Отношения под запретом Киланд Ви

Грант – 11 лет назад

– За руль ее не пускай, она снова всю ночь не спала, – шепотом сказала мне мама, когда мы пили кофе на кухне.

– Да я в курсе, она опять рисовала в гараже. Отрубится прямо в машине. Я ее одну не отпущу.

Лили снова жила у нас, вернувшись в четвертый раз за четыре года. Система опеки создала порочный круг: всякий раз, как Лили начинала привыкать, ее возвращали мамаше, хотя она абсолютно не хотела ехать. Оказавшись под одной крышей с Розой, Лили проникалась и начинала о ней заботиться, чтобы мать не вернули в психушку, но рано или поздно дела становились совсем плохи, Лили изымали у матери и возвращали нам. Несколько месяцев она приходила в себя, а затем цикл повторялся.

Ущербная система. Но с сегодняшнего дня Лили раз и навсегда официально избавлялась от вывертов государственной опеки, потому что ей исполнялось восемнадцать. К сожалению, единственное, чего она хотела в качестве подарка – съездить навестить мать. Поэтому-то Лили и рисовала всю ночь: всякий раз, когда дело касалось Розы, ее охватывала тревога, а живопись немного успокаивала.

– Мы тут с отцом посоветовались, – начала мама. – Может, Лили походить к психологу? Частному, конечно, не школьному. Она у нас консультировалась у пяти разных специалистов, и мне кажется, определенная стабильность пойдет ей на пользу. Девочка многое пережила – эти постоянные швыряния туда-сюда, наш переезд из Биг-Бэр-Лейк ближе к Лос-Анджелесу ради моего лечения, мою болезнь…

Конечно, Лили намучилась. Мамин диагноз – рак яичников – она приняла так же близко к сердцу, как и я. Я-то не сомневался, что Лили необходимо с кем-то регулярно беседовать, но она с нетерпением ждала своего восемнадцатого дня рождения как раз затем, чтобы государство не могло больше заставлять ее ходить к мозгоправам. При слове «психотерапевт» она мгновенно ощетинивалась и кричала, что она не сумасшедшая, как ее мать.

– Ох, мам, она, наверное, не захочет.

– Если кто-то и сможет ее уговорить, так это ты. Вы друг дружке ближе, чем брат и сестра.

Я помрачнел – наша ложь и скрытность тяжким камнем лежали у меня на душе, но если бы родители узнали, что мы с Лили стали парой еще в пятнадцать лет, они могли и перестать принимать ее обратно. Система опеки точно перекрыла бы нам кислород… Повзрослев, мы продолжали помалкивать, потому что так было проще. Если бы мама знала, что мы спим вместе, нам больше было не остаться вдвоем за закрытыми дверьми, особенно при наличии в доме моих младших сестер.

– Ладно, посмотрю, что я смогу сделать.

Лили вбежала в кухню и звонко поздоровалась:

– Доброе утро!

Ее переполняла энергия, хотя она и рисовала всю ночь. В последнее время настроение у Лили было либо прекрасное, либо подавленное, полутонов не осталось. Но я ей сочувствовал – попробуй-ка переживи столько.

– С днем рождения! – Мама встала, крепко обняла Лили и нежно стиснула ее щеки, прихватив немного волос. – Восемнадцать лет!.. Сегодняшний день принесет тебе свободу. Ты жила у нас, потому что так пришлось, но я надеюсь, теперь ты останешься с нами уже по собственному желанию. Ты член нашей семьи, Лили.

– Спасибо, Пия.

Мама всхлипнула и покачала головой.

– Ох, я совсем расчувствовалась… Не хочу портить тебе праздник, поэтому позволь просто подарить тебе… – Она взяла два свертка с кухонного стола и подала Лили. – С днем рожденья, милая детка!

Лили поблагодарила маму и развернула первый сверток. Глаза у нее загорелись при виде большого дорогого набора масляных красок, которым она подолгу любовалась в магазине.

– Спасибо! Вот спасибо! Я так давно их хотела! Но эти краски очень дорогие, зачем вы тратились?

– Грант рассказал, как они тебе нравятся.

Открыв второй подарок – набор именной почтовой бумаги с вытисненным словом «Лили» в рамочке из лилий, она провела пальцем по эмблеме.

– Какая прелесть!

– Будешь писать Гранту, когда он поступит в колледж.

Взгляд Лили невольно метнулся ко мне, но она справилась с собой и улыбнулась.

– Благодарю вас, очень изящная бумага. Мне нравится.

Четыре года назад, когда Лили впервые вернули к Розе, она пообещала мне писать по письму каждый день нашей разлуки. Я думал, она преувеличивала, но когда я недавно пересчитывал ее письма, оказалось больше пяти сотен. Иногда в конверте были по три-четыре исписанных страницы, в другие дни письмо состояло лишь из нескольких строк, стихотворения или рисунка; но Лили не пропустила ни дня. Поэтому именная бумага была на редкость удачным подарком, хотя судьба ей была пролежать впустую: в колледж я ехать не собирался. Правда, об этом моем решении мама еще не знала.

Я взглянул на часы.

– Ну что, готова ехать?

– Да.

– Осторожнее на дороге, – напомнила мама и повернулась к Лили: – Пусть встреча с мамой пройдет хорошо.

Если Роза сегодня будет как всегда, шансов на нормальное общение с ней пятьдесят на пятьдесят.

* * *

Психиатрический центр, конечно, учреждение лечебное, но он сильно отличается от больниц, куда приезжают рожать или лечиться от разных болячек. По крайней мере, этот центр очень отличался – белые стены без единой картины или шаржа для оживления обстановки. Во взрослом отделении психиатрической больницы Кресент почти все ходили в обычной, домашней одежде, и лишь некоторые психи бродили в пижамах даже в разгар дня.

Розы не оказалось ни в одной из общих рекреаций, ни в центре творчества: мы нашли ее в палате на кровати. Она лежала с открытыми глазами, свернувшись в позу эмбриона. Большой живот было уже не скрыть – три месяца назад при поступлении выяснилось, что Роза на четвертом месяце. Ее госпитализировали в состоянии острого психоза, когда Роза не закрывая рта трещала о планах на жизнь с папашей ребенка. Насколько я знал, этот таинственный персонаж ни разу не приходил в больницу и не справлялся о ее состоянии. Что-то мне подсказывало, что он так и не объявится.

При нашем появлении взгляд Розы изменился – она нас узнала, но не пошевелилась.

– Мам, ты как?

Лили присела на кровать и откинула с лица матери спутанные пряди. Я сто раз видел, как моя мама так поправляла волосы моим младшим сестрам.

Роза пробормотала что-то бессвязное.

Лили наклонилась и поцеловала ее в щеку.

– Какие у тебя волосы красивые, мягкие! Наверное, ты сегодня мыла голову?

Снова бессмысленный лепет. Но Лили продолжала как ни в чем не бывало, будто у них шел нормальный разговор.

– Смотри, со мной приехал Грант. – Она показала на дверь палаты, где я стоял на пороге. Взгляд Розы на несколько секунд сфокусировался на мне, но тут же снова расплылся и стал далеким.

Не знаю, какие лекарства ей кололи, но Роза находилась почти что в ступоре. А может, ей вообще ничего не кололи – она же беременная, в конце концов.

Лили встала, обошла кровать и прилегла сзади, обняв мать.

– Я по тебе соскучилась.

При виде этой сцены я заморгал, кое-что припомнив. С полгода назад Лили загрустила, когда мать в очередной раз не позвонила и не приехала в назначенный для свиданий день. Прождав все воскресенье, Лили улеглась в постель – и пролежала так несколько дней в позе зародыша. Я думал, что она дуется или в депрессии, и делал все, чтобы развеять ее настроение, в том числе часами лежал с Лили в обнимку.

От этой мысли мне стало не по себе.

– Я пойду прогуляюсь, а вы побудьте вдвоем, что ли…

Лили кивнула.

Я взял куртку и открыл дверь, но, выходя, оглянулся. Жутковатое ощущение прочно угнездилось в груди, когда я увидел, как они напоминают нас с Лили с полгода назад.

Хотя Лили просто сложная, а не больная на голову, как ее мамаша.

Айрленд

От волнения я не находила себе места.

От моего дома до яхты Гранта ехать было всего минут двадцать, но я не хотела явиться с пустыми руками, поэтому выехала за час. Остановка у винного магазина отняла всего минут десять, и в итоге я оказалась в гавани почти за полчаса до назначенного времени. Я представилась дежурному в будке, и он указал на одно из закрепленных за Грантом мест на парковке. Я оказалась у начала длинной пристани, в конце которой была пришвартована «Лейлани».

Вокруг царило оживление – люди поднимались на свои яхты и спускались на пристань, выдвигали стулья, чтобы посидеть и поболтать с соседями. Обстановка напоминала благополучный городской квартал, и я недоумевала, отчего Грант не приводит сюда своих девушек. Его яхта вызывала безоговорочное восхищение, а окружающий пейзаж был просто создан для романтики. Решив копнуть поглубже насчет «никаких женщин на корабле», я достала зеркало, проверила макияж, а, застегивая сумку, заметила Гранта на задней палубе «Лейлани». Он был в шортах, рубашке с коротким рукавом и в темных очках. Когда он перепрыгнул через транец, я разглядела, что он босиком.

Пожилой человек подошел к нему пообщаться, и у меня появилась возможность понаблюдать за Грантом в неофициальной обстановке. Господи, какой же он секси! Я всегда питала слабость к мужчинам в хорошо сидящих костюмах – это придавало им властности и внутренней силы, но сейчас, на пристани, я поняла, что костюм не имеет отношения к властности, окружавшей Гранта Лексингтона. Он непринужденно беседовал с соседом, однако от его манеры держаться – стоять, широко расставив ноги, расправлять широкие плечи, скрещивать руки на груди – веяло уверенностью. Даже босоногого, его не покидал апломб. Порой костюм делает человека, но только не Гранта: этот мужчина сам был способен подчинять себе любые вещи – и людей.

Я смотрела, как Грант, пообщавшись с пожилым джентльменом, подтянул какие-то снасти и вынес трап, установив его на пристани. Когда он снова ушел в каюту, я глубоко вздохнула и выбралась из машины.

«Лейлани» была предпоследней – наверное, через тридцать яхт от меня, у дальнего конца причала. Я прошла примерно десять, когда Грант снова показался на палубе. Он заметил меня буквально сразу и стоял, глядя, как я к нему иду. Я вдруг отчаянно застеснялась, а волнение, которое мне удалось успокоить в машине, вернулось обратно с ревом цунами. Но я не собиралась показывать Гранту, что нервничаю, поэтому выпрямила спину и пошла, что называется, от бедра, отчего подол сарафана закачался из стороны в сторону.

– Здравствуй, – сказала я, остановившись напротив «Лейлани». Грант подал мне руку, помог взойти на борт по сходням, которые он недавно выставил. – Спасибо, очень кстати, а то эти мои танкетки…

Грант не отпустил мою руку, когда я уже оказалась на палубе.

– Еле разыскал эти сходни – я ими никогда не пользуюсь.

– Я бы и так залезла, необязательно было устраивать раскопки. Прощу прощения, я приехала раньше назначенного – не рассчитала с дорогой.

И я вручила ему бутылку вина.

– Спасибо. А то я гадал, долго ли ты будешь сидеть в машине и следить за мной.

Мои глаза на секунду расширились. Черт, он меня видел…

– Я не подглядывала, если ты на это намекаешь. Я действительно приехала неприлично рано и не хотела злоупотреблять гостеприимством.

Грант сдвинул темные очки на кончик носа, чтобы мне было видно его глаза.

– Очень жаль. Кстати, можешь смотреть на меня, сколько душе угодно. Это будет только справедливо, раз я не в состоянии отвести взгляд от тебя в этом платье.

Я трижды переодевалась, пока не выбрала бело-синий сарафан с тонкими лямками и острым вырезом. Вырез открывал больше обычного, но Миа уговорила меня не колебаться, и сейчас я порадовалась, что послушалась.

– Пойдем, я покажу тебе яхту и открою вино.

Я пошла за Грантом. В прошлый раз мы сидели на задней палубе, поэтому сейчас я впервые увидела, где живет Грант. Кают-компания напоминала просторную гостиную с П-образным диваном, двумя креслами, длинной тумбой и огромным телевизором. У нас с Мией в съемной квартире общая комната была примерно такого же размера.

– Легко забыть, что мы на яхте, не правда ли? – Грант показал на огромные, во всю стену, окна. – Здесь два вида штор: одни, полупрозрачные, защищают от солнца и обеспечивают прохладу, а другие светонепроницаемые. Если опущены вторые шторы, невозможно определить, день снаружи или ночь, и еще того меньше – где находишься.

Я прошла за Грантом в кухню, удивившись, что она почти такая же большая, как салон.

– Я отчего-то ожидала увидеть плитку и пару шкафов, а тут вон что!

– Изначально кухня была меньше. Здесь находилась спальня, но я снес перегородку и увеличил площадь. Я люблю готовить.

Я приподняла брови.

– Ты умеешь готовить?

– Почему тебя это удивляет?

– Не знаю, наверное, это очень домашняя черта. Ты скорее производишь впечатление человека, который ходит в рестораны или берет готовые обеды навынос.

– Моя приемная мама была итальянкой и каждый день готовила обильные ужины. Когда я рос, центром дома была кухня. У нас перебывало немало приемных детей, и мама использовала готовку как повод собрать нас всех вместе хотя бы раз в день.

– Здорово! – я улыбнулась.

– Я действительно купил еды по дороге, но не потому, что не умею готовить. Я опаздывал, а ты не захотела свидания, поэтому я решил не расставлять силков в виде настоящего ужина.

Грант показал мне другие помещения: маленькую спальню внизу, которую он превратил в кабинет, гостевую каюту, две ванные и, наконец, огромную главную спальню.

– Какая громадина!

– Вот эту фразу я особенно люблю тут слышать, – Грант подмигнул мне.

Я переступила порог и огляделась. Мебель темного дерева, двуспальная кровать с прекрасным темно-синим постельным бельем. Одна из стен была увешана черно-белыми снимками в рамках черного стекла: яхты на воде. Я невольно залюбовалась фотографиями.

– Какие красивые! Это ты снимал?

– Нет, это модели, которые дед строил в разные годы. На фотографиях опытные образцы во время первого испытания на воде.

Я указала на центральную фотографию.

– Это же она, вот эта самая яхта?

Грант подошел и остановился за мной – так близко, что я почувствовала тепло, исходившее от его тела.

– Да, снимок сделан в шестьдесят пятом.

– С ума сойти! В голове не укладывается, сколько же лет этой яхте! Если бы ты сказал, что ее построили в прошлом году, я бы поверила.

– Этим модели деда и привлекают покупателей: время на них практически не сказывается.

Я разглядывала снимок в рамке.

– Здесь у нее еще нет названия.

– А демонстрационным моделям и опытным образцам не дают названий. Считается, что менять имя корабля – к несчастью, поэтому ее называет первый владелец.

Я обернулась. Грант не отстранился, и просторная спальня вдруг показалась тесной.

– Почему «ее», если речь о судне?

– Дед рассказывал, что в старину мореплавание было исключительно мужским занятием, и корабли посвящали богиням, которые защищали суда в бурю и шторм. – Грант смахнул волос, задержавшийся на моем плече. – Но я считаю яхты сродни женщинам, потому что они требуют много внимания.

– Ах, вот как? Но раз ты живешь на яхте, значит, ты как-то миришься с этой избалованной особой?

Не отрывая взгляда от моих губ, Грант усмехнулся:

– Куда же мы без сложностей. Легко – значит скучно.

Я ожидала, что он сейчас нагнется и поцелует меня – в тот момент я бы ему позволила, но Грант снова посмотрел мне в глаза.

– Идем, я же обещал закат и коктейли.

На баке нас ждал целый поднос фуршетных наборов из итальянского магазина. Еды хватило бы на шестерых.

– Ты всегда накупаешь, как на свадьбу? Сначала ланч в кабинете, теперь это…

– Обилие еды следует понимать как стремление окружить тебя заботой, а не доказательство моей расточительности.

Я невольно улыбнулась.

– Ты всегда так предупредителен к своим девушкам?

– Учитывая, что ты первая женщина, сидящая на моей яхте на закате, вынужден ответить «нет».

– Тут какой-то секрет? – не удержалась я, испытующе глядя на него. – На днях ты проговорился, что у тебя семь лет не было настоящих отношений. Просто некогда или что?

Грант ответил не сразу.

– В какой-то мере некогда – я действительно много работаю. Вопреки твоему мнению обо мне как об избалованном мажоре на всем готовом, я ежедневно провожу в офисе от десяти до двенадцати часов и, как правило, прихватываю еще половину субботы.

– Так и не простишь мне того имейла?

Грант покачал головой с деланой серьезностью.

– Такое не забывается.

Я вздохнула.

– Ладно, мистер трудоголик, вернемся к моему вопросу. Значит, в какой-то мере в отсутствии у тебя отношений виновата работа. А в чем все же основная причина? У меня ощущение, что ты чего-то недоговариваешь.

Несколько мгновений Грант смотрел на меня в упор, но отвел взгляд и взял бокал с вином.

– Я был женат. Нахожусь в разводе уже семь лет.

– Значит, ты женился совсем юным? Или ты старше, чем выглядишь?

Грант кивнул. Только что он казался спокойным, но теперь его состояние совершенно изменилось. Челюсти сжались, он перестал смотреть мне в глаза, и движения стали напряженными, будто тело разом свело.

– Мне двадцать девять. Женился я в двадцать один.

Ему явно неудобно было говорить на эту тему, но я решилась спросить еще.

– То есть твой брак продлился всего год?

Он залпом выпил свой бокал.

– Почти. Без нескольких месяцев.

– Школьная любовь?

– Лили была одной из приемных девчонок у моих родителей. Несколько лет она то попадала к нам, то возвращалась к своей матери.

Хотя он ответил на мой вопрос, информации было кот наплакал. Я отпила вина.

– Можно спросить, что произошло? Вы повзрослели и разлюбили друг друга?

Помолчав, Грант взглянул мне в глаза.

– Нет. Она разрушила мою жизнь.

Он сказал это так сурово, что я растерялась, не зная, как реагировать. Впрочем, Грант перехватил инициативу и дальше повел беседу сам.

– Давай лучше о тебе. Я тут ломаю голову, как перейти от коктейлей к полноценному свиданию. Вряд ли для этого нужно вытаскивать всякое дерьмо о моей бывшей жене.

– А что ты хочешь знать?

– Хм… Игра по дороге домой с благотворительного вечера, по-моему, зашла отлично. Расскажи мне то, чего я о тебе не знаю.

Грант явно уводил разговор в сторону, но он был прав – на первом свидании ни к чему вытаскивать скелеты из шкафов, поэтому я сказала то, что способно развеять любую хандру:

– Я люблю разные диалекты английского. Всю жизнь, как услышу новый, начинаю передразнивать, пока не получится.

У Гранта блеснули глаза:

– Австралийский можешь?

Я выпрямилась и откашлялась.

– Так, что же сказать… Вместо «Жарко, включите кондиционер» они скажут: «Вррруби, что ль, пыддувало, не прыдыхнуть!»

Грант заулыбался.

– Неплохо! А британский?

– Ага. Вместо «Я редко пользуюсь мобильным» они скажут: «Й-а-а нечшасто прибегаю к услугам своего со-отового телефо-она».

– Прелестно, – Грант расхохотался.

– Твоя очередь выкладывать какой-нибудь секрет.

Он поглядел на мои губы.

– Я хочу впиться в твой рот.

Я сглотнула.

– Ну, это я вроде как уже знаю.

Грант не сводил взгляд с моих губ. Я ерзала на стуле, однако он не дрогнул и, черт побери, не сделал попытки меня поцеловать. Под его взглядом я уже готова была сама подставить ему губы, но тут Грант вдруг оторвал от меня взгляд.