пару шагов.

Сказав это, она тут же свернула обратно, и к дому они побрели уже вместе.

– Вы точно покидаете Кент в субботу? – поинтересовалась Элизабет.

– Да, если Дарси снова не отложит отъезд. Хотя я всецело к его услугам. Он занимается делами только себе в удовольствие.

– И даже если дела его не радуют, он, по крайней мере, наслаждается возможностью выбора. Я не встречала еще человека, более самозабвенно любящего делать только то, что ему приятно, чем мистер Дарси.

– Он действительно любит поступать по-своему, – вторил ей полковник Фитцуильям. – Но разве все мы в этом не похожи на него? Здесь все дело просто в том, что у него для этого больше средств, чем у остальных, – он богат, а многие вокруг бедны. Я знаю, о чем говорю. Младший сын, видите ли, с детства приучается к покорности и самопожертвованию.

– Сдается мне, что младший сын графа едва ли знаком и с тем, и с другим лишением. А вообще, говоря более серьезно, что вы знаете о покорности и самопожертвовании? Когда у вас не было достаточно денег, чтобы поехать, куда вздумается, или купить себе то, что заблагорассудится?

– Все это мелкие невзгоды, хотя, наверное, мне и грех жаловаться на нехватку денег. Но что касается вещей более значимых, то здесь мне денег может и не хватить. Младшие сыновья не могут жениться по велению собственного сердца.

– Если только сердце не указывает им на женщину с состоянием, что случается не так уж и редко.

– Наша привычка к достатку делает нас слишком зависимыми, и среди моих собратьев по несчастью едва ли часто повстречаешься с тем, кто готов презреть деньги ради любви.

– Неужели вы все это говорите специально для меня? – словно сраженная ударом молнии, остановилась Элизабет и, покраснев от собственной догадки, поспешила добавить: – Умоляю, скажите же мне, сколько обычно ст(ит младший сын графа? Если только старший брат не болен, я думаю, вы не станете требовать больше пятидесяти тысяч фунтов.

Он ответил ей в том же игривом духе, и на этом предмет оставили в покое. Для того, чтобы прервать молчание, которое, как Элизабет опасалась, могло оскорбить его после всего, что было сказано, она вскоре заговорила снова.

– Как я понимаю, кузен взял вас с собой только для того, чтобы в его распоряжении постоянно кто-то был. Странно, отчего он не женится, чтобы обеспечить себе это преимущество навечно. Хотя, возможно, сейчас для этой роли вполне годится его сестра; и, коль она находится исключительно под его опекой, он может поступать с ней так, как ему только взбредет на ум.

– Нет, – возразил полковник, – это преимущество он вынужден делить со мной. Я вместе с ним числюсь в опекунах мисс Дарси.

– Неужели? Ах, не томите, расскажите мне поскорее, как вы справляетесь со своей ролью? Ваша подопечная доставляет вам много хлопот? С юными леди ее возраста порой бывает очень трудно сладить, а если в ней к тому же живет истинный дух Дарси, она, наверняка, поступает только по-своему.

Мисс Беннет задавала эти вопросы и в то же время ловила на себе пристальный взгляд сэра Фитцуильяма; и после того, как он немедленно поинтересовался, отчего ей кажется, будто с мисс Дарси не так-то легко ужиться, Элизабет поняла, что так или иначе подобралась слишком близко к истине, поэтому с ответом она не лукавила.

– Вам не следует меня бояться. О ней я никогда ничего плохого не слышала, и, более того, считаю ее одним из самых сговорчивых созданий в мире. Некоторые мои приятельницы, знакомые с мисс Дарси, а именно, мисс Бингли и миссис Херст, просто без ума от нее. Мне кажется, вы говорили, будто знакомы с ними.

– Да, совсем немного. Их брат весьма приятный джентльмен. Он в большой дружбе с Дарси.

– О да! – скривила губы Элизабет. – Мистер Дарси безгранично добр к мистеру Бингли и чудовищно много о нем заботится.

– Заботится! Я действительно согласен с вами в том, что он заботится, но только там, где заботы его жизненно необходимы. Когда мы ехали нынче в Розингс, из разговора с кузеном я понял, что этот Бингли многим ему обязан. Впрочем, я вынужден извиниться, ведь Дарси не упоминал имен, так что все это лишь мои собственные умозаключения.

– Что вы хотите этим сказать?

– Это такого рода обстоятельство, которое Дарси, я уверен, не хотел бы придавать широкой огласке, потому что, если бы слух дошел до ушей самой леди, положение создалось бы крайне неприятное.

– Вы можете на меня положиться – я буду молчать как рыба.

– Но помните же о том, что у меня нет веских причин полагать, будто речь шла именно о Бингли. А сказал мне Дарси буквально следующее: он спас недавно своего друга от очень невыгодного и нежелательного брака, хотя он и не упоминал, конечно, ни имен, ни подробностей. Поэтому, зная немного Бингли, я и предположил, что это вполне мог быть он, тем более что все лето, как я слышал, они провели вместе.

– А мистер Дарси ничего не упомянул о причинах, которые его вынудили вмешаться в это дело?

– Как я понял, он имел какие-то сильные аргументы против той девушки.

– К какому же искусству он прибег, чтобы разлучить двух влюбленных?

– Об этом он мне не рассказывал, – улыбнулся в ответ Фитцуильям. – Он сказал мне лишь то, что теперь знаете и вы.

Элизабет шла вперед молча, но сердце ее разрывалось от горечи. Понаблюдав за спутницей немного со стороны, Фитцуильям поинтересовался, о чем она так задумалась.

– Я размышляю над тем, что вы мне рассказали. Поведение вашего кузена не согласуется с моими представлениями о порядочности. Кто выбрал его на роль судьи?

– А вы, как я посмотрю, склонны считать его участие вмешательством?

– Я просто не понимаю, по какому праву мистер Дарси распорядился судьбой своего друга и почему по собственному только суждению он взял на себя смелость ли, дерзость ли – решайте сами – определить, где его друг найдет свое счастье, и даже наставить его на этот путь. Однако, – спохватившись, добавила она, – коль скоро мы не знаем подробностей, мы не вправе его обвинять. Нельзя же и правда, предположить, будто роль его в этом случае только ужасна.

– Вполне разумное предположение, но, даже если оно и верно, ставки Дарси все же резко падают.

Слова эти произносились в шутку, но Элизабет так живо представила перед собой портрет мистера Дарси, что ее потрясла справедливость и логичность всех самых ужасных подозрений на его счет; и поэтому, резко сменив тему, она заговорила о пустяках, и вскоре оба подошли к калитке дома. Там, закрывшись в своей спальне сразу после ухода гостя, мисс Беннет могла спокойно обдумать все то, что ей удалось сегодня узнать. Совершенно невозможно, чтобы Дарси имел в виду кого-то другого, а не близких и дорогих ей людей. Вряд ли можно было найти второго такого джентльмена, на которого бы он имел столь безграничное влияние. В том, что он спит и видит, как бы разлучить мистера Бингли и Джейн, Элизабет ни секунды не сомневалась; но все же основную долю коварства она все это время приписывала мисс Бингли. И если только Дарси не стал жертвой собственного тщеславия, то именно он был причиной, он, с его гордыней и капризами, был причиной всех тех страданий, через которые прошла Джейн и от которых, вероятно, она терзается и по сию пору. Он убил всякую надежду на счастье, что родилась в этом преданном, самом щедром сердце на свете; и теперь никто не мог с уверенностью сказать, как долго еще будут прорастать семена зла, брошенные безжалостной его рукой.

«Он имел какие-то сильные аргументы против той девушки», – сказал полковник. Главный из них, наверняка, тот, что один ее дядя служит адвокатом, а второй имеет свое дело в Лондоне. «Против самой Джейн он не мог иметь ничего! – в сердцах воскликнула Лиззи. – В ней нет ничего такого, что не может не вызывать восхищения. Она само очарование и доброта! У нее блестящий ум и пленительные манеры. Против папы, который, хотя и не без странностей, но во многом даст фору самому мистеру Дарси, ему тоже нечего возразить. Я уже не говорю о том уважении, которым он пользуется в округе и до которого так далеко этому нахалу!» При мысли о собственной матери, правда, пыл ее несколько поутих, но даже здесь Элизабет полагала, что у мистера Дарси едва ли могла возникнуть к ней неприязнь, потому что гордость его пострадала бы скорее от недостатка связей его друга, чем от его недостатка ума. В итоге она пришла к заключению, что черное свое дело он совершил частично от гордыни, а частично из желания удержать рядом мистера Бингли ради собственной сестры.

За волнением и слезами к Элизабет не замедлила явиться головная боль, которая к вечеру разрослась настолько, что, учитывая нежелание видеть мистера Дарси, она решила не ходить нынче в Розингс, куда Коллинзы были приглашены на чай. Миссис Коллинз, убедившись в том, что подруге ее действительно нехорошо, не стала ту уговаривать и, кроме того, всеми силами попыталась смягчить напор со стороны мужа, который, увы, все же был неизбежен. Однако к чести мистера Коллинза следует заметить, что на этот раз он ограничился лишь мрачным пророчеством того, как не понравится такая вольность леди Кэтрин.

Глава 34

Когда они ушли, Элизабет, словно из желания еще больше разжечь вражду с мистером Дарси, заняла себя ни чем иным, как перечитыванием всех писем от Джейн, полученных ею с тех пор, как она оставила Лонгбурн. В строках сестры не было ни жалоб, ни описаний страданий в прошлом, ни повести о печалях нынешних. Но в каждой ее весточке ощутимо больно не хватало той приветливости и легкости, что определяли стиль Джейн раньше, и Элизабет понимала, что былая ее безмятежность теперь скрыта от людей тяжелыми грозовыми тучами. Барышня вчитывалась в каждое слово, что исподволь сообщало ей о боли, с таким вниманием, которого эти письма едва ли удостаивались при первом прочтении. Постыдное смакование мистером Дарси несчастья, причиной которого стал он сам, сделало сострадание Элизабет тяжелой доле сестры еще острее. Большим утешением для нее была мысль о том, что визит его в Розингс должен закончиться уже послезавтра, и еще б(льшим то, что почти через две недели она снова увидит Джейн и всеми своими силами, что дает ей любовь к сестре, постарается излечить ее раненную душу.

Думать об отъезде мистера Дарси из Кента без того, чтобы не вспоминать, что вместе с ним Розингс покинет и его кузен, Элизабет не могла; однако полковник Фитцуильям, оставаясь милым, как всегда, вполне ясно дал ей понять, что планов своих о счастье с ней никак не связывает, а потому у самой Элизабет не было причин грустить о разлуке со своим новым знакомым.

Она сидела, глубоко задумавшись, когда неожиданно прозвенел дверной колокольчик; и сердце ее встрепенулось при мысли, что это может быть только полковник, который однажды уже заходил в Хансфорд поздно вечером и теперь вполне мог появиться здесь снова, чтобы справиться о здоровье мисс Беннет. Впрочем, догадка эта вскоре рухнула, а сердце ее больно заныло, когда к ее страшному удивлению на пороге гостиной показался сам мистер Дарси. Он казался чем-то смущенным, и потому как-то суетливо начал расспросы о ее недомогании, заодно оправдывая свое появление здесь тем, будто надеялся услышать, что барышне стало лучше. Элизабет отвечала гостю с холодной любезностью. Он присел на пару минут, а потом, встав со своего стула, начал нервно вышагивать по комнате. Девушку это удивило, но она все же не проронила ни слова. После молчания, длившегося несколько минут, он приблизился к ней и горячо, оживленно заговорил:

– Тщетно я боролся с собой. Теперь ничто уже не поможет. Мне более не сдержать своих чувств. Вы должны позволить мне рассказать, как пылко и страстно я в вас влюблен!

Трудно передать словами, какое изумление вызвало это заявление у Элизабет. Она вздрогнула, вспыхнула, смутилась, открыла рот, но промолчала. Реакцию ее мистер Дарси воспринял как одобрение, и потому немедленно вслед за этим последовала искренняя и страстная его исповедь о том, как долго и как сильно любит он эту девушку. Его речь лилась плавно и уверенно, но за повестью о сердечных его муках он вынужден был коснуться темы более приземленной, и здесь красноречием его завладела скорее гордость, чем любовь. В словах звучало осознание собственного превосходства и низкого ее положения. Мистер Дарси упомянул и о семейных препятствиях, неизбежно встающих на пути серьезных намерений, чем неосознанно обидел Элизабет еще сильнее.

Но, несмотря на всю свою глубокую неприязнь к молодому человеку, она не могла не проникнуться благодарностью к мужчине, в котором разбудила невиданную бурю страстей; и, хотя намерения ее эта исповедь ничуть не изменила, она даже немного пожалела мистера Дарси, потому что удар, который он должен был получить, несомненно, ранил бы его в самое сердце. Впрочем, обстоятельная его речь с каждой минутой подкрепляла ее решимость сопротивляться, а потому очень скоро всякая жалость к молодому человеку потонула в бездонном омуте ее гнева. Медленно, но верно закипая, Элизабет из последних сил старалась держать себя в руках. Мистер Дарси закончил свой монолог описанием страсти, которую, несмотря на отчаянные и многочисленные попытки, он так и не смог усмирить. В завершение он выразил горячую надежду на то, что страдания его увенчаются согласием мисс Беннет принять его руку и сердце. Когда он это произнес, Элизабет без труда заметила, что в нем нет и тени сомнения относительно ее ответа. Он лишь говорил о мрачных своих предчувствиях и волнении, но лицо его при этом продолжало светиться радостью триумфатора, предвкушающего близкую победу. Данное обстоятельство едва ли сыграло ему на руку; и, когда он замолчал, Элизабет, раскрасневшись, встала.

– В таких случаях, как этот, – заявила она, – принято, как я полагаю, выражать личную глубокую признательность за оглашенные страстные чувства, невзирая на то, что ответ другой стороны может быть так неравен по страсти. Вполне естественно, что кто-то должен испытывать благодарность; и если бы лично я могла похвастаться теперь этим чувством, то, наверняка, не стала бы томить вас ожиданием услышать «спасибо». Но я не могу. Я никогда не ставила себе цели добиться вашего расположения, да и вы сами прониклись ко мне привязанностью ценою многих и долгих мучений. Мне претит причинять кому-либо боль, однако я искренне надеюсь, что она не продлится долго. То чувство неприятия вас, что родилось во мне задолго до вашей сегодняшней исповеди, едва ли хоть сколь-нибудь существенно изменится после страстного вашего объяснения.

Мистер Дарси, который стоял, облокотившись на камин, и пожирал ее взглядом, ловил каждое слово с обидой, по силе ничуть не меньшей, чем собственное его удивление. Лицо его стало бледным от гнева, и каждой своей клеткой он отказывался поверить услышанному. Он видимо боролся с собственными чувствами и не открыл рта до тех пор, пока окончательно не убедился в том, что все это ему не почудилось. Затянувшаяся пауза леденила кровь Элизабет. Наконец зазвучал его глухой, подавленный от волнения голос, пытавшийся казаться спокойным.

– И это тот ответ, на который я так рассчитывал! Позвольте мне лишь узнать, отчего, отчего так мало вы прилагали усилий к тому, чтобы быть любезной, сообщая мне свой отказ? Впрочем, теперь это уже неважно.

– Я также могла бы спросить, почему вы так намеренно меня оскорбляли, говоря о том, что полюбили меня против воли, против разума и против принципов? Не является ли это достаточным оправданием нелюбезности, если таковую вы и усмотрели в моих словах? Впрочем, помимо этого пустяка, у меня есть и более серьезные нарекания в ваш адрес, и вам о них прекрасно известно. Будь сердце мое к вам холодно, будь безразлично или даже благосклонно, как смели вы надеяться на то, что есть на свете сила достаточная, чтобы заставить меня принять руку человека, разрушившего, возможно, навечно счастье самой любимой и любящей сестры в этом мире?

Когда Элизабет произнесла это, цвет лица мистера Дарси изменился, но смущение его быстро прошло, и он не сделал ни малейшей попытки к тому, чтобы прервать барышню, которая тем временем продолжала:

– У меня есть все мыслимые и немыслимые причины, чтобы думать о вас плохо. Нет и не может быть обстоятельств, сумеющих оправдать вашу несправедливость и бессердечность в том самом деле. Вы не смеете, вы не можете отрицать, что стали главным, если только не единственным орудием их разлуки. Вы, и только вы, одного выставили на публичное порицание за капризность и легкомыслие, а другую на осмеяние светом за так и не сбывшиеся надежды, ввергнув тем самым обоих в самую глубокую пучину боли.

Она остановилась, чтобы перевести дыхание, и тут же заметила, что ни один мускул на его лице не дрогнул от раскаяния и, даже напротив, он смотрел на нее с выражением спокойным и недоверчивым.

– Неужели вы отрицаете свою роль в этом деле? – затаив дыхание, спросила Элизабет.

С невозмутимым видом мистер Дарси ответил:

– У меня нет, ни малейшего намерения отрицать, что я сделал все от меня зависевшее, чтобы разлучить своего друга с вашей сестрой, и то, что даже сейчас я несказанно рад своему успеху. По отношению к нему я поступил куда как добрее, чем по отношению к себе.

Мисс Беннет презрела это любезное замечание, но смысл его не мог ускользнуть от нее, равно как не мог ее успокоить.

– Но не только на этих событиях зиждется мое презрение к вам, – продолжала она. – Задолго до того, как разыгралась эта драма, я составила себе о вас вполне твердое мнение. Завеса с истинного вашего лица была сдернута, когда несколько месяцев назад я услышала страшную повесть мистера Уикема. Чем теперь вы сможете мне возразить? Какой немыслимой дружбой оправдаете вы свое злодеяние? Каким неверным толкованием объясните вы тот позор?

– Вы принимаете самое деятельное участие в судьбе этого джентльмена, – уже менее спокойно заметил мистер Дарси, все больше бледнея от гнева.

– Но кто из тех, что посвящены в его тяжкую участь, не может проникнуться состраданием?

– Тяжкую участь! – с презрением воскликнул молодой человек. – Вот уж воистину доля его тяжела!

– Теперь о вашей роли в этом деле. Вы ввергли его в нынешнюю бедность. Сравнительную бедность, конечно. Вы отняли те преимущества, что полагались ему по праву, и вы это прекрасно знаете. Вы украли лучшие годы его жизни, лишив независимости, полагавшейся ему по рождению и заслугам. Вы, и только вы сделали все это! И после этого вы смеете издеваться и насмехаться над его несчастьем!

– Так вот, значит, какое у вас обо мне представление! – гневно вспылил он, шагнув в ее сторону. – Вот что вы обо мне думаете! Благодарю вас, что изложили мне все столь полно. Мои грехи, судя по вашим словам, достойны самых страшных наказаний. Но, возможно, – вдруг добавил он, резко остановившись и повернувшись к ней, – их можно было бы пересмотреть, кабы не ваша гордость, уязвленная тем, что я упомянул о собственных сомнениях в принятии весьма серьезного решения. Горькие ваши обвинения могли бы быть забыты, слукавь я в своем признании, обмани я вас относительно присутствия в моем сердце слепой и безраздельной страсти, не позволявшей мне усомниться в выборе ни на секунду. За честность я получил отвращение. Но даже сейчас я не стыжусь своих прежних сомнений. Они были лишь естественны и справедливы. Неужто вы, и впрямь могли бы полагать, что простота ваших связей может служить мне стимулом? Мог ли я радоваться тому, что породнюсь с людьми, много ниже стоящими меня в обществе?

Гнев Элизабет нарастал, отзываясь в висках стуком копыт взбешенной пары лошадей. Призвав на помощь все свои силы, она постаралась говорить как можно спокойней.

– Вы ошибаетесь, мистер Дарси, если полагаете, будто форма вашего признания смертельно меня оскорбила, а не дала лишний повод к отказу просто вследствие того, что вы не старались вести себя так, как это подобает джентльмену.

Она видела, как при этих словах он вздрогнул; но, поскольку молодой человек так ничего и не возразил, мисс Беннет продолжала:

– Но какой бы способ оглашения своего предложения вы ни избрали, у вас не было ни единого шанса получить мое согласие.

И снова страшное его удивление, молчание, смертельно усталый взгляд.

– С первого же дня, с первого момента нашего знакомства манеры ваши, полные надменности, ваше презрение, черствость к другим были так велики, что составили львиную долю нынешнего моего мнения о вас; они стали фундаментом, на котором быстро выросло гранитное, железное и непоколебимое отвращение. Я не знала вас еще и месяца, когда была уже уверена в том, что вы последний в этом мире мужчина, за которого я соглашусь выйти замуж.

– Вы достаточно уже сказали, мадам. Я вполне понимаю ваши чувства, и теперь мне остается лишь устыдиться моих. Простите меня за то, что отнял у вас столько времени, и примите мои лучшие пожелания счастья и здравия.

С этими словами он быстро покинул комнату, и в следующее мгновение она уже слышала его беглые шаги на лестнице и хлопок входной двери.

Смятение ума заставило Элизабет тяжело упасть в кресло и горько проплакать в нем долгих полчаса. Изумление ее, когда она вспоминала о том, что только что случилось, усиливалось с каждой новой минутой. Время сделало невероятным то, что менее часа назад вызывало шквал страстей, гром и бешеные молнии. Она получила предложение от самого мистера Дарси! Он влюблен в нее вот уже несколько месяцев. Он так ее любит, что готов жениться, несмотря на все препятствия, заставившие его принять самое деятельной участие в разлуке мистера Бингли с ее же родной сестрой; препятствия, которые оставались неизменными, когда речь шла о членах одной и той же семьи! Все это казалось невероятным. Элизабет, разумеется, льстило, что именно она разбудила такую любовь; но гордыня мистера Дарси, всепоглощающая его гордыня, бесстыдное подтверждение собственных злодеяний, направленных против Джейн, непростительная манера упоминания страданий мистера Уикема, жестокость, которую он не пытался отрицать, – все это уже через несколько минут потопило тот робкий проблеск сочувствия к отвергнутому влюбленному, что вспыхнул на мгновение в ее сердце.

Элизабет долго сидела в кресле, погрузившись в невеселые свои думы, пока под окном не послышался шум экипажа леди Кэтрин. Заметив его приближение, она поспешила к себе в комнату.

Глава 35

На следующее утро Элизабет проснулась с теми же мыслями в голове, что не давали ей покоя, когда глаза ее закрывались накануне вечером. Она все еще не отошла от удивления по поводу тех странных событий, что взбудоражили ее прошлым днем, и не могла думать больше ни о чем. Все валилось у нее из рук, а потому вскоре после завтрака она решила, что в таком состоянии разумней всего будет прогуляться на свежем воздухе. Элизабет прямиком направилась к излюбленному своему уголку парка, как вдруг остановилась посреди дороги, неожиданно вспомнив о том, что мистер Дарси тоже иногда там бывает, и поэтому, вместо того чтобы углубиться в рощу, она свернула на аллею, уводившую прочь от главной дороги. Парковая ограда все еще шла по правую сторону, но вскоре закончилась небольшой калиткой. Два или три раза повторив свой путь, Элизабет, искушаемая прекрасным утром, все же остановилась перед воротами и заглянула в парк. За те пять недель, что она провела уже в Кенте, облик его неузнаваемо изменился, и с каждым новым днем зелени на нежных и тонких ветках все прибывало. Элизабет собралась было снова повернуть обратно, когда неожиданно в перелеске, граничившем с парком, заметила фигуру джентльмена, мелькнувшую сквозь буйство кустарников и деревцев. Мужчина решительно приближался; и, испугавшись, что это может быть только мистер Дарси, она немедленно отвернулась и торопливо зашагала прочь. Однако шаг незнакомца оказался гораздо шире ее собственного, и вскоре он заметил барышню, прибавил ходу и окликнул ее по имени. Элизабет, свернувшая уже в сторону, услышала этот голос, принадлежавший, несомненно, мистеру Дарси, и против собственного желания снова направилась к калитке. Тот ее уже поджидал и протянул ей письмо, которое она инстинктивно взяла, после чего он надменно произнес:

– Я уже давно гуляю по лесу в надежде встретиться с вами. Вы окажете мне честь, прочтя это письмо?

С легким поклоном он быстро отвернулся, зашагал в сторону рощи и скоро исчез из виду.

Не ожидая от чтения особого удовольствия, но все же снедаемая сильнейшим любопытством, Элизабет вскрыла письмо и, к огромному своему удивлению, достала из конверта два листа писчей бумаги, испещренные мелким убористым почерком. Продолжая свой путь вдоль аллеи, мисс Беннет начала читать. В самом верху листа стояло «Восемь часов этого утра, Розингс».

«Не смущайтесь, мадам, приступая к моему письму: в нем нет повтора тех чувств и предложений, что вызвали в вас так много отвращения накануне. Я пишу вам безо всякого желания продлить страдание и гнев и не обманываю себя, питая бесплодные надежды на наше с вами счастье рядом друг с другом. Сказанное обоими вчера забудется, боюсь, нескоро. Сама попытка сесть за это письмо, с точки зрения благоразумия, должна была быть отвергнута и оставлена, если бы не моя совесть, которая требует, чтобы строки, лежащие перед вами, были написаны и прочитаны. А посему простите мне вольность настаивать на вашем внимании. От вашего сердца я пощады не жду, но взываю к справедливости и доле сочувствия.

Два обвинения разного свойства и уж совершенно различной тяжести швырнули вы мне вчера в лицо. Первое относилось к моей роли в разлуке (давайте ненадолго оставим в стороне наши с вами чувства!) мистера Бингли с вашей сестрой; второе касалось того, что, вопреки справедливым требованиям, вопреки чести и человечности, я разорил мистера Уикема и разрушил все его ожидания и надежды, связанные с получением наследства, то есть намеренно и осознанно выкинул из сердца друга юности, любимца своего отца, которому, кроме как на наше покровительство, надеяться было не на что, который вырос в расчете на наше милосердие и жестокая судьба которого не идет по тяжести обвинения ни в какое сравнение с разлукой Бингли и мисс Беннет, последствия коей – вопрос лишь нескольких недель или месяцев. Однако отныне я надеюсь на то, что обвинения ваши по этому поводу, брошенные мне столь легко и жестоко, будут с меня сняты, когда вы узнаете истинные причины моего поступка. Если во время изложения я по необходимости допущу упоминание чувств, оскорбительных вашему сердцу, мне остается только заранее попросить у вас прощения. Я не в силах противиться необходимости, а затяжные извинения превратят мою исповедь в глупость.

Я недолго прожил в Хертфордшире, когда заметил вместе с остальным моим окружением, что Бингли при всем обилии хорошеньких юных леди в тех местах отдает явное свое предпочтение вашей сестре. Но до самого рокового вечера, когда он устроил бал в своем доме, я не придавал его вниманию к ней сколько-нибудь серьезного значения – мне и раньше доводилось становиться свидетелем многочисленных его влюбленностей. Но на том балу, когда я имел честь танцевать с вами, я впервые осознал из слов сэра Уильяма Лукаса, что повышенное внимание Бингли к вашей сестре породило всеобщее предположение о близости их помолвки. Он говорил об этом так решительно, что создавалось впечатление, будто осталось лишь узнать день, в который произойдет сие событие. С того самого момента я уже не спускал глаз со своего друга и вскоре заметил, что его привязанность к мисс Беннет значительно превосходит все, виденное мною раньше. Наблюдал я и за вашей сестрой. Ее взгляд и манеры казались открытыми и приветливыми и не отличались от тех, что я замечал в ней и раньше, но я не нашел в них даже тени той страсти, что в друге была мне столь очевидна. Домыслы сэра Уильяма я списал тогда на обычные бальные сплетни, утвердившись в мыслях о том, что, хотя сестра ваша и принимает любезности Бингли весьма благосклонно, она все же ни в коей мере не поощряет развитие более тесной связи и более страстных чувств. Если бы вы тогда не допустили ошибку, нынче заблуждался бы я; и, учитывая то, что свою сестру вы знаете так хорошо, как никто другой, такое предположение обретает вполне реальный шанс превратиться в уверенность; и тогда отказ ваш не был бы так проникнут жестокостью, потому что я, скорее всего, пребывал бы в полном неведении всей подоплеки того, что случилось бы, не распорядись судьба иначе. Но я не стану углубляться в мысли о том, что безмятежность и спокойствие вашей сестры были таковы, что даже самый придирчивый наблюдатель убедился бы в том, что, как ни очарователен ее характер, как она ни мила, сердце ее разбудить весьма нелегко. Признаюсь вам откровенно: сам я страстно желал поверить в ее равнодушие. Однако сразу же признаюсь и в том, что обычно на решения мои не в силах повлиять ни страхи, ни надежды, ни желания; и я не верил в ее равнодушие, потому что сам этого хотел, сам верил тому, чего не было, в необъяснимом и неразумном порыве. Возражения мои против их союза тогда уже не ограничивались теми, что вчера вечером прозвучали у вас в гостиной, когда я, оставив в стороне чувства, поведал вам о собственных моих сомнениях – нужда в связях стала бы одинаковым злом как для Бингли, так и для меня. Для того, чтобы назвать их брак мезальянсом, были и другие причины; причины, которые остаются актуальными и по сию пору и на которые я решился закрыть глаза, потому что в тот момент меня лично они не касались. Считаю необходимым хотя бы вкратце изложить вам все то, что смутило и огорчило меня тогда. Положение вашей семьи, – бесспорно, далеко не блестящее, – не шло ни в какое сравнение с общей жаждой наживы, постоянно вылезавшей на поверхность и выдававшей свое присутствие как в речах ваших младших сестер, так и в словах вашей матери и даже отца. Простите меня. Мне действительно больно говорить вам об этих вещах. Но оставим в стороне просчеты вашей родни и неудовольствие, вызванное моими словами о ней, и попробуем найти что-нибудь способное вас утешить. К глубочайшей моей радости, вы во всей этой неприглядной истории ни единым словом не вызвали моего негодования, в полной мере обрушившегося на голову вашей старшей сестры. Мне остается только уверить вас, что именно в тот вечер я окончательно утвердился в своих выводах о роли каждого в представшей предо мной комедии и именно тогда я окончательно счел своим долгом уберечь друга от связи, грозившей вылиться в крайне нежелательный брак.

Бингли оставил Незерфилд и отправился в Лондон, чтобы, как вам известно, вскоре вернуться. Теперь мне необходимо прояснить вам роль, которую я сыграл в развитии дальнейших событий. Обеспокоенность его сестры вполне совпала с моим тогдашним настроением, и вскоре схожесть наших тревог раскрылась. Одинаково уверенные в том, что отныне нельзя терять ни минуты, мы вместе пришли к решению немедленно последовать за Бингли в Лондон. Мы сделали так, как решили, и уже в городе я принял на себя нелегкую миссию раскрыть другу глаза на все печальные последствия необдуманной его страсти. Я рассказал ему о нежелательности и невозможности такого выбора совершенно искренне. Он выслушал мои доводы, но положение оказалось гораздо серьезней, чем мы с мисс Бингли полагали; и ни голос собственного разума, ни забота самых близких ему людей не в силах были разрушить до конца его решение жениться. И тогда мне нежданно помог второй случай, лишний раз убедивший меня и, к счастью, самого Бингли в полном равнодушии вашей сестры. Я благодарю Господа за его проведение. Дело в том, что по натуре мой друг весьма скромен и во многом зависит от моего решения, а потому, имея на руках бесспорные козыри, на этот раз я безо всяких трудов убедил его в том, во что сам свято верил, и вопрос о возвращении в Незерфилд был улажен буквально за считанные мгновения. Я не виню себя за то, что поступил так, и только один эпизод во всей этой истории не приносит мне удовлетворения – это то, что я предпринял все, что было в моих силах, чтобы скрыть от друга приезд вашей сестры в город. Сам я об этом узнал уже в тот день, когда мисс Беннет объявилась у мисс Бингли, но брат ее ничего не знает об этом по сию пору. Не исключено, что я напрасно опасался их встречи; но все же состояние друга тогда вызывало во мне опасения, и я счел за благо не искушать судьбу лишний раз. Возможно, эта ложь не достойна джентльмена, но то была ложь во спасение, и что сделано, то сделано. По этому поводу мне нечего больше сказать и не в чем больше извиниться. Если я ранил чувства вашей сестры, то сделал это непреднамеренно; и, хотя мотивы моих поступков могут показаться вам надуманными, сам я таковыми их признать не могу.

Что касается второго обвинения, тяжкого обвинения в предательстве мистера Уикема, я смогу опровергнуть его только тем, что изложу вам полностью всю картину его связей с моим семейством. В чем конкретно вы меня обвиняли, я так и не понял, но той правде, которую я сейчас намерен вам рассказать, есть немало свидетелей с самой безупречной и надежной репутацией. Итак, мистер Уикем является сыном одного весьма почтенного джентльмена, много лет управлявшего нашим поместьем Пемберли. Беззаветная его преданность вполне естественно подвигла моего родителя на ответную благодарность, которая оказалась так велика, что распространилась и на крестника, Джорджа Уикема, обласканного покойным мистером Дарси с самых ранних лет. Отец мой платил за его обучение в школе, а потом направил любимца в Кембридж. Согласитесь, забота весьма существенная, особенно если учесть то, что отец мистера Уикема, пребывавший в вечной нужде по вине разгульного образа жизни сына, был просто не в состоянии дать тому образование, подобающее настоящему джентльмену. Мистер Дарси находил истинное удовольствие в обществе своего раскрепощенного и очаровательного крестника. Он был весьма высокого мнения о его морали и даже надеялся на то, что тот посвятит себя Церкви. Что касается меня, то я уже много, очень много лет назад начал придерживаться совершенно иного мнения о своем наперснике. Порочные его наклонности, изменчивость принципов – все это ускользало от взора близкого его друга, но не моего, ведь я видел того в самые разные моменты, в том числе и тогда, когда маска спадала с его лица. Мистер Дарси, разумеется, не знал всего этого. Здесь я снова вынужден причинить вам боль; и в какой степени слова мои ранят вас, знать можете только вы сами. Но какие бы чувства мистер Уикем ни исхитрился вызвать в вас (об их природе мне остается только гадать), я не могу не раскрыть вам настоящего его лица. Мой милый и добрый отец скончался чуть больше пяти лет назад; и привязанность его к Уикему до последнего дня оставалась такой сильной, что в завещании своем он просил меня заботиться о крестнике и всячески способствовать его продвижению на богоугодном поприще. Родитель мой распорядился относительно прихода для своего крестника, который должен был перейти к нему, как только место станет вакантным. Денежное наследство Уикему составило тысячу фунтов. Старый мистер Уикем не намного пережил моего батюшку, и примерно через полгода после череды этих печальных событий я получил письмо от Джорджа, в котором тот сообщал, что окончательно отошел от идеи рукоположения, а также спрашивал, может ли он рассчитывать на денежную компенсацию вместо помощи в продвижении по службе, от которой в общем-то мало дохода. Там же он добавлял, что расположен изучать законы, а потому доход его в тысячу фунтов не в состоянии покрыть всех предстоящих расходов. Скорее я желал, чтобы это оказалось правдой, чем верил в его слова, но в любом случае с готовностью воспринял новую его затею. Мне ли было не знать, что на роль священника мистер Уикем годится менее всего. Итак, вскоре дело было улажено. Он отказался от всякой помощи в продвижении на церковном поприще и взамен получил три тысячи фунтов. После этого связь наша надолго прервалась. Я слишком на него сердился, чтобы позвать тогда в Пемберли или принять его общество в городе. Как я полагаю, большую часть своего времени в ту пору он проводил в Лондоне, и едва ли его слишком занимали законы. Он оказался свободен от всяких обязательств, жизнь его продвигалась по стезе разврата и безделья. Так прошло около трех лет. Деньги его неизбежно кончились, и он снова послал мне письмо, в котором заверял, будто обстоятельства его крайне стеснены, что, впрочем, вполне соответствовало истине. Законотворчество оказалось вовсе невыгодным ремеслом, и теперь он твердо определился в разумности принятия духовного сана на том условии, разумеется, что я предоставлю ему некогда обещанный приход, в чем, собственно говоря, он мало сомневался, поскольку считал, что едва ли у меня найдется о ком еще позаботиться. Кроме того, я не мог позабыть последние распоряжения покойного моего батюшки. Но едва ли вы обвините меня в том, что на этот раз я отказался внять его посулам, наученный уже горьким опытом. Его возмущение моим ответом было пропорционально велико краху его и без того неустойчивого финансового положения, и отныне он без сомнений и без пощады клеймил меня в глазах всего общества. После этого случая разрыв наш стал полным и окончательным. Как он жил потом, я не знаю. Но прошлым летом Джордж снова появился из небытия, причинив мне тем самым страшную боль. Сейчас мне остается только сообщить вам еще одно обстоятельство, которое сам я изо всех сил старался забыть и которое, кабы не тяжесть вашего обвинения, ни за что не слетело бы с моих губ. Ну вот, сделав такое вступление, я не оставил себе более мостов к отступлению и вверяю себя вашей порядочности. Моя сестра младше меня на десять лет. После смерти батюшки Джорджиана перешла под опекунство племянника нашей матери, полковника Фитцуильяма, и под мое, разумеется, тоже. Около года назад она покинула школу, и для нее построили дом в Лондоне. Прошлым летом вместе со своей воспитательницей она отправилась в Рамсгейт, где в то же самое время отнюдь не случайно оказался мистер Уикем. К этому заключению я пришел уже позже, когда выяснилось, что он давно знаком с той самой миссис Янг, на счет которой мы так сильно заблуждались. Своей рекомендацией и помощью она так возвысила проходимца в глазах Джорджианы, в чьем доверчивом сердце жила еще былая к нему привязанность со времен детства, что она уверила самое себя в полной любви к Уикему, замыслив с ним тайное бегство. В прошлом году ей едва исполнилось пятнадцать, и это должно служить смягчающим вину обстоятельством. Заявляя о полном бескорыстии ее намерений, я счастлив заметить, что знанием этим обязан только ей самой. Я неожиданно нагрянул в Рамсгейт и застал их вместе за день или два до запланированного побега; и Джорджиана, будучи не в силах принести бездну горя и страданий брату, которого она любит скорее как отца, поведала мне о тайном своем замысле. Вы можете себе представить, что я после этого чувствовал, и как слепа была моя ярость. Любовь к сестре не позволила мне раздуть публичный скандал, но я написал письмо мистеру Уикему, который, впрочем, не дожидаясь его, поспешил скрыться, а также уволил миссис Янг незамедлительно. Разумеется, главной целью Уикема было заполучить приданое моей сестры, которое составляет тридцать тысяч фунтов; но в то же время я нисколько не сомневаюсь и в том, что он был искушаем желанием отомстить мне, украв самое дорогое, что у меня осталось. Таковы, мадам, истинные события, в которых волей судьбы мы оба с вами оказались замешаны; и, если вы не отвергните их как полностью лживые, я надеюсь, вы снимите с меня свои обвинения в жестокости по отношению к мистеру Уикему. Я совершенно не знаю, в какой манере, в какой форме он отравил ваше сердце гнусной ложью, но успеху его я ничуть не удивляюсь. Пребывая в полном неведении, вы не могли составить правильное суждение об этих несчастных событиях, да и поводов заподозрить очаровательного знакомого во лжи тоже не имели. Наверное, сейчас вы удивитесь, отчего я не сказал все это вчера. Поймите, накануне я получил достаточно сильное потрясение, чтобы владеть своими чувствами или понять, что может и что должно прозвучать. Правдивость всего мною здесь изложенного может подтвердить полковник Фитцуильям, который в силу родства, тесной и долгой дружбы и опекунства осведомлен относительно всех подробностей. Если ваше отвращение ко мне вынудит вас признать все мои заверения несущественными, вы просто не имеете права не поверить тому же в изложении моего кузена. Предвидя возможность того, что на слово вы мне не поверите, я сегодня же утром попытаюсь передать вам это письмо как вещественное доказательство полной моей откровенности с вами. Итак, мне остается добавить только одно: храни вас Господь. Прощайте,

Дарси».

Глава 36

Принимая письмо от мистера Дарси, Элизабет рассчитывала разве что на повторение предложения, прозвучавшего накануне, и никак не ожидала такого его содержания. Однако, зная о том, что находилось в конверте, легко можно предположить, как жадно вчитывалась она в строки, и какие противоречивые чувства вызывало у нее прочитанное. Впрочем, сама она точно не могла определить, что испытывает. С изумлением для себя она выяснила, что он искренне верит в полную свою невиновность, но тут же убедилась и в том, что за всеми его объяснениями совершенно очевидно стоит справедливое чувство стыда. С твердым предубеждением против всего, что он может ей сказать, барышня приступила к описанию событий в Незерфилде. Она лихорадочно вчитывалась в слова, но не могла понять их смысл, а нетерпение узнать, что говорится в следующем предложении, подхлестывало ее и без того невнимательное чтение, оставляя суть того, что лежало у нее перед глазами, вне пределов понимания. Его тезис о полном равнодушии сестры она немедленно заклеймила жалкой ложью, а когда Дарси приступил к изложению действительных, самых неприятных обстоятельств, препятствовавших союзу Бингли и Джейн, она слишком рассердилась и разнервничалась, чтобы составить хоть сколько-нибудь справедливое и объективное суждение относительно его мотивов. Он не жалел о сделанном, и это заставило барышню лишь злорадно усмехнуться. Весь стиль его послания дышал не раскаянием, но надменностью, за каждым словом стояла гордыня и оскорбительное высокомерие.

Однако, когда вслед за этой частью Дарси перешел к отчету о мистере Уикеме, страсти ее уже немного улеглись, а взгляд прояснился. Если все написанное им правда, мнение о нем обязано быть пересмотренным самым радикальным образом. Вчитываясь в волнующе правдоподобную историю собственных его злоключений, Элизабет снова смутилась и растерялась, а сердце ее заныло. Изумление, дурные предчувствия и даже ужас сковали ее тело. Она страстно желала, чтобы все оказалось ложью от первого до последнего слова, и непрерывно восклицала: «Это должно быть неправдой! Не может быть! Это самая чудовищная ложь!» Прочтя письмо до конца, и едва ли поняв прочитанное, она нервно смяла бумагу, почти плача и уверяя себя в том, что ни на йоту не верит Дарси и никогда больше не раскроет это письмо.

В таком вот крайнем смущении, с мыслями, лихорадочно ускользавшими от нее, она шла, вернее, мчалась вперед. Бег ей не помогал, и уже через полминуты смятый конверт был снова извлечен из-за пояса. Постаравшись в меру возможностей успокоиться, она снова вернулась к убийственной части о мистере Уикеме, заставляя собственный мозг анализировать каждое прочитанное слово. Что касается круга его общения с господами из Пемберли, то мистер Дарси практически слово в слово повторил все то, что Элизабет уже слышала от Уикема; а доброта покойного джентльмена, хоть и несколько уточненная его сыном, в целом соответствовала отзывам обиженного крестника. Пока версия одного вполне подкреплялась изложением другого. Огромная разница началась с предложения, касавшегося завещания. То, что говорил мистер Уикем относительно прихода, было достаточно еще свежо в ее памяти; и, поскольку она могла наизусть повторить каждое его слово, избежать констатации чьей-то лжи не удавалось. Несколько упоительных мгновений мисс Беннет тешила себя надеждой на то, что подозрения ее относительно Дарси не грешат против истины; но, когда она снова и снова читала и перечитывала строки о том, что мистер Уикем сам отказался от прихода, попросив взамен столь крупную сумму и, более того, ее же и получив, ей пришлось крепко задуматься. Она опустила письмо и принялась взвешивать каждое обстоятельство с тем, что казалось ей непредвзятостью, основанной на вероятности любой версии, но это упражнение успеха не принесло. С любой из сторон утверждения оставались по-прежнему голословными. Она снова припала к письму и с каждой прочитанной строкой все более приближалась к мысли о том, что, если принять на веру, будто мистер Дарси и правда не поступил так бесчестно, как это представил Уикем, всякая вина с первого снимается полностью.

Экстравагантность и безумная расточительность, масштабы которых он уточнить посовестился, хотя все же грехи эти вменял в вину мистеру Уикему, буквально шокировали Элизабет. К этому смущению добавилось еще и то, что доказать необоснованность таких заверений ей оказалось нечем. Она никогда не слышала о мистере Уикеме до его поступления в Хертфордширский полк, в котором он оказался по рекомендации молодого человека, случайно встретившего его в городе и обрадованного возможности возобновить прежнее мимолетное знакомство. О прошлой его жизни в их околотке ничего не знали, кроме того, что он сам о себе рассказывал. А что до его истинного характера, то, говоря по правде, этот вопрос не особенно занимал ее в ту пору. Черты, голос, манеры – все это зарекомендовало молодого человека в образе воплощенной добродетели. Мисс Беннет попыталась вспомнить примеры его доброты, яркий след целостности натуры и щедрости души, которые смогли бы защитить того от нападок мистера Дарси; она искала превосходство достойных качеств, способных оправдать лень и пороки, которые, если верить письму, длились многие годы. Ничего подобного ей на ум не пришло. Она живо представляла себе образ мистера Уикема; очарование его черт и манер стояли у нее перед глазами; но она не могла припомнить ни одного из достоинств, не считая одобрения соседей и уважения за общим столом, получаемого им по праву положения в обществе. Сделав на этом небольшой перерыв, она постаралась отвлечься, а потом снова приступила к чтению. Увы! история о его видах на мисс Дарси находила косвенное подтверждение в беседе с полковником Фитцуильямом, состоявшейся не далее позавчерашнего утра. Кроме того, сам Дарси направлял ее к кузену за подтверждением справедливости каждого написанного им слова, а сомневаться в порядочности Фитцуильяма у Элизабет поводов не было. В отчаянии она даже почти было решилась воспользоваться этим советом, но тут же смутилась, представив собственную неловкость при объяснении причин расспросов, и вскоре от затеи отказалась, заверив себя в том, что мистер Дарси не стал бы подвергать такой опасности собственную репутацию, не будь он уверен в полном подтверждении своего рассказа.

Мисс Беннет доподлинно помнила все, что прошло в разговоре между ней и мистером Уикемом во время самой первой встречи у мистера Филипса. Многие его выражения до сих пор отчетливо звучали у нее в ушах. Но только сейчас ее поразила та готовность, с которой он спешил раскрыть свое сердце совершенно посторонней барышне. Элизабет удивилась, отчего эта мысль не приходила ей в голову раньше. Только теперь она замечала нетактичность, с которой тот распространялся о своих несчастьях, несоответствие между его чувствами и поступками. Она вспомнила, как Уикем похвалялся, будто нисколько не боится встречи с мистерам Дарси, говорил, что тот может уехать из Хертфордшира, тогда как сам он останется там, где ему удобно, но на следующей же неделе сбежал от бала в Незерфилде. Вспомнила она и то, что до самого отъезда Бингли и его близких о бедах своих Уикем поведал только ей, но сразу же после того, как Дарси не стало, коварство последнего немедленно сделалось злобой дня; и то, как, несмотря на недавние свои заверения, будто память о покойном благодетеле не позволит ему поносить его сына, в последующих своих рассуждениях о мистере Дарси Уикем в выражениях не стеснялся.

Как иначе стало выглядеть все, в чем он оказался замешан! Только сейчас его увивания вокруг мисс Кинг оказались омерзительно корыстными, а за показным равнодушием его к богатству, точно по волшебству, выросло чудовищное, животное стремление ухватиться за первый же лакомый кусок. Отношение Уикема к самой Элизабет отныне также не имело никаких оправданий: либо он просто заблуждался относительно размеров ее приданого, либо его самолюбию льстила привязанность, которую он возбуждал в любой избранной жертве. Каждая ее новая попытка найти хоть какое-нибудь оправдание красавцу-лжецу становилась все слабее и слабее. В продолжение искупления вины перед мистером Дарси она даже припомнила, как уже очень давно сам мистер Бингли уверил Джейн в том, что совесть его друга по отношению к этому проходимцу чиста. Определенно гордыми и отталкивающими были его манеры, и на протяжении всего их знакомства – знакомства, закончившегося полным их сближением и доверительностью, мисс Беннет так и не видела ничего, что могло бы опровергнуть обвинение в беспринципности и несправедливости, в неверии и аморальности. То, что друзья его ценили и уважали, даже сам Джордж приписывал слепоте армейского братства, а то, как часто и вдохновенно он говорил о ее сестре, подтверждало лишь одно: Уикем вполне мог быть к ней неравнодушен. Окажись правдой все утверждения Уикема, такую правду едва ли удалось бы сокрыть от света, а дружба между человеком, способным на подлое предательство, и таким славным созданием, как мистер Бингли, вряд ли была бы возможна.

От стыда у Элизабет подкашивались ноги. Отныне она не могла думать ни о Дарси, ни об Уикеме без горького осознания собственной слепоты, пристрастности, предубежденности и глупости.

«Господи, как отвратительно я поступила! Я, которая гордилась своей дальновидностью! Я, которая думала, будто имею ум, которая насмехалась над щедрой прямотой своей сестры и лелеяла собственное тщеславие в беспочвенном и преступном недоверии. Как унизительно это открытие! Боже, как унизительно! Будь я влюблена, и даже тогда я едва ли могла бы так ослепнуть. Но грех мой не любовь, а тщеславие. Довольная вниманием одного и оскорбленная пренебрежением другого с самого начала нашего знакомства, я стала воплощением предвзятости и невежества, я лишилась разума во всем, в чем оказывался замешан один или другой. До самого этого дня я не знала, что я такое есть».

От себя к Джейн, от Джейн к Бингли метались ее мысли, покуда она не вспомнила, что сочла объяснения Дарси надуманными, и потому тут же вернулась к чтению. Эффект от повторного чтения разительно отличался от прежнего. Как теперь могла она усомниться в его утверждениях после ужасных своих открытий, как могла поверить одному его слову и отвергнуть другое, назвав его ложью? Он заявляет, что совершенно не подозревал о любви Джейн. Как назло, Элизабет никак не могла вспомнить, что думала по этому поводу Шарлотта. Однако сомневаться в справедливости портрета сестры, набросанного его рукой, не приходилось. Она понимала и видела теперь, что чувства Джейн, хотя сильные и постоянные, редко прорывались наружу, что манеры ее оставались ровными и одинаково приветливыми ко всем, а все это не очень-то согласуется с представлениями о настоящей любви.

Дойдя до той части письма, в которой упоминается ее семейство в терминах самых обидных, усмиренное ее негодование сменилось отчаянным стыдом. Справедливость его обвинений вдруг так сильно ее поразила, что на поиск оправданий не осталось никаких сил; и те речи во время бала в Незерфилде, на которые он ссылался, и то, что видел мистер Дарси в первый день их знакомства, не могло оставить в его сознании отпечаток более сильный, чем тот шрам, что теперь пересек ее душу.

Комплимент в свой адрес, а также в адрес сестры она, разумеется, тоже не могла не почувствовать. Он утешал, но не в силах был смыть тот стыд, который навлекло на себя их семейство. Только поняв, что страдания Джейн стали делом рук самых близких ее родных и что репутации их обеих был нанесен почти непоправимый урон, Элизабет почувствовала смертельную тоску и желание провалиться сквозь землю.

Побродив по аллее еще часа два, передумав все, что можно было передумать, вспомнив обо всем, о чем стоило помнить и следовало забыть, утешая себя, пытаясь смириться с этим трагическим, роковым поворотом, совершенно иначе осветившим все ее былое и нынешнее существование, и вспомнив, наконец, о том, что дома ее, должно быть, давно уже потеряли, Элизабет направилась в Хансфорд. Входя в дверь, она дала себе слово выглядеть спокойной и приветливой, будто ничего не случилось; но, видимо, оттого, что все силы ее ушли на то, чтобы обещание свое выполнить, разговор как-то не клеился.

Сразу же после прихода ей рассказали, что пока она была на прогулке, к Коллинзам по очереди заходили оба джентльмена из Розингса. Мистер Дарси пробыл всего пару минут, зато полковник Фитцуильям просидел с соседями, по крайней мере, час, все ждал ее возвращения и даже собирался уже пуститься на поиски. Элизабет могла лишь сделать вид, будто жалеет о том, что они не встретились, но в душе она была этому рада. Полковник Фитцуильям отныне не занимал ее мыслей. На уме у нее нынче было только роковое письмо.

Глава 37

Оба джентльмена покинули Розингс на следующее утро; и мистер Коллинз, спозаранку гулявший вдоль ограды, дабы поклониться господам на прощание, принес домой радостную весть о том, что те пребывали в добром здравии и вполне бодром настроении, особенно если принять во внимание ту печальную разлуку, что потрясла сегодня в Розингсе всех. Целый день мистер Коллинз то и дело забегал к соседям, чтобы утешить безутешных леди Кэтрин и мисс де Бург, переживших расставание с близкими; и в одно из своих возвращений он явился с посланием от благодетельницы, из коего следовало, что меланхолия ее столь сильна, что ее милость непременно желает видеть их всех к обеду.

Элизабет не могла смотреть на леди Кэтрин и не думать, что, будь на то ее воля, она могла бы сидеть теперь рядом с ней на правах ее будущей племянницы; и она невольно улыбалась, представляя себе растерянность и негодование ее светлости. «Что бы она сказала? Как бы себя повела?» – такими нехитрыми вопросами занимала себя мисс Беннет во время трапезы.

Первой темой обсуждения стало сокращение количества домочадцев в Розингсе.

– Уверяю вас, я так живо это ощущаю, – вздыхала леди Кэтрин. – Мне кажется, никто не переживает боль разлуки с друзьями так остро, как я. Дело в том, что я очень привязана к этим мальчикам, а они, я знаю, души не чают во мне. Как не хотелось им уезжать! Но с ними так всегда. Мой милый полковник держался очень браво до самого последнего момента; но вот Дарси переживал расставание даже острее, чем в прошлом году. Определенно за это время его привязанность к Розингсу только выросла.

Мистер Коллинз тяжело вздохнул, мать и дочь благосклонно улыбнулись.

После обеда леди Кэтрин заметила, что мисс Беннет, похоже, не в духе, и немедленно сама нашла тому объяснения, предположив, что та печалится из-за предстоящего вскоре собственного отъезда.

– В этом случае, милочка, я советовала бы вам написать письмо матери и попросить позволить погостить здесь подольше. Миссис Коллинз очень рада вашей компании, это по всему видно.

– Я очень обязана вашей милости за это доброе приглашение, – возразила Элизабет, – но не в моих силах его принять. Мне необходимо быть в городе в следующую же субботу.

– В таком случае вы пробудете здесь всего шесть недель. Я полагала, что вы останетесь у нас на два месяца. Я так и сказала миссис Коллинз еще до того, как вы приехали. У вас не может быть причин, чтобы уехать так скоро. Миссис Беннет, несомненно, могла бы уступить вам еще пару недель.

– Да, но не мог бы мой отец. В своем последнем письме он торопил меня с возвращением.

– О, но если над вами может сжалиться мать, то, что же мешает поступить так и отцу? Дочери, как правило, редко заботят отцов. И если вы захотите пробыть здесь еще целый месяц, то я смогу подвезти вас до Лондона. Я собираюсь туда на недельку в самом начале июня; и, поскольку Доусон ничего не имеет против ландо, для одной из вас в нем вполне хватит места; а если к тому же и погода будет прохладная, в ней смогут поместиться обе, потому что все вы достаточно стройные.

– Мадам, вы сама любезность. Боюсь, однако, мне лучше придерживаться изначального плана.

Странно, не леди Кэтрин не роптала.

– Миссис Коллинз, вы непременно должны отправить вместе с барышнями слугу. Вы знаете, я всегда говорю только то, что действительно думаю, и я терпеть не могу, когда юные особы путешествуют сами по себе, да еще и, не приведи Господь, в почтовом дилижансе. Вам следует об этом позаботиться. Такая самостоятельность мне вовсе не по душе. Юных леди необходимо постоянно оберегать, о них нужно заботиться, и все должно соответствовать их будущему положению в обществе. Когда моя племянница Джорджиана прошлым летом отправилась в Рамсгейт, я распорядилась насчет двух лакеев для нее. Мисс Дарси – дочь покойных мистера Дарси и леди Анны из Пемберли. А иначе и быть не могло, ведь у нее такое положение. Я чрезвычайно внимательна к этого рода вещам. Миссис Коллинз, вместе с девушками вам следует отправить Джона. Очень хорошо, что я о нем вспомнила. С вашей стороны было бы дурно отпустить их в одиночестве.

– Мой дядя должен прислать за нами слугу.

– О! Ваш дядя! Он держит мужчину-слугу? Я очень рада, что у вас есть кто-то, кто заботится о таких мелочах. А где вы смените лошадей? Ну конечно, в Бромли! Если в «Белл» вы сошлетесь на меня, вас там примут вполне прилично.