Отношения под запретом Киланд Ви

Грант – 14 лет назад

– Я не хочу туда возвращаться!

Я начал массировать плечи Лили:

– Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала.

Ее глаза были подозрительно блестящими.

– Все опять повторится! Мама какое-то время держится, а потом прекращает принимать лекарства и уходит неизвестно куда. Через месяц кто-нибудь спохватывается, что я живу одна, вызывают копов, а они – социальную службу…

Лили жила у нас уже десятый месяц. Она рассказывала, как ее мать пропадала из дома и подолгу отсутствовала, как ей приходилось красть еду в магазинах и продавать вещи из дома, чтобы не голодать. В бесплатные столовые Лили старалась не ходить – там тут же спрашивали о родителях.

– Слушай, на, возьми, – я подал ей конверт с пятью сотнями баксов. – На тот случай, если она вдруг снова пропадет.

Слезы, которые Лили сдерживала из последних сил, покатились по щекам.

– Не надо. Ты же будешь ко мне часто приезжать? Если она опять уйдет из дома, я тебе скажу, и тогда ты мне что-нибудь привезешь.

– А если она тебя увезет, Лили?

За пятнадцать лет они с матерью переезжали около пятидесяти раз. Я вполне мог приехать и оказаться перед пустой квартирой.

– Я не поеду! Иначе как ты меня найдешь?

– Если ты переедешь, ты мне напиши. Ты же знаешь адрес?

Лили кивнула и отбарабанила наш домашний адрес.

Я улыбнулся.

– Умница. Если тебе придется переехать, сообщи мне письмом. Каждое воскресенье я буду у тебя на пороге, даже если вы переберетесь в Нью-Йорк, обещаю.

Это прозвучало запальчиво, но я знал, что найду способ это делать. Ведь нас с Лили соединила сама судьба.

– Бери конверт, там не так много. Пригодится на почтовые марки. Или на учебники.

Лили поколебалась, но взяла конверт. Когда она увидит, сколько я туда положил, снова расстроится… Но она все равно возвращалась к своей мамаше, и расстраиваться нам с ней предстояло много и долго.

За дверью послышался мамин голос:

– Лили, детка, ты собралась? Приехали из социальной службы.

Выражение ужаса на лице Лили меня просто убило. Меня, блин, убивала вся эта ситуация! По личному опыту я знал, что, если уж тебя изъяли из семьи, возвращение редко бывает удачным, однако чертовы судьи норовят отправить тебя обратно, будто отыскавшийся багаж растеряхам-хозяевам, и язык можно отболтать, доказывая дураку в черной мантии, почему папаша с мамашей никого не способны воспитать. Биологические родаки должны конкретно облажаться еще раз десять, прежде чем тебя перестанут отдавать им в лапы. Это не система опеки, а издевательство, если хотите знать.

Кивнув на дверь, я прошептал:

– Скажи, что ты одеваешься и спустишься через несколько минут.

Лили послушалась, но голос у нее срывался. Мама обещала подождать внизу.

Меня неминуемо скоро хватятся. Мы с Лили хранили наши отношения в секрете из страха, что родители сочтут – ни к чему пятнадцатилетним влюбленным жить под одной крышей. Ни к чему им было знать и о том, что я приходил к Лили в постель каждый вечер, когда все в доме засыпали. Этого мама бы точно не потерпела.

– Я не хочу тебя терять, – тихо всхлипывала Лили.

Я приподнял ее лицо и вытер слезы большими пальцами.

– Не плачь, Лили, ты меня не потеряешь. Никогда. Ни за что. Я люблю тебя.

– Я тебя тоже люблю!

Мы долго стояли, обнявшись, но наконец нам все-таки пришлось опустить руки.

– Я каждый день буду тебе писать!

Я улыбнулся.

– Пиши.

– Тебе не обязательно отвечать – я знаю, письма не твой конек, но обещай мне одну вещь.

– Какую?

– Ты мне напишешь, если влюбишься в другую, и подробно все расскажешь. Тогда я пойму, что ты счастлив, и перестану писать. Иначе я буду слать тебе письма до конца жизни.

Я широко улыбнулся и поцеловал Лили в нос.

– Договорились.

Договор обещал стать чисто фиктивным. Я был уверен, что мне не придется написать ни единого письма.

* * *

Мне еще не приходилось сталкиваться с людьми, страдавшими галлюцинациями. Моя мамаша-наркоманка ближе к концу спала по многу часов кряду, а то и по несколько дней, если была на приходе. Но даже в худшие дни она не слышала голосов в голове.

Это было второе воскресенье, когда я приехал навестить Лили, и первое, когда ее мать оказалась дома. По выходным Роза подрабатывала официанткой и в прошлый раз была на работе, но в это воскресенье в кафе ее можно было разве что волоком оттащить. Роза лежала на диване, куря такую крошечную сигаретку, что огонек наверняка обжигал ей пальцы. Губы ее непрерывно шевелились, но я не мог разобрать ни слова.

Перехватив мой взгляд, Лили потянула меня за руку к себе в комнату.

– Но… – замялся я и договорил шепотом: – Она же обожжется?

Лили вздохнула, подошла к матери, вырвала у нее окурок и бросила в стакан с водой на журнальном столике, где уже плавали с десяток огрызков сигаретных фильтров. Роза вроде бы ничего не заметила.

Я сел на кровать Лили, и она забралась мне на колени.

– Я так понимаю, таблетки она уже не пьет?

– Допила пузырек неделю назад и не пошла за новым. Я вовремя не проверила и не сразу заметила. Но я позвонила в аптеку, можно забрать хоть сегодня.

– И долго она такая будет?

Лили вздохнула.

– Не знаю. И ведь так хорошо держалась…

Я жил нормально уже больше десяти лет, но до сих пор мне помнилось детское разочарование от того, что моя мать такая засоня, и страх, потому что в квартире постоянно болтались зловещего вида типы. Легко было забыть, что когда-то я жил не лучше Лили.

– Может, позвонить куда-нибудь? Ну, хоть в опеку?

Глаза Лили испуганно расширились.

– Нет!

– Ты же хотела жить у нас! Если ее застанут в таком состоянии, тебя у нее немедленно отберут и передадут нам!

Лили нахмурилась.

– Я хочу этого больше всего на свете, но нельзя же оставить ее в таком состоянии! Я ей нужна. В больнице ее закормили сильными лекарствами.

– Так ведь непохоже, чтобы она поправилась!

– Когда она принимает свои лекарства, честное слово, она почти нормальная.

Мне все это не нравилось, но я хорошо понимал желание позаботиться о родной матери, пусть даже ей на тебя наплевать.

– Ну, как хочешь, – вздохнул я.

Лили обняла меня за шею.

– Ты мои письма получил?

– Получил. Ты правда не хочешь, чтобы я отвечал? На каждый день меня не хватит, я бы не знал, о чем писать, но раз-другой в неделю…

– Не надо. Когда я увижу в почтовом ящике письмо от тебя, у меня разобьется сердце, потому что это будет означать наше расставание.

Я не собирался спорить, тем более что ненавидел писать вообще и письма в особенности. Мне и без писем было чем заняться. Я перекинул волосы Лили за спину и подался к ней для поцелуя.

– Я соскучился за неделю.

– А мне одиноко по ночам. Я без тебя плохо сплю. Я уже привыкла засыпать под стук твоего сердца.

– Даже если ты его не слышишь, оно все равно принадлежит тебе.

Мы с Лили пробыли в ее комнате, пока мне не пришло время возвращаться. Мама заезжала за мной на машине, и я предпочитал ждать ее у калитки, чтобы она не поднялась и случайно не увидела Розу. Мы с Лили нехотя разжали объятия, поправили одежду и вернулись в гостиную. Лили несколько раз выходила проведать мать, но я не видел Розу несколько часов.

Она уже не лежала на диване, а нервно металась по комнате, бегая от стены к стене. Когда детство проходит среди торчков и пьяниц, быстро учишься распознавать, в себе ли взрослый: для этого достаточно одного взгляда в глаза. Мамаша Лили сейчас была где угодно, только не в себе. Заметив, что я смотрю на нее, она остановилась и уставилась на меня. Ее лицо исказилось от ярости, и она пошла на нас. Я заслонил собой Лили.

Взгляд у Розы был безумный.

– Я знала, это ты им сказал!

Я нахмурился.

– Кому?

– Врачам! Это все твоя вина!

– Миссис Харрисон, простите, но я вас не понимаю.

Не успел я спросить, о чем она вообще, как Роза развернулась и с размаху закатила мне оплеуху.

– Лжец!

Лили выскочила между нами и оттолкнула мать.

– Мам, ты сдурела, что ли? Ты чего?

– Он стучит на меня врачам, – Роза наставила на меня палец и принялась им медленно покачивать. – Он все рассказывает!

– Мама, – Лили обняла мать за плечи и повела на диван, – ты путаешь. Ты перестала принимать свои таблетки и снова заболела. – Они присели. – Я сейчас схожу за лекарством в аптеку.

Роза начала плакать. Ярость исчезла с ее лица, сменившись безумной печалью – это была самая пугающая трансформация, какую я видел. Несколько минут Лили ее успокаивала, и когда она наконец встала, Роза лежала на диване, совсем как несколько часов назад, и курила сигаретку в почти кататоническом состоянии, что-то шепча про себя. Лили проводила меня до двери и заговорила, только когда мы оказались в коридоре.

Она осторожно погладила меня по щеке.

– Прости, пожалуйста. Тебе больно? У нее… галлюцинации, и каждый раз про врачей.

Господи!..

– Мне не больно, но тебе нельзя здесь оставаться.

– Я ее в таком состоянии не брошу. Она без меня пропадет.

Я покачал головой.

– Лили, слушай, с ней фигня какая-то. Откуда тебе знать, что она тебя не изобьет?

– Нет, меня она не тронет… Пожалуйста, никому ничего не говори.

Мне страшно не хотелось уходить и оставлять Лили одну, но я знал, что такое жгучее желание любой ценой помочь родительнице, лежащей в отключке. Я своей в пять лет жрать готовил.

– О’кей, но сегодня же начни давать ей таблетки. Если к той неделе ей не станет лучше, тебе надо будет отсюда уезжать.

Айрленд

Я гадала, придет ли он сегодня.

Я общалась с бывшими коллегами, которых не видела несколько лет, когда получила ответ на мучивший меня вопрос. Случайно взглянув на другой конец зала, я вдруг потеряла нить разговора.

Грант Лексингтон, в классическом черном смокинге, беседовал там с пожилым джентльменом, и я не упустила возможности вдоволь налюбоваться нашим генеральным: высокий и широкоплечий, но без громоздкости, узкая талия, небрежно лежавшая в кармане брюк рука – и внутренняя уверенность, угадывавшаяся даже на расстоянии. Некоторые мужчины окружены некой начальственной аурой, которая меня буквально покоряет. Пресловутое мужское начало делает обыкновенного мужчину необыкновенным в моих глазах. И наоборот, красавец, тянущий на десять очков, но при этом мямля, получит, по моей внутренней оценке, не больше пяти.

Мистер Самоуверенность поднес ко рту бокал, который держал в левой руке, но даже не пригубил. Будто что-то почувствовав, он оглядел зал. Когда Грант поймал мой взгляд, медленная многозначительная улыбка появилась на его лице. Извинившись перед собеседником, он решительно направился ко мне.

Тело закололо невидимыми иголочками, пока я завороженно смотрела на его решительную походку, отвернувшись от компании коллег.

– Какой приятный сюрприз! – произнес Грант.

Я с самым непринужденным видом отпила шампанское.

– Я тут вместо Бикмена.

– Разумеется, – Грант кивнул, разглядывая моих знакомых. – Вы одна?

– Да, а вы?

Он улыбнулся и кивнул головой.

– Могу ли я похвалить ваш внешний вид или комплимент противоречит корпоративной этике? Я бы не хотел создать о себе ложное впечатление.

– Комплименты всегда желательны, мистер Лексингтон.

Его глаза вспыхнули. Взяв меня под руку, Грант отвел меня на несколько шагов от моей компании.

– Опасно говорить об этом такому мужчине, как я.

– Так какой все-таки будет комплимент?

Грант прошелся по мне взглядом.

– Вы сегодня прекрасны как никогда.

Я залилась румянцем.

– Спасибо.

Грант остановил проходившего официанта. Залпом допив янтарную жидкость, он вынул узкий бокал с шампанским у меня из пальцев и поставил оба бокала на поднос.

– Эй, я вообще-то не допила!

Грант жестом отослал официанта и вновь повернулся ко мне.

– Я принесу вам еще, когда мы закончим.

– Закончим что?

– Танцевать, – ответил он, подавая руку.

Я покачала головой.

– По-моему, это не очень удачная затея.

– А я уверен, что идея зашибись, – он усмехнулся.

Грант взял меня за руку и повел на танцпол. Я колебалась, не лучше ли решительно возразить, но когда он привлек меня к себе и я почувствовала его твердую грудь и вдохнула головокружительный мужской запах, все доводы против были мгновенно забыты. Грант и в танце вел уверенно, держась со спокойным превосходством и природной грацией.

– Так отчего же вы сегодня без кавалера, Айрленд? – спросил он, глядя на меня сверху вниз.

– Ну, наверное, не нашлось кандидата.

– Лос-Анджелес – большой город, здесь непременно отыщется хоть один подходящий холостяк.

– Видимо, мы с ним никак не встретимся.

Грант улыбнулся. Пикировались мы легко и добродушно, этого не отнять, еще с достопамятной электронной переписки.

– А вы почему один? – спросила я.

– Тоже разминулся… Ну, как дела в отделе без Бикмена?

– Честно говоря, прекрасно. По нему не скучают.

Грант кивнул.

– Ничего другого я и не ожидал.

Песня закончилась, и ведущий попросил всех присутствующих присаживаться за столы. Как только мы с Грантом опустили руки, к нему подошел человек и попросил на два слова.

У Гранта был такой вид, будто ему не хотелось от меня отходить.

– Где ваше место? – спросил он.

– За девятым столом, а у вас?

– За первым. Я подойду к вам чуть позже. Спасибо за танец.

– Вообще-то вы не оставили мне выбора, – я засмеялась. – Хорошего вам вечера, мистер Лексингтон.

Остаток вечера мы не пересекались, но я не отрываясь следила за Грантом. У него не осталось и минуты свободной – гости в зале рвали его на части. Пожалуй, это было к лучшему, потому что часть Гранта, о которой я мечтала, стала бы не самым мудрым деловым решением. Наши взгляды несколько раз пересекались, и мы обменивались, как мне казалось, незаметными игривыми улыбками.

Когда подали кофе, я решила – пора уходить, полчетвертого утра уже не за горами. Я оглядела зал, ища Гранта, чтобы помахать на прощание, но он был поглощен беседой с группой мужчин, которые по возрасту годились ему в папаши. Я соображала, что в этом случае диктует этикет: подойти, перебить беседу и попрощаться или уйти по-английски? Ничего не решив, я взяла сумочку и попрощалась с гостями за моим столом. Когда я вновь подняла глаза, Грант исчез.

Я подумала, что сама судьба решила за меня.

Но, повернувшись, чтобы уйти, я врезалась в чью-то твердую грудь.

– Простите, – извинилась я, отступив. – О, это вы?

– Откуда это разочарование в вашем голосе? Вы предпочли бы наткнуться на кого-то другого?

– Нет, – я рассмеялась. – Я хотела подойти и попрощаться, но вы куда-то исчезли.

– Похоже, я предупредил ваше желание. Давайте пойдем вместе, я уже тоже собирался уходить.

Несколько минут назад он вовсе не рвался уходить, но теперь положил ладонь мне на спину и повел к выходу.