Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом Фишман Михаил

Глава 11

Коммунизм или демократия. 1996

Гайдар ищет преемника

Новый, 1996 год Егор Гайдар встречал в подавленном состоянии. Из правительства он ушел давно, но теперь все дело его жизни шло к краху. На прошедших в декабре парламентских выборах его партия не набрала даже 5 % голосов и не прошла в Думу. Но настоящая катастрофа проступала впереди: победа коммунистов на президентских выборах в июне, через полгода, казалась неизбежной. Неожиданно мощный успех на выборах в парламент сулил лидеру КПРФ Геннадию Зюганову великолепные перспективы.

Гайдар решил для себя окончательно: он рвет с Ельциным. Практического смысла в этом жесте было немного, но символически он был важен: от Ельцина отворачивается политический соратник, вместе с которым он начинал рыночные реформы осенью 1991 года. Демократы проиграли борьбу за Ельцина, объяснял Гайдар, и пора ставить точку: “Должен сказать честно, президент образца 1991 года и президент образца 1996 года – это два очень разных человека. Шла огромная борьба за этих двух разных Ельциных. Я считал для себя необходимым принимать участие в этой борьбе до тех пор, пока у меня была хоть какая-то надежда отстоять Ельцина образца 91-го. Сейчас такой надежды нет” ¹.

Все понимали, что имел в виду Гайдар. Даже внешне нынешний Ельцин был мало похож на того Ельцина, который побеждал на выборах в 1990-м и стоял на танке в августе 1991-го: отекшее лицо в морщинах, скованность в движениях, глубокая усталость в глазах и в осанке. Похвастать большими успехами Ельцин тоже не мог. Свободы по-прежнему было много, Россия совершила прыжок из социализма в капитализм, но капитализм этот выглядел совсем не так, как в мечтах пятилетней давности. Чуда не произошло. Измотанное бедностью, общество все сильнее раздражалось, наблюдая за тем, как предприимчивые люди сколачивают свои первые крупные капиталы. Коррупция была видна невооруженным глазом. Правительство представляло собой собрание разнородных лоббистских групп, сам Ельцин то пропадал, то появлялся вновь, в Кремле задавали тон силовики, а влияние начальника президентской охраны Александра Коржакова достигло невиданных высот.

Демократы отвернулись от Ельцина с началом войны в Чечне. В январе 1996 года из власти ушли последние знаковые для либерального лагеря фигуры. Ельцин снял с поста главы президентской администрации своего давнего соратника Сергея Филатова, заменил прозападного министра иностранных дел Андрея Козырева советским функционером Евгением Примаковым. Наконец, был уволен из правительства отвечавший в нем за приватизацию и финансы первый вице-премьер Анатолий Чубайс, с именем которого последние два года ассоциировались приватизация и в целом курс на реформы в стране. (Увольняя Чубайса, Ельцин поставил ему в вину даже проигранные только что выборы в парламент: мол, не будь Чубайса в правительстве, возглавляемая премьером Черномырдиным партия власти “Наш дом – Россия” получила бы вдвое больше мест, – так и родилась знаменитая поговорка “Во всем виноват Чубайс”.) Последней каплей для Гайдара стал захват заложников в Кизляре и события в Первомайском: бездарность и беспомощность силовиков, оторванные от реальности рассуждения президента о тридцати восьми снайперах стали, как он потом выразился, “кульминацией кризиса власти Ельцина” ².

Ельцин готовился идти на президентские выборы. Уже был сформирован штаб во главе с курирующим в правительстве всю промышленность первым вице-премьером Олегом Сосковцом, чиновником старой закалки и министром металлургии еще при Горбачеве, в союзном правительстве. Но переизбрание Ельцина выглядело абсолютно нереальной задачей. Его рейтинг балансировал в районе 5 %, в составленном социологами списке предвыборных предпочтений избирателей он шел пятым, уступая даже собственному премьеру. Потому он и взялся за перетряску правительства: избавлялся от балласта – от непопулярных среди народа чиновников.

Гайдар судорожно искал выход. Раз Ельцин еще не объявил о выдвижении своей кандидатуры на второй срок, значит, есть шанс отговорить его от этой авантюры. Гайдар призвал президента не баллотироваться: решение Ельцина идти на выборы, объяснял он, станет лучшим подарком коммунистам и сделает невозможным выдвижение единого кандидата от демократических сил. Но кто этот кандидат? Кто в 1996 году мог побороть Зюганова? Вариант номер один – премьер Черномырдин – отпал быстро: опытный в аппаратных делах премьер прекрасно понимал, что не стоит перебегать дорогу президенту. “Видимо, я дам согласие участвовать в президентских выборах”, – сказал Ельцин в конце января ³, и с того момента и Черномырдину, и всем остальным чиновникам было ясно: вопрос снят. Но Гайдар и его однопартийцы не оставляли попыток найти Ельцину альтернативу, благо окончательно – официально – о своих намерениях президент пока не объявил. Напрашивалась кандидатура Григория Явлинского, самой известной на тот момент фигуры на демократическом фланге, но с ним сразу возникли сложности. Дело в том, что у Явлинского уже была репутация политика, с которым трудно договориться. Перед парламентскими выборами в Думу Гайдар и Явлинский, последовательный критик гайдаровских реформ, вроде бы нашли пути для сближения. Они договорились, что их партии пойдут на выборы одним блоком, а взамен Явлинский будет баллотироваться в президенты как единый кандидат от демократической оппозиции. Но на следующий день Явлинский передумал, и договоренность рухнула ⁴.

В итоге в стане Гайдара возникла мысль выдвинуть в президенты Немцова, а Явлинскому предложить идти вместе с ним тандемом – как будущему премьеру при Немцове-президенте. “Немцов достаточно широко известен и ни в чем не виноват перед российскими избирателями. Вот сочетание этих двух качеств – политик, имеющий практический опыт, широко известен и ни в чем не виноват, – оно почти уникально, другого такого политика нет”, – объяснял Гайдар ⁵. Но это была утопия: Явлинский шел на выборы сам и не планировал никому уступать. У Немцова, конечно, уже были президентские амбиции – неслучайно же он считался фаворитом Ельцина и преемником. Он решил прощупать почву для возможного выдвижения при личной встрече. 29 января, вручив президенту подписи против войны в Чечне, Немцов заодно аккуратно попытался убедить его, что ему не стоит выдвигаться. “Он сказал, – вспоминает Альфред Кох, с которым Немцов делился этой историей, – «Борис Николаевич, от лица всей демократической общественности попросили меня с вами поговорить». Ельцин спросил: «О чем?» Немцов: «О том, что у вас очень низкий рейтинг, у вас рейтинг 6 %». Ельцин сказал: «Это ложь, это придумали враги России, у меня рейтинг 60 %». На что Немцов говорит: «Откуда вы это взяли?» – «Вот опрос ФАПСИ, у меня рейтинг 60 %»”[19] ⁶.

Тема была закрыта. Отговорить Ельцина было невозможно. Немцов поспешил заявить, что баллотироваться не планирует и согласия на свое выдвижение не давал. А 15 февраля Ельцин приехал в свой родной Екатеринбург. “Я уверен, что смогу провести страну сквозь смуту, тревоги и неуверенность. – Охрипший голос насквозь простуженного Ельцина срывался на фальцет. – Поэтому я решил баллотироваться на пост президента России” ⁷.

Рождение олигархов

К середине 90-х годов унылая советская эпоха еще была свежа в памяти. С появления первых частных кафе, автосалонов, фирм по перепродаже компьютеров и кооперативов по изготовлению “вареных” джинсов прошло всего шесть-семь лет. Некоторые из этих кооперативов и салонов вскоре превратились в частные банки, а их владельцы – образованные, предприимчивые и, главное, невероятно энергичные – из бедных советских граждан в миллионеров. Стать долларовым миллионером – а вскоре и мультимиллионером – в начале 90-х значило на сверхзвуковой скорости преодолеть дистанцию немыслимого размера, переместиться в другую вселенную. Вчерашние студенты, комсомольцы и инженеры к своим 30–35 годам обзавелись охраной, въехали в особняки, в которых раньше жили члены ЦК и Политбюро, и уже открывали для себя новый мир – мир счетов в западных банках, вилл на Лазурном Берегу, отдыха на яхтах, полетов на бизнес-джетах. К концу 1994-го – началу 1995 года эти люди резко повысили планку своих амбиций: они стали понимать, что могут перейти на качественно другой уровень – войти в элиту мирового бизнеса. Схватить бога за бороду уже крепко.

Само выражение “залоговые аукционы” родилось в недрах “ОНЭКСИМ-банка”, одного из крупнейших коммерческих банков тех лет, выросшего на обслуживании государственных экспортно-импортных операций. А проводником идеи залоговых аукционов стал 36-летний глава “ОНЭКСИМ-банка” Владимир Потанин, единственный среди будущих олигархов выходец из высокопоставленной номенклатурной семьи: его отец был крупной шишкой в системе Внешторга, сам он учился в МГИМО, престижном советском вузе, на одном курсе с внуком Брежнева.

Приватизация в России уже вроде как состоялась, магазины и парикмахерские перешли в частные руки, промышленность была в целом акционирована за ваучеры, но самые крупные, самые лакомые куски советской экономики – нефтянка и металлургия – так и стояли нетронутыми. Даже не стояли, а висели тяжелым бременем на шее у переживавшего затяжной экономический кризис государства: были завалены долгами, не платили налоги и задерживали зарплаты работникам. “Было понятно, что это курица, которая несет золотые яйца, – объясняет экономист и бывший зампред Центробанка Сергей Алексашенко. – Только кому-то достаются золотые яйца, а государству долги по налоговой и по зарплатам” ⁸.

Реальным хозяином на этих системных предприятиях – и не только на них – было не государство, а менеджмент, те самые красные директора, которые более или менее успешно блокировали попытки государства установить контроль над крупными фабриками по всей стране. Архитектор российской приватизации Анатолий Чубайс описывает ситуацию так: “Приватизация прошла. Завод стал акционерным обществом. Только никаких прав по управлению собственностью у акционеров нет. Они есть у директора. И одна из причин: самые крупные, самые значимые предприятия не приватизированы. А у директоров ментальность советская: «Видели мы и бригадный подряд, и хозрасчет, и приватизацию»” ⁹.

И вот в марте 1995 года Потанин предложил государству сделку. Крупные бизнесмены забирают эти в перспективе золотоносные, но на данный момент проблемные активы – вместе с их проблемами и долгами. Правительство получает живые деньги и закрывает дыру в бюджете. (Всего в ходе залоговых аукционов бюджет получит за пакеты акций двенадцати компаний около 800 миллионов долларов – сумму, смешную по меркам нулевых годов, но тогда, в 1995-м, составившую почти полпроцента ВВП страны.) И одновременно сбрасывает со своего баланса системные предприятия с десятками тысяч работников – предприятия, которые государство не способно ни содержать, ни реформировать. (Работу одного только расположенного за полярным кругом “Норильского никеля”, на который как раз и положил глаз Потанин, обеспечивал целый город со 150-тысячным населением.) Государство не в состоянии совладать с менеджментом – пусть с ним договариваются будущие собственники. “Чубайс поставил условие [для участия в аукционах] – не заходить в конфликты с руководителями”, – вспоминает Леонид Невзлин, партнер Михаила Ходорковского, вместе с которым они через залоговый аукцион стали совладельцами крупнейшей в стране нефтяной компании ЮКОС ¹⁰.

Предложенная Потаниным сделка в итоге устроила все стороны: и крупных предпринимателей, и разные кланы в правительстве, и менеджеров приватизируемых компаний. Она не устраивала оппозиционно настроенный к Ельцину парламент, заблокировавший приватизацию нефтянки, но это никого не волновало, да и обойти этот запрет было легко. Собственно, смысл залогового аукциона как раз и заключался в обходе этого запрета: на аукционе разыгрывалась возможность дать государству кредит, а в залог за него получить акции, и, если кредит не будет возвращен в срок – в следующем, 1996 году, – залог переходил в собственность кредитора. Кредит был фиктивным – возвращать его государство не собиралось: правительство и не думало закладывать эти деньги в бюджет 1996 года. Фиктивными – не формально, но по сути – были и аукционы: кто на что претендует и кому что достанется, их участники знали заранее. Победитель определялся, можно сказать, обоснованностью его претензии на актив. Иностранцы от аукционов были отсечены, но они и не проявляли интереса, опасаясь политических рисков. “Залоговые аукционы были во всех смыслах противоположны всему, за что боролись реформаторы”, – пишет в своей книге “Олигархи” журналист The Washington Post Дэвид Хоффман ¹¹. Потом, много лет спустя, сомнительный характер залоговых аукционов государство использует и как пропагандистский жупел, и как предлог для наступления на права и интересы конкретных бизнесов и экономической свободы в целом. Но Чубайс и сейчас уверен, что игра стоила свеч: залоговые аукционы поставили точку в борьбе за переход к частной собственности в России, ее владельцы наконец стали ее истинными хозяевами. “Понятно, что способ был нечестный, – говорит Чубайс, – но для тысяч директоров компаний по всей стране тот факт, что директор «Норильского никеля» согласился на акционирование, имел тектоническое значение. Для нас это был долгожданный и реальный результат работы – закончить четырехлетнюю драку и в действительности создать в России частную собственность” ¹².

Однако одних только залоговых аукционов было недостаточно, чтобы превратить мультимиллионеров в миллиардеров, открыть им дорогу в элиту мирового бизнеса. Нужна была преемственность курса. Будущий успех предпринимателей напрямую зависел от положения дел в стране. Им нужны были гарантии, что капитализм и частная собственность в России не будут упразднены.

Другой заинтересованной стороной в сделке был тот, кто ее санкционировал, – Борис Ельцин. У залоговых аукционов было политическое измерение. Ельцин до последнего момента колебался, стоит ли идти на второй президентский срок. Сергей Филатов помнит, как в августе 1995 года президент, пребывая в подавленном состоянии, сказал ему, что не пойдет на выборы – он очень устал, плохо себя чувствует, оторван от семьи ¹³. Говорили о нежелании Ельцина баллотироваться и Коржаков ¹⁴, и Валентин Юмашев, тогда приближенный к Ельцину журналист, литературный помощник и соавтор его мемуаров: “Борис Николаевич чувствовал, что той поддержки, которая у него была в 1991 году, уже нет. Ему это было дискомфортно. И он не хотел идти” ¹⁵.

Можно осторожно допустить, что, если бы партия власти во главе с Черномырдиным выиграла выборы в парламент в декабре 1995-го, Ельцин даже выдвинул бы Черномырдина своим преемником, но после ее оглушительного провала вопрос сам собой отпал. Бизнес-элита, впрочем, с самого начала была уверена, что идет на выборы вместе с Ельциным, а теперь у нее был дополнительный стимул. Индустриальные гиганты должны были перейти от государства к новым собственникам уже после выборов, осенью 1996 года, и поддержка Ельцина была частью сделки. Под залог его победы бизнесмены передавали в бюджет чуть ли не все деньги, которыми располагали на тот момент. “То есть они нас хотели, что называется, взять за яйца, чтобы в случае, если мы задумаем недоброе, они уходят, а мы остаемся с голой жопой”, – вспоминал потом Ходорковский ¹⁶.

Так политические, экономические, идеологические интересы государства и капитанов бизнеса совпали и сложились в единое целое. “Залоговые аукционы стали первым этапом кампании по переизбранию Ельцина, – пишет Хоффман, – они объединили магнатов и Кремль, деньги и власть слились в объятиях” ¹⁷. Так зародилась российская олигархия, и скоро она возьмет в свои руки бразды управления страной.

Давосский пакт

Сокрушительная победа коммунистов в декабре 1995-го повергла в уныние не одного Гайдара. И не он один усомнился в том, что Ельцина можно переизбрать на второй срок – с каждым днем победа Зюганова казалась все более неизбежной. Но если Гайдар искал, кем заменить Ельцина, то у Бориса Березовского созрел другой план.

Прикладной математик по образованию, инженер по профессии, имея связи на АвтоВАЗе, Березовский еще в конце 80-х построил “ЛогоВАЗ”, компанию, торгующую автомобилями, быстро разбогател, к 1993-му был миллионером и стремительно продвигался вверх. Будучи вхож в Кремль и в правительственные кабинеты, выстроив отношения с самыми влиятельными чиновниками, к началу 1995 года Березовский контролировал “Аэрофлот” и ОРТ, первую кнопку российского центрального телевидения. В 1995 году он уже был без пяти минут нефтяным магнатом: на одном из залоговых аукционов вместе со своим партнером Романом Абрамовичем он выкупил за 100 млн долларов крупную нефтедобывающую компанию “Сибнефть” (точнее, “Сибнефть” была специально создана под этот аукцион). Но главное, в отличие от многих других крупных бизнесменов Березовский всегда питал острый интерес к политике. Игрок и авантюрист, он фонтанировал идеями и, вероятно, уже тогда, в 1995-м, видел себя серым кардиналом при высшей власти. Приехав в начале февраля на Всемирный экономический форум в швейцарский Давос, он стал свидетелем того, что собравшаяся там мировая финансовая элита встречает прилетевшего из Москвы лидера компартии Зюганова как будущего президента России. Тогда Березовский понял, что надо действовать. Первым делом он связался со своим злейшим врагом – находившимся там же в Давосе Владимиром Гусинским, магнатом, банкиром и владельцем НТВ, самого влиятельного независимого телеканала, задавшего новую планку информационного вещания в стране. Евгений Киселев, тогда главный телеведущий на НТВ, помнит, как это было: “Тогда была страшная вражда между разными олигархами, и, в частности, между Березовским и Гусинским. И вдруг этот самый враг Гусинского подходит ко мне, берет меня за рукав и говорит: «Ой, Евгений, а как мне найти Гусинского?» Я говорю: «Борис Абрамович, что такое? Вам Гусинский нужен?» – «Да, есть разговор, скажи ему, что я его ищу». Я ему передал, а потом несколько озадаченный, ошарашенный Владимир Гусинский мне рассказал: «Слушай, Березовский предлагает всем нам заключить перемирие, объединиться и поддержать Ельцина. Хотя я, честно говоря, не уверен, что он переизбираем»” ¹⁸.

К началу 1996 года над Россией еще витал тяжелый дух гражданского противостояния трехлетней давности: совсем недавно по Белому дому стреляли танки, а защитники демократии стояли у здания столичной мэрии, готовые ко всему. Какие формы приняла бы реставрация социализма при президенте Зюганове, предугадать было невозможно, но страх, который он внушал, был абсолютно реален. Те, кто за эти годы адаптировался к новой жизни, видели в возвращении коммунистов очень серьезную угрозу. Расхаживая по Давосу, Зюганов уверял западную финансовую элиту, что бояться его не стоит: национализации не будет, ограничения свобод не будет, репрессий против бизнеса не будет и т. п. Хотя, как вспоминал потом Ходорковский, в личной беседе – там же, в Давосе, – Зюганов ему сказал: “Мы, моя команда, все национализируем, но «такими кадрами, как ты», не разбрасываемся. Назначим гендиректором крупного народно-хозяйственного комплекса” ¹⁹. Сложно было не заметить, что за спиной Зюганова маячат все те же непримиримые ортодоксы, которые три года назад предвкушали репрессии и аресты, устраивали переворот и поставили страну на грань гражданской войны. Удержит ли Зюганов радикально настроенное крыло своей партии? Смотреть, как жизнь дает ответ на этот вопрос, не хотел никто. “Есть два Зюганова, один для внешнего употребления, а другой для внутреннего”, – приехавший в Давос Чубайс на специально собранной пресс-конференции зачитывал иностранцам выдержки из программы КПРФ, чтобы показать, что Зюганову доверять нельзя ²⁰.

Гусинский все это понимал. Его тоже пугал Зюганов. Но он не хотел поддерживать и Ельцина. НТВ был действительно независимым телеканалом, большое место в его эфире занимали репортажи с войны в Чечне. В Кремле были настроены против Гусинского, глава президентской охраны Коржаков в конце 1994 года даже провел против него силовую операцию: спецназ положил сотрудников его охраны лицом в снег возле здания мэрии, и сам Гусинский был вынужден на время уехать из страны. Березовский уговаривал его в течение нескольких часов. “Ну, хорошо, – сказал наконец Гусинский, – а зачем я вам нужен? У вас же там дивизии наготове стоят. Вы же можете отменить выборы” ²¹.

Слухи о том, что в окружении Ельцина обсуждается сценарий срыва президентских выборов, ходили по Москве с осени и даже просочились в прессу. “Многие тешат себя иллюзиями: в случае чего отменим выборы, – предупреждал в конце января Гайдар. – Это очень опасные иллюзии” ²². Все здравомыслящие люди понимали: срыв президентских выборов приведет к тяжелейшему политическому кризису, а скорее всего, и к большой крови. И даже если кризиса удастся избежать, убеждал Гусинского Березовский, это будет уже совсем другой Ельцин, власть в стране перейдет к Коржакову и близким к нему силовикам. Поэтому вариантов нет: сколь бы недостижимой ни казалась победа на выборах, Ельцину надо идти и побеждать. Но для этого бизнес должен объединиться, перехватить управление предвыборной кампанией у Олега Сосковца и силовиков в окружении президента и поставить во главе Анатолия Чубайса – организатором, а Игоря Малашенко, профессионального медиаменеджера, директора НТВ и правую руку Гусинского, – креативным продюсером.

На следующий день все там же, в Давосе, Березовский уже разговаривал с Чубайсом. В отличие от Гусинского его уговаривать не пришлось. Хоть Ельцин только что его и уволил, Чубайс видел свою миссию в том, чтобы помочь ему стать президентом и остановить Зюганова. “Я просил Чубайса объединить нас, – объяснял потом Березовский. – Мы все ему доверяли. Я имею в виду финансовую элиту” ²³. Затем Березовский пошел к Ходорковскому и даже к мэру Москвы Лужкову. (Тот в свою очередь, несмотря на свою многолетнюю вражду с Чубайсом, рекомендовал поставить во главе штаба именно его – для Ельцина потом это оказалось важно ²⁴.) Так был заключен так называемый Давосский пакт.

Чубайс сообщает плохие новости

Следующая задача была не в пример сложнее: надо было уговорить самого Ельцина. К середине февраля Валентин Юмашев уже не первую неделю размышлял над тем, кто бы мог объяснить Ельцину, что, продолжая в том же духе, он проиграет выборы. Кто мог бы донести до него, как его предвыборная кампания смотрится извне? Докладные записки на эту тему, которые писали Ельцину его помощники, летели в мусорное ведро, и Юмашев искал человека со стороны, уважаемого и авторитетного, которому Ельцин поверил бы. Но кто это? Может быть, музыкант Ростропович? Режиссер Галина Волчек? Один из одноклассников? Юмашев перебирал в голове известные фамилии, пока вдруг не столкнулся около дома с 36-летней дочерью Ельцина Татьяной Дьяченко, которая жила в том же подмосковном дачном поселке в Архангельском. Юмашева осенило: вот кто им нужен. (Вскоре они станут неразлучны, журналисты и политическая тусовка будут называть их “Таня и Валя”, а в 2002 году поженятся, и Татьяна возьмет фамилию Юмашева.) Березовский от этой идеи пришел в восторг. А на Ельцина произвела впечатление параллель с французским президентом Шираком, чья дочь работала советницей при отце. И Татьяна вошла в избирательный штаб.

Побывав на одном из заседаний, которое проводил Сосковец, она пришла в ужас: какое-то партийное отчетное собрание, как будто из советского прошлого, так в 1996 году президентские выборы не выиграть. Штаб Сосковца проваливает выборы, это было ясно. И когда Чубайс вернулся из Давоса, Татьяна встретилась с ним и спросила: что делать? Так родилась идея Аналитической группы, альтернативного предвыборного штаба, объединившего профессионалов – медиаменеджеров, социологов, политических консультантов. “Тогда еще в обиходе не было понятия «избирательные технологии», – вспоминал потом вошедший в Аналитическую группу социолог, глава Фонда «Общественное мнение» Александр Ослон, – но, исходя из здравого смысла и представлений, как «делаются» выборы на Западе, инициаторы «третьего пути» настаивали на том, что к победе на выборах можно прийти, только если к предвыборной работе относиться как к информационному проекту с четко определенной задачей: добиться, чтобы достаточное число избирателей проголосовали за определенного кандидата” ²⁵. Новаторская по тем временам идея Аналитической группы заключалась именно в том, что кампанией будут управлять не наделенные властью чиновники, а нанятые ими специалисты и клиент будет выполнять их рекомендации.

Однако как убедить самого клиента в том, что это единственно верный и единственно возможный путь? Свои прошлые выборы 1990 и 1991 годов Ельцин выигрывал как народный герой, вперед к победам его несла широкая волна чаяний и надежд. Теперь все было по-другому. Ельцина надо было спустить с небес на землю – объяснить ему, каково реальное положение вещей. Для этого в конце февраля первый помощник президента Виктор Илюшин организовал обед Ельцина с предпринимателями и Чубайсом. Сначала говорил Чубайс, потом Гусинский, и разговор был похож на тот, что месяц назад провел с Ельциным Немцов. Чубайс сразу выложил плохие новости, сказав Ельцину, что ситуация очень сложная и что его рейтинг равен пяти процентам. Ельцин недовольно хмыкнул в ответ: конечно, это не так.

– Все, что вам говорят про вашу популярность люди из вашего окружения, неправда, – поддержал Чубайса Гусинский.

– А откуда вам известно, что они мне говорят? – Ельцин и так не любил Гусинского. Теперь он смотрел на него с ненавистью.

– Потому что вы ведете себя так, будто уже победили, – отвечал Гусинский ²⁶.

Ельцин выслушал Чубайса и бизнесменов, ничего им не сказал и ушел. Как пишет Хоффман, после этой встречи Березовскому удалось перемолвиться с президентом парой фраз наедине. Он использовал эту возможность, чтобы на всякий случай предупредить Ельцина: отменять выборы нельзя, это путь к гражданской войне. Ельцин опять ничего не сказал. На следующий день он распорядился создать второй, параллельный штаб во главе с Чубайсом. Штаб под началом Сосковца продолжал работу.

Выборы без выбора

Шли дни и недели, выборы приближались, Гайдар по-прежнему был в отчаянии. Ельцин объявил, что идет на выборы, но Гайдар не оставлял попыток найти ему замену – демократического кандидата, который мог бы победить Зюганова. Чем больше он размышлял, тем больше ему импонировала кандидатура Немцова. В начале марта он поехал в Нижний Новгород, чтобы попробовать уговорить его лично. Немцов Гайдара радушно принял, они вместе слетали на вертолете в один из небольших поселков на западе области, и на Гайдара в очередной раз произвело впечатление, как легко и свободно Немцов общается с людьми.

“Мы пришли к твердому выводу, что Борис Немцов мог бы, видимо, быть фигурой, в наибольшей степени консолидирующей именно демократический электорат”, – говорил Гайдар журналистам, но шансов на его выдвижение не было никаких ²⁷. Конкурировать с Ельциным для Немцова было немыслимо: и глупо политически, и неэтично. Вечером, за ужином, когда об этом в очередной раз зашла речь, он снова отказался: рано ему еще идти в президенты. “Я отлично помню, как он поблагодарил Гайдара за доверие и сказал, что он еще неспелая, молодая картошка, ему еще в земле посидеть надо, – вспоминает приехавший к Немцову вместе с Гайдаром его соратник Виктор Ярошенко. – Гайдар был очень расстроен” ²⁸.

Впрочем, от надвигающихся выборов Немцову все равно было не увернуться. Кампания еще толком не началась, но уже ставила вопросы, отвечать на которые он должен был и самому себе, и журналистам. Насколько опасен Зюганов? Что будет, если победят коммунисты? То ли в силу присущих ему самоуверенности и оптимизма, то ли в силу того, что Немцов находился в стороне от эпицентра нарастающей паники – Москвы, а возможно, и по той, и по другой причине одновременно, но он не считал, что с победой коммунистов, по состоянию на март месяц практически неизбежной, наступит конец света. “Закон маятника, который проверен уже на Восточной Европе и в Прибалтийских странах, показывает, что в раскладе Ельцин – Зюганов побеждает Зюганов, – говорил Немцов в телеэфире, на всю страну. – Даже если удастся колеблющихся убедить, что коммунисты хуже, чем Ельцин, то я думаю, что около 50 % избирателей ни при каких обстоятельствах за Ельцина не проголосуют” ²⁹.

Однако российская демократическая система уже достаточно крепка для того, чтобы противостоять коммунистическому реваншу, продолжал Немцов, в коммунистических рядах произойдет раскол, демократическая оппозиция, наоборот, объединится, а независимую прессу уже не задушить. К тому же у России большие долги, значит, на коммунистическую власть сможет давить и Запад, и это тоже сдерживающий фактор. Кроме того, можно подстраховаться уже сегодня: “В условиях перспективы [победы Зюганова], которая кажется абсолютно реальной и, я бы даже сказал, почти очевидной, у нашего президента есть совершенно замечательный шаг, который мог бы оградить Россию от такого рода катаклизмов. А шаг этот – внесение поправок в Конституцию, направленных на ограничение власти президента” ³⁰.

Это было в начале марта. Аналитическая группа во главе с Чубайсом только формировалась. Избирательная кампания была еще впереди, но сама мысль о том, что Зюганов может победить, уже была абсолютно неприемлемой, звучала почти предательски. “Мы решили и «обрубили концы», – рассказывал Михаил Ходорковский. – С марта 1996 года для нас победа коммунистов уже означала практически смерть” ³¹. Банкир и близкий знакомый Немцова Михаил Фридман, один из участников Давосского пакта, вспоминает, как месяц спустя, в апреле, объединившиеся для переизбрания Ельцина магнаты собрались, чтобы подписать воззвание в адрес Ельцина и Зюганова, которое потом стало известно как “Письмо тринадцати”: “Я очень хорошо запомнил, что все очень однозначно высказывались: Ельцин должен победить, иначе конец. И я, как человек, далекий от политики, сказал: «Я, может быть, выскажу какое-то несогласие осторожное с тем, что здесь говорится, но мне кажется, что нам лично, наверное, будет хуже от того, что выиграет Зюганов. Но с точки зрения исторического процесса, вполне возможно, что стране, может, и лучше будет, потому что страна создаст прецедент выборов, когда в результате голосования к власти придет оппозиция, и это будет важнейший исторический момент, поворотный пункт в российской истории». Я получил не просто холодный душ – шквал неприятия. Я, естественно, тут же заткнулся, сидел дальше тихо и молчал” ³².

На Немцова набросилась пресса: трус и конформист, переметнулся к коммунистам, агитирует за Зюганова, в лучшем случае глубоко ошибается. “Не стало ли его выступление симптомом уже начавшегося перехода части российской элиты из рядов партии власти в лагерь вероятного победителя на выборах 16 июня?” – писала газета “Коммерсантъ” ³³. Немцова атаковали так яростно, что ему пришлось оправдываться: нет, он не поддерживает коммунистов, но “нужно быть реалистом и хладнокровно смотреть в будущее” ³⁴.

Идеалист Немцов не понимал, что в Кремле в принципе не рассматривали возможность поражения. Как скажет Чубайс – уже потом, когда избирательная кампания начнется всерьез: “Плана Б у нас просто нет”. В тот момент Немцов не осознавал, что президентские выборы 1996 года не были выборами в прямом смысле. Ставки были чересчур высоки. Альтернатива была очевидна: либо побеждает Зюганов, либо побеждает демократия – и не оставляла выбора. Быть реалистом означало не готовиться к вероятной победе Зюганова, а полностью отвергать ее. И тогда, в марте, план Б у Ельцина был. В воскресенье, 17 марта, в 7.30 утра Анатолия Куликова, в это время уже министра внутренних дел, разбудил звонок: глава Службы безопасности президента Александр Коржаков вызывает его в Кремль, к президенту, к 11 часам. В 10.57 он вошел в кабинет президента. Куликов вспоминал потом: “Ельцин показался мне взбудораженным. Пожал руку и без лишних разговоров объявил: «Я решил распустить Государственную думу. Она превысила свои полномочия. Я больше не намерен терпеть этого. Нужно запретить коммунистическую партию, перенести выборы»” ³⁵.

План Б

К зиме 1996 года Александр Коржаков уже давно был не просто главой президентской охраны. Самый близкий, возможно, помимо семьи человек к Ельцину, Коржаков был его главным товарищем – глазами, ушами и ближайшим советником, фигурой номер один в ельцинском Кремле. “Он был «образом жизни», – говорил про него Немцов. – Я думаю, что Ельцин начинал чувствовать недомогание, лишь только узнавал, что Коржакова нет рядом” ³⁶. Осенью 1995 года в рейтинге самых влиятельных российских политиков он занимал 4-е место, уступая лишь московскому мэру Лужкову, премьеру Черномырдину и самому Ельцину.

Коржаков был основным сторонником идеи отмены выборов в Кремле – по двум причинам. Во-первых, он искренне не понимал, зачем они нужны. “Какие выборы? Мы не для того брали власть, чтобы так просто ее отдать!” – говорил он ³⁷. Во-вторых, он тревожился о здоровье своего шефа: во второй половине 1995 года Ельцин пережил три сердечных приступа, практически весь октябрь и ноябрь провел в клинике, а в его кортеже появилась машина скорой помощи. Как он в таком состоянии проведет предвыборную кампанию? А тут еще коммунисты не просто победили на выборах в Думу в декабре с неожиданно большим отрывом – они захватили парламент: продвинули своего однопартийца в спикеры и взяли под контроль большинство комитетов. Убеждение, что с таким откровенно враждебным парламентом дело иметь невозможно, стало еще одним аргументом в пользу силового решения.

Напугало Ельцина и то, как мировые лидеры встречали Зюганова в Давосе. Время шло, его рейтинг не рос, победа на выборах выглядела все менее вероятной. В конце февраля начальник ельцинского предвыборного штаба Сосковец говорил одному из американских консультантов, приехавших помогать проводить кампанию: “Одна из стоящих перед вами задач – за месяц до голосования сказать нам, что надо отменить выборы, если вы увидите, что мы проигрываем” ³⁸. Но хороший повод представился уже в середине марта – на него Ельцин и сослался в разговоре с Куликовым: депутаты проголосовали за отмену Беловежских соглашений, которыми был закреплен распад СССР в декабре 1991 года. То есть депутаты на бумаге восстановили СССР. Конечно, этот предвыборный пропагандистский ход не мог иметь практических последствий. Но это был casus belli.

Ельцин внял уговорам Коржакова. Более того, идея о переносе выборов “в какой-то момент… стала идеей Ельцина”, – считает Хоффман ³⁹. Взять и одним махом разрубить гордиев узел, как он уже сделал два с половиной года назад, – это вполне отвечало его темпераменту. Он так и напишет в своих мемуарах: “Чего греха таить: я всегда был склонен к простым решениям” ⁴⁰.

Несмотря на все свои недостатки – нехватку образования, склонность к алкоголю, импульсивность и пр., – с тех пор как Ельцин стал президентом, он жил с сознанием своей миссии: сделать Россию нормальной, демократической страной. На этом пути ему приходилось продираться сквозь тяжелейшие препятствия и проблемы, постоянно что-то шло не так, и Ельцин попал в своего рода порочный круг: он ошибался, стремился исправить свою ошибку, ошибался снова, и финишная прямая опять исчезала за горизонтом. Теперь он понял, что ему нужно еще два года: он разгонит коммунистический парламент, запретит компартию, отложит президентские выборы, подготовит себе преемника – хоть того же Немцова: сейчас тот еще молод и не готов – и уйдет на покой с чувством выполненного долга. “Мне нужно два года, – повторял он как заклинание Анатолию Куликову, когда тот вошел к нему в кабинет. – Я решение принял” ⁴¹.

Куликов ушел, договорившись о повторной встрече в тот же день, в воскресенье, ближе к вечеру. Вся драма разворачивалась чуть дольше суток. Вскоре Березовский, Чубайс, Татьяна Дьяченко и Юмашев судорожно искали выход из тупика. Березовский узнал, что происходит, и рассказал Гусинскому: у них большие проблемы – на столе у Ельцина лежит бумага об отмене выборов и о вводе чрезвычайного положения, Кантемировская дивизия приведена в боевую готовность, что делать? Чтобы не допустить повторения событий сентября 1993-го, когда депутаты заняли оборону в стенах парламента, к пяти часам вечера все находившиеся в здании Государственной думы на Охотном ряду были эвакуированы – якобы по звонку о заложенной внутри бомбе, – и его заняли полторы сотни спецназовцев.

Помощники президента получили приказ готовить тексты указов. В это время Куликов вернулся обратно к Ельцину – уже вместе с генеральным прокурором Юрием Скуратовым и председателем Конституционного суда Владимиром Тумановым. Они договорились, что займут единую позицию: распускать парламент и отменять выборы ни в коем случае нельзя. Начать с того, что Куликов был вовсе не уверен, что силовики в регионах исполнят его приказы. Воображение уже рисовало ему картину неизбежной гражданской войны. Ельцин только что выставил вон своих помощников, которые тоже пытались отговорить его от этой затеи, и встретил Куликова, Туманова и Скуратова холодно и сердито. “Было ясно: Ельцин возражений не приемлет, – вспоминал Куликов. – Я только спросил: «Борис Николаевич, а вы не хотели бы созвать Совет безопасности, чтобы обсудить эту ситуацию?» Он взорвался: «Хватит, уже насоветовался… Никакого Совета я собирать не намерен»” ⁴².

Вскоре у него в кабинете был Анатолий Чубайс – Татьяна Дьяченко уговорила отца принять его. Разговор длился дольше часа. Сейчас не 1993 год, объяснял Чубайс, и выход за конституционное поле чреват тяжелейшими последствиями, запрещать компартию – это безумие. “Я попал в ситуацию абсолютного открытого противостояния [с Ельциным], – рассказывал Чубайс. – Было совершенно очевидно, что он просто не хочет меня видеть, не хочет со мной говорить, не хочет обсуждать эту тему, не хочет слушать моих аргументов…” ⁴³

Ельцин не любил Чубайса, но политическое чутье подсказывало ему, что к нему стоит прислушиваться. Выйдя от президента, Чубайс зашел к президентским помощникам, которым было поручено составлять президентский указ. “Ребята, кто пишет указ, отвечает, независимо от того, ставил визу или нет, – сказал им Чубайс. – Остается только заявление об уходе. Это ведь политическая гибель президента” ⁴⁴.

А в это время Гусинский встречал в аэропорту возвращавшегося из Парижа мэра Москвы Лужкова – прямо у трапа, на взлетной полосе. Пригласив удивленного мэра к себе в машину, Гусинский объяснил, что происходит.

– А вы уверены, что Ельцин выиграет выборы? – спросил Лужков.

– Нет, но приложим к этому все усилия, – отвечал Гусинский. – Жить при диктатуре (Коржакова и силовиков. – М. Ф.) лучше, что ли? ⁴⁵

Лужков пообещал позвонить президенту на следующее утро. Накануне Ельцин уехал из Кремля домой, распорядившись доставить ему текст указа к 11 часам вечера, но так и не получил его. Вместо указа его помощники написали для него записку. “Правовых обоснований жесткого варианта практически нет”, – гласил ее первый пункт ⁴⁶. Записку Ельцину передали уже на следующее утро, когда он приехал в Кремль. На 6 часов утра было назначено последнее совещание. Против разгона Думы снова выступили и Куликов, и премьер-министр Черномырдин. Когда президент распорядился не захватывать пока здание Думы и штаб-квартиру коммунистов, Куликов понял: спецоперация отменяется. В последний момент все то же политическое чутье подсказало Ельцину: надо отказаться от самого легкого и понятного ему сценария – надо идти на выборы.

Ни пресса, ни публика ничего тогда не узнали: руководство телеканала НТВ было в курсе происходящего благодаря Гусинскому и Березовскому, однако подключать телевидение не понадобилось. “Нам не пришлось задействовать СМИ”, – признавался Березовский ⁴⁷. От попытки государственного переворота остались лишь сухие сообщения агентств: о поисках взрывного устройства в стенах парламента и о “широкомасштабных командно-штабных учениях органов внутренних дел и внутренних войск”. А еще заявление Зюганова о том, что Кремль готовит некие силовые действия. Депутаты, которые пришли на работу рано утром в понедельник, наткнулись на вооруженное оцепление, однако его быстро сняли.

Березовский и Чубайс одержали свою первую настоящую победу: у Ельцина теперь оставался только один вариант – план А. Он шел на выборы.

Голосуй или проиграешь

Несмотря на все трудности, уже пять лет, начиная с избрания депутатов Первого съезда в 1990 году, Россия была свободной страной. Все российские выборы – по крайней мере на федеральном уровне – были прозрачными, открытыми и свободными от всякого давления, будь то государство либо иной субъект политической жизни. В последних числах марта стартовала предвыборная кампания Бориса Ельцина. От всех предыдущих кампаний ее отличало новое понимание: избирателю можно что-то внушить и таким образом побудить его проголосовать “правильно”.

Впервые выборы шли с привлечением западных технологий: с участием политтехнологов, социологов, журналистов, артистов и телезвезд, с тщательно продуманной агитацией и так называемым таргетированием разных аудиторий. И впервые избирательная кампания служила четкой цели – массовой мобилизации против угрозы возвращения коммунизма. Ельцинский “путч” не состоялся, гражданской войны удалось избежать на улицах российских городов, но весной 1996 года в поле боя превратилось все информационное пространство страны.

Все, кто как-то устроился в жизни к этому времени, побаивались коммунистов – и не любили Ельцина. И чтобы из двух зол они согласились проголосовать за меньшее, за Ельцина, сначала надо было изменить его самого – точнее, его образ, который сложился в головах у людей. За пять лет в общественном сознании Ельцин превратился в свою противоположность: не храбрый борец с системой, а очередной генсек в каракулевом пирожке; не народный лидер, а высокопоставленный чиновник, бесконечно далекий от народа. Поэтому Ельцин, вспоминал потом Ослон, должен был “предстать в предвыборный период как бы возвратившимся в свое исходное состояние, воспроизвести себя самого из тех времен, когда он был народным кумиром и для десятков миллионов людей воплощал в себе надежды на обновление” ⁴⁸.

Выходец из той же системы, Ельцин тем всегда и отличался от большинства партийцев, что умел меняться и обладал острой интуицией, политическим нюхом. Для политтехнологов из Аналитической группы он оказался удобным – и умным – клиентом. Едва ли не первым делом они положили перед ним две фотографии, одну из начала 90-х – Ельцин в окружении людей, – другую из последней предвыборной поездки: президент в окружении чиновников и охраны. Ельцин мгновенно все понял. Он преобразился на глазах – и вновь заговорил человеческим языком. “Такое ощущение, что наш Илья Муромец наконец встряхнулся”, – вспоминал этот момент Гайдар ⁴⁹. Свои колебания он к тому моменту уже отбросил, прекратил поиски альтернативного кандидата-демократа и вместе со своей партией поддержал Ельцина: “Голосуя за Ельцина, мы поддерживаем не его администрацию, а частную собственность, конвертируемый рубль, гражданское общество в России” ⁵⁰.

Собственная невероятная активность Ельцина – за два месяца он объездил два десятка городов – сочеталась с продуманной массированной рекламной кампанией. Ролики с лозунгом “Верю! Люблю! Надеюсь!” рассказывали, что Ельцин – человек из простой крестьянской семьи, он – такой же, как все. Под лозунгом “Выбирай сердцем” за Ельцина агитировали люди, похожие на тех, кто обычно голосует за Зюганова – пенсионеры, рабочие. Они не хотят возврата в прошлое, когда спички были по талонам, а крестьян сгоняли в колхозы. За четыре года до этого молодежный музыкальный телеканал MTV в Америке приурочил к президентским выборам кампанию Choose or Lose – “Выбирай или проиграешь”, – которая пропагандировала интерес к выборам среди молодежи. Ближе к финалу кампании по этой модели под лозунгом “Голосуй или проиграешь” за Ельцина уже агитировали рок– и поп-звезды. Многие из них делали это по зову сердца. “Или мы оставляем земляка Ельцина президентом, или возвращаются коммуняки”, – говорил Владимир Шахрин, лидер екатеринбургской группы “Чайф”, одной из самых известных в стране. Но и гонорары музыканты получали неслыханные – до нескольких десятков тысяч долларов. О том, чтобы уложить предвыборную кампанию в положенные по закону три миллиона долларов, не было и речи – один только молодежный проект стоил дороже.

“Мы победим, чтобы не допустить возврата к временам, когда Россию считали империей зла, – говорил с трибуны Ельцин. – Мы выиграем выборы, чтобы скорее начать жить свободно и достойно, как живут все нормальные люди в нормальных странах” ⁵¹. Но еще ни разу за последние пять лет путь к победе на выборах своему кандидату так методично не прокладывало само государство: обеспечивало выдачу зарплат и пенсий, публиковало указы о поддержке различных отраслей… “Казна может не выдержать щедрости предвыборных обещаний”, – писала газета “Известия” ⁵². Как пишет Хоффман, сама кампания тоже в значительной мере финансировалась за счет государственных средств через полулегальные схемы: вовлеченные в кампанию бизнесмены с дисконтом покупали государственные облигации. “Да, Ельцин активно использовал свой административный ресурс, – признают участвовавшие в той кампании его помощники. – Но на что? На восстановление образа энергичного президента, продвигающего преобразования в России, а не главного должностного лица, «нагибающего» всех остальных начальников, чтобы обеспечили ему хороший результат” ⁵³.

Отношения с прессой у ельцинского штаба развивались по той же модели, что и с артистами. Журналисты искренне боялись, что победит Зюганов. Они сами хотели помочь Ельцину переизбраться, и эти эмоции были вполне понятны. “Если мы работаем строго по объективным, профессиональным, непредвзятым, внепартийным законам и завтра побеждает Зюганов, мы знаем, что своими руками выкопали себе могилу, – говорил весной 1996 года руководитель НТВ и в тот момент уже фактически глава предвыборного штаба Ельцина Игорь Малашенко. – Если же, чтобы избежать этого, мы встаем на сторону Ельцина и начинаем ему подыгрывать, это значит, что средства массовой информации превращаются в средства пропаганды. Куда ни кинь – всюду клин” ⁵⁴. Эта дилемма решалась в пользу необъективности. Телеканал НТВ сменил острый критический тон на благодушный. Впрочем, одновременно многие журналисты и редакторы тоже стали получать такие деньги, которых прежде никогда не видели. В одной только Москве в июне 1996 года, по оценкам газеты The Washington Post, ежемесячный объем взяток журналистам за проельцинские статьи достиг 100 тысяч долларов ⁵⁵. С середины апреля в провинции чуть ли не в каждом почтовом ящике лежала выпущенная 10-миллионным тиражом еженедельная газета “Не Дай Бог”, очень дорого сделанный и очень эффективный пропагандистский листок, составленный лучшими московскими журналистами и живописующий ужасы коммунизма – обещавший в случае победы Зюганова расстрелы, голод и гражданскую войну.

Антикоммунистический пропагандистский накал нарастал по мере приближения дня выборов, и чем дальше, тем больше победа Зюганова ассоциировалась с неизбежными потрясениями. В марте победа Ельцина выглядела утопией. К 20 апреля рейтинги Ельцина и Зюганова сравнялись. Но что, возможно, было еще важнее, соцопросы показывали: растет уверенность, что на выборах победит именно Ельцин. Перелом произошел в первой декаде мая, когда Ельцин обошел Зюганова в рейтингах – буквально на один процент, но это было заметно. А вскоре Ельцин закрепит свои уже сильные позиции перемирием в Чечне.

Брак по расчету

Массированной рекламной кампании было мало. Ельцину требовались союзники. С Григорием Явлинским Чубайс вел переговоры в течение всей весны. Это был политический торг: в обмен на снятие своей кандидатуры в пользу Ельцина Явлинский, жестко критиковавший и войну в Чечне, и залоговые аукционы, требовал изменения экономического курса и формирования нового правительства – это означало, что он согласится на пост премьера. Ельцин потом напишет: “Я премьерским местом торговать не хотел” ⁵⁶. В середине мая он позвал Явлинского к себе в Кремль. Его финальное предложение – должность вице-премьера. Указ был уже подписан, и, согласись Явлинский, его бы тут же опубликовали. Но Явлинский отказался. Разговор с Ельциным шел трудно. Тот настаивал, чтобы Явлинский снялся, и даже перешел к угрозам: “У вас будут проблемы”, – наступал Ельцин. Явлинский еще раз отказался – окончательно – и пошел вон из президентского кабинета. “Вернитесь”, – услышал Явлинский уже в дверях. Он развернулся и снова подошел к президенту. “Вы знаете, Григорий Алексеевич, – Ельцин хитро посмотрел на Явлинского, – я бы на вашем месте поступил бы так же” ⁵⁷.

Такое развитие событий сразу поставило Немцова перед дилеммой: а кого он будет поддерживать на выборах президента? Ельцин привел его во власть, Ельцину он был обязан своей карьерой. Однако все последние четыре года Явлинский был для него старшим товарищем, наставником в мире большой политики. В любой острой ситуации Немцов бежал за советом к Явлинскому. “Я догадывался, что Немцов скорее склоняется к поддержке Явлинского, – говорит Виктор Лысов, тогда уже бывший помощник Немцова. – Но к маю уже становилось понятно, что либо Ельцин, либо Зюганов, и никаких явлинских” ⁵⁸.

Немцову, как и Гайдару, пришлось выбирать меньшее из зол. Президентские выборы в России устроены так: если кандидат набирает больше половины от всех поданных голосов, то он побеждает в первом туре; если нет, то два лидирующих кандидата выходят во второй тур, а там уже кто наберет больше, тот и победил. Первый тур выборов был на носу, поддержка популярного губернатора помогла бы Ельцину, и Березовский попросил Немцова выступить на телевидении.

– Вы будете голосовать за Ельцина и других к этому призываете, – поддевал его в эфире телеведущий. – Это не предательство, не измена по отношению к Явлинскому, который помог вам провести реформы в вашей собственной области?

– Явлинский – один из самых честных и самых талантливых людей, которых я встречал, – отвечал Немцов. – Но тем не менее я не хотел бы, чтобы мой голос ничего не значил. Всем очевидно, что во втором туре окажутся два кандидата: Зюганов и Ельцин. И если я проголосую за кого-то другого, это значит, что мой бюллетень будет выброшен в мусорную урну ⁵⁹.

Явлинский потом объяснял, почему голосовать нужно было именно за него: заняв в первом туре третье место, он смог бы торговаться с Ельциным уже с этих, гораздо более выгодных позиций – и требовать перемены курса в обмен на свою поддержку. Именно поэтому отданный за него в первом туре голос не пропал бы. Но и у Немцова в этой заочной полемике были свои контраргументы. Очень важно, чтобы Ельцин обошел Зюганова уже в первом туре, иначе избиратели будут деморализованы, а бюрократия перестанет видеть в Ельцине президента. Поэтому “каждый голос, который в конечном итоге должен быть отдан за Ельцина, должен быть отдан за Ельцина уже сразу”.

– Означает ли это, что именно так вы решаете классическое противоречие между совестью и целесообразностью? – давил на Немцова интервьюер. (Интервьюера звали Дмитрий Киселев. Через 17 лет он станет лицом и символом государственной пропаганды.)

– Я люблю свою страну и очень люблю Нижний Новгород. Я не хочу, чтобы с моим любимым городом случались страшные неприятности. Я сделал свой гражданский выбор. Выборы – это не выход замуж и не женитьба на любимом человеке. Это брак по расчету. А брак по расчету предполагает, чтобы в течение медового месяца не было противно и больно за то, что ты совершил ошибку ⁶⁰.

В отношениях между Явлинским и Немцовым это был поворотный момент. Они разошлись навсегда.

Немцов стал агитировать за Ельцина. “Понимаете, это человек творческий. Для него нужен был образ, убеждающий его в этом выборе, – рассказывает Лысов. – И он придумал такой образ из старой присказки про Ленина: Ельцин жил, Ельцин жив, Ельцин будет жить. Эту фразу он повторял на всех встречах” ⁶¹. В России тогда уже сформировался так называемый красный пояс – примерно половина страны, где власть на региональном уровне принадлежала коммунистам. Давить на них у Кремля возможности не было, но в Кремле ревностно следили за тем, чтобы лояльные губернаторы помогали Ельцину. Немцов, однако, не представлял себе ситуации, в которой он запретил бы Зюганову встречаться с народом. Татьяна Юмашева рассказывает, что это сердило Ельцина: “Папа говорил, я помню: «Боря, почему так много Зюганов выступает в Нижнем Новгороде во время предвыборной кампании? Чуть что, сразу из Нижнего Новгорода?» Немцов говорит: «Борис Николаевич, все законно. Демократия. Вы видите, конечно, я за вас. Я агитирую за вас, делаю все возможное. Но я даю всем голос. Выборы есть выборы»” ⁶².

Явлинскому не удалось занять третье место и диктовать с этой высоты свои условия в немалой степени потому, что архитектор победы Ельцина Борис Березовский сумел найти президенту другого союзника. На выборы – и в политику – шел Александр Лебедь. Популярный военный, амбициозный брутальный генерал с волевым лицом и зычным голосом, сначала отказавшийся штурмовать Белый дом во время путча в августе 1991 года, а затем прославившийся в Приднестровье, где он командовал армией, Лебедь воплощал собой альтернативу и демократам, и коммунистам. В его лице перед российским обществом впервые предстала фигура силовика, обещающего навести порядок. Поверить, что он поддержит Ельцина, было трудно. Но Березовский его уговорил. “Лебедь был категорически против, а Борис Николаевич тоже не видел его своим союзником, зная, что человек непростой, – рассказывал потом Валентин Юмашев. – Тем не менее Борис [Березовский] таким образом всю эту конструкцию сочинил, что и Лебедь поддержал, и Ельцин поддержал” ⁶³. Согласившись на сделку с Ельциным, Лебедь тут же получил и деньги на рекламную кампанию, и зеленый свет на центральных телеканалах.

Шестнадцатого июня, в первом туре президентских выборов, полученные Лебедем 15 % голосов стали едва ли не главной сенсацией. Зюганов набрал 32 %, Ельцин – 35 %. С поддержкой Лебедя он мог быть практически уверен в победе во втором туре. 18 июня Ельцин отправил в отставку одиозного министра обороны Грачева, а Лебедь был назначен секретарем Совета безопасности с широкими полномочиями – по сути, он теперь курировал армию – и призвал голосовать за Ельцина. На следующий день Коржаков предпринял вторую попытку переворота – на этот раз не в стране, а в ельцинском лагере.

Коробка из-под ксерокса

Александр Коржаков и его аппаратный союзник директор ФСБ Михаил Барсуков видели, что теряют влияние на Ельцина – своей победой он будет обязан не им, а Березовскому, Чубайсу, бизнесменам и Аналитической группе. Ельцин, конечно, не понимал до конца, как построена и как финансируется его предвыборная кампания. Выходец из советской системы, он не придавал значения деньгам. Материальная сторона власти его не интересовала. В этом смысле расчет Коржакова был верен: если показать Ельцину, как чиновники воруют деньги на выборах, тот придет в ярость.

Коржаков и его команда к этому моменту уже были отодвинуты на периферию, но по-прежнему принимали участие в работе штаба. Первый заместитель Коржакова в Службе безопасности генерал Георгий Рогозин получил в штабе должность заместителя начальника. Известный своим пристрастием к оккультизму и парапсихологии, Рогозин регулярно рассылал штабным начальникам астрологический прогноз. Например, прогноз на 16 июня, когда состоялся первый тур, был такой:

“Около 10.12. Повышена вероятность, что в это время начнется формирование ложной информации для причинения ущерба человеку.

Около 12.36–15.00. Высока вероятность, что в это время ответственное лицо органа государственной власти издаст тайное распоряжение о недопущении человека или его сторонников, союзников к подлинной, правдивой информации.

Около 15.00. В это время человек поймет, что происходит, наступит понимание, что он становится жертвой тайной интриги. Все это приведет к возникновению плохо скрываемого гнева, который может обрушиться на окружающих; тяге к спиртному. Человек может пойти на секретные акции для исправления ситуации” ⁶⁴.

Чубайс, Малашенко и другие руководители кампании обычно сразу выкидывали эти тексты в мусорную корзину, а зря: как видно из процитированного отрывка, в стане Коржакова спецоперациям придавали большое значение. Предвыборный штаб Ельцина занимал три этажа в “Президент-Отеле” на Якиманке, и каждый номер был оборудован жучками – Коржаков установил слежку за всеми участниками событий. Знал Коржаков и то, что для агитации привлечены огромные суммы наличными, и то, что для финансирования выборов задействованы офшорные схемы. Коржаков регулярно докладывал Ельцину о хищениях в штабе. “Наконец Ельцину надоело читать мои бумажки о воровстве, и он сказал мне: «Поймай хоть кого-нибудь! Что ты, не можешь поймать разве?»” – вспоминал Коржаков ⁶⁵.

Что было потом, хорошо известно. Коржаков организовал засаду, и вечером 19 июня сотрудники ФСБ задержали в здании правительства двух важных сотрудников предвыборного штаба Ельцина – рекламщика и менеджера Сергея Лисовского, который отвечал за молодежную часть кампании, проект “Голосуй или проиграешь”, и помощника Чубайса Аркадия Евстафьева. У Лисовского с собой было полмиллиона долларов – на гонорары артистам. “Коробка из-под ксерокса” на самом деле была коробкой из-под бумаги, в которую силовики переложили деньги.

Вскоре известие об этом дошло до Березовского и Чубайса. Вместе с другими ключевыми участниками событий они собрались в доме приемов “ЛогоВАЗа”, где Березовский обычно проводил встречи, устраивал вечеринки и принимал гостей. Было понятно, что Коржаков идет ва-банк. Березовский утверждал потом, что на крышах вокруг здания появились снайперы. Все собравшиеся всерьез опасались штурма здания и ареста. Малашенко вспоминал: “Самыми хладнокровными оставались Березовский и Гусинский. Вместе с Чубайсом они быстро пересчитали наши ресурсы: два телеканала, прямой выход на президента через Таню-Валю [Дьяченко и Юмашева]; два тяжеловеса – премьер Черномырдин и генерал Лебедь. Но мы понимали, что у Коржакова есть вполне реальная сила – спецназ ФСБ” ⁶⁶.

Березовский звонил Дьяченко. Гусинский и Малашенко уже отдавали распоряжения выпускающим новостей на телевидении, чтобы предать ситуацию огласке. “А что, мы должны ждать, что они всех, что ли, арестуют?” – объяснял Березовский дочери Ельцина, которая в тот момент еще плохо понимала, что происходит. А Чубайсу позвонил Немцов. “Ситуация по-настоящему горячая, – вспоминает Чубайс. – И звонит мне Боря. Привет, ты где? – Я в «ЛогоВАЗе». – А что там у вас? – Да, похоже, п… – Совсем плохо? – Совсем. – Понял, сейчас буду” ⁶⁷.

Немцов приехал через 15 минут. Не со всеми участниками событий его связывали тесные отношения, но с Чубайсом они были товарищи. И сомнений не было: происходят серьезные события. “Немцов там ничего не решал и не мог помочь, – говорит Чубайс. – Но он не мог не приехать. Это Боря: в сложный момент он должен стать рядом” ⁶⁸. Ситуация выглядела настолько опасной, что охранники Гусинского даже всерьез предлагали ему отстреливаться. К общему облегчению, в дом приемов приехали Дьяченко и Юмашев – брать штурмом помещение, где находится президентская дочь, Коржаков и Барсуков не посмели бы. Но Ельцин шел спать с пониманием, что правоохранители арестовали двух злоумышленников и все в порядке – вор должен сидеть в тюрьме. Татьяна Дьяченко разбудила отца и уговорила его включить телевизор. Как раз в этот момент телеканал НТВ излагал противоположную версию событий: силовики организуют переворот. Ельцин согласился принять Чубайса на следующее утро, но Дьяченко опасалась, что тот просто не доберется до президентского кабинета: “От Коржакова я ожидала чего угодно. Всего. И тогда я просто посадила Чубайса и Малашенко в свою машину и провезла их на территорию Кремля. Меня-то никто бы задерживать не стал. Привела в коридор перед кабинетом президента, там пост, и пропускают по специальным пропускам лишь тех, кому назначено и о ком знает секретарь в приемной, а значит, знает и Коржаков” ⁶⁹.

Лисовского и Евстафьева отпустили еще ночью – скандал разгорелся сильный, и Коржаков с Барсуковым пошли на попятный, – но вопрос по-прежнему стоял ребром: либо Коржаков и Барсуков, либо Березовский, Чубайс и компания. Два лагеря в окружении Ельцина сошлись в финальной схватке и уже не могли заключить ничью. А это означало, что шансы Чубайса невелики: Коржаков был одним из самых близких и родных Ельцину людей, фактически членом семьи. Малашенко остался в приемной, а Чубайса пропустили к президенту. Их разговор продолжался 25 минут: “Когда Чубайс вышел с абсолютно каменным лицом, я не знаю, о чем они там говорили, у меня сердце прямо упало, – вспоминала Дьяченко. – Потом секретарь на секунду отлучился, и Чубайс быстро сказал нам: «Все в порядке!»” ⁷⁰

А меньше чем через час были уволены со своих постов Коржаков, Барсуков и вице-премьер Олег Сосковец (которого Чубайс считал участником группировки, он так и говорил: Сосковец – “крестный отец” Коржакова и Барсукова). Чубайс торжествовал и праздновал победу – абсолютно внезапную для всех, кроме Валентина Юмашева, который еще накануне ночью шепнул своим товарищам в клубе “ЛогоВАЗа”: “Он их уволит”. Хорошо и давно знавший Ельцина Юмашев, видимо, почувствовал то, что не могли почувствовать остальные. Коржаков давно готовил спецоперацию по разоблачению чубайсовского штаба, но в итоге опоздал с ней: после победы в первом туре Ельцин уже понимал, что побеждает и во втором. И он прекрасно осознавал, что бизнесмены вместе с Чубайсом выковали ему эту победу, а Коржаков сейчас все испортит. “Так называемая коробка с деньгами – традиционная провокация в стиле советского КГБ”, – говорил Чубайс на своей победной пресс-конференции в тот же день, вспоминая, как КГБ подбрасывал диссидентам валюту ⁷¹. (Эти слова Чубайса можно было понять в том смысле, что деньги Лисовскому и Евстафьеву подбросили, что, конечно, было неправдой.) Как он тем утром убеждал Ельцина в своей правоте, неизвестно, но, по некоторым сведениям, это и был один из его главных аргументов: Коржаков и Барсуков возрождают методы советских спецслужб, причем в подтверждение своего тезиса Чубайс приводил и другие примеры. В теории демократии и парламентаризма Ельцин ориентировался плохо, но КГБ ненавидел горячо и искренне еще со времен партийной работы в Свердловске. Именно поэтому он постоянно расчленял, тряс и переформировывал российские спецслужбы, не давая им стать настоящей силой. И именно на этом сыграл Чубайс. Острая ненависть к чекистам совпала с политической целесообразностью. “Именно тогда я понял, – напишет потом Ельцин, – что Коржаков окончательно присвоил себе функции и прокуратуры, и суда, и вообще всех правоохранительных органов” ⁷².

Так всемогущий руководитель ельцинской охраны, возомнивший себя вторым лицом в стране, вылетел из Кремля. А на следующий день из “Президент-Отеля” исчез и его заместитель Георгий Рогозин со своей командой и астрологическими прогнозами. Как сказал Чубайс, на выборы шел новый Ельцин.

Демократия побеждает

За два дня до второго тура Геннадий Зюганов пришел в телецентр “Останкино”. По закону ему как участнику президентской гонки был положен прямой эфир, чтобы в последний раз обратиться к избирателям. Но в штабе Зюганова придумали эффектный ход и записали десятиминутный видеоролик. В этом ролике известный и очень популярный тогда кинорежиссер и актер Станислав Говорухин, доверенное лицо Зюганова, рассказывал, что результаты первого тура были сфальсифицированы, что Ельцин и областью-то не мог руководить в советские времена, что уж говорить про страну, что при нем Россия погрязла в криминале и коррупции, что денег “в коробке из-под ксерокса” хватило бы на зарплаты на десяти угольных шахтах, что за Ельцина голосуют чеченские боевики и т. п. Но дело было не в том, что говорил Говорухин, а в том, как он говорил – гораздо убедительнее, чем Зюганов.

Штабу Ельцина по-прежнему было чего бояться. До победы еще надо было дотянуть. Ельцин не выдержал напряжения избирательной кампании – бесконечных поездок по стране, выступлений, танцев на сцене, аппаратных интриг. 26 июня, буквально за неделю до второго тура, у него случился инфаркт – уже четвертый за последний год. Его финальное турне по российским городам пришлось отменить: после инфаркта Ельцин с трудом складывал слова в предложения. По прогнозам, он уже уверенно обгонял Зюганова, но как на результатах отразится его отсутствие в последние дни предвыборной гонки? К тому же социологи предупреждали: есть риск растерять преимущество, если сторонники Ельцина, посчитав, что дело уже сделано, не столь охотно пойдут голосовать во втором туре.

На канале ОРТ, который фактически функционировал как филиал предвыборного штаба Ельцина, пленку с обращением Говорухина посмотрели заранее. Было принято решение: ее нельзя давать в эфир. Закон гарантировал кандидатам пять минут прямого предвыборного эфира. Зная об этом, коммунисты купили дополнительные пять минут, чтобы показать свой видеоролик. Но руководство ОРТ нашло к чему придраться в платежных документах и заблокировало платеж. Десятиминутное выступление, к сожалению, не оплачено, разводил руками перед явившимися в “Останкино” Зюгановым и Говорухиным директор ОРТ Константин Эрнст, зато у Зюганова есть положенные ему пять минут прямого эфира и он может обратиться к избирателям. Не добившись своего, Зюганов было направился в студию, но Говорухин вернул его обратно. “Ты что, – набросился он на лидера коммунистов, – ты же так проиграешь!” Но Эрнст был непреклонен. Дважды Говорухин возвращал Зюганова обратно. Когда Эрнст ответил категорическим отказом в третий раз и постучал по часам – времени бодаться больше нет, начинается прямой эфир, – возмущенный Зюганов развернулся и ушел. “Ты только что проиграл выборы президента”, – кричал Говорухин ему вслед.

Ельцину действительно повезло с соперником. Во-первых, Зюганову не хватало энергии и харизмы, чтобы увлечь за собой людей. Во-вторых, он оказался осторожным политиком. Он хотел выиграть, но одновременно опасался своей победы. Он понимал, зачем спецназ занимал здание парламента в марте. До него тоже, вероятно, доходили слухи, что в здании “Президент-Отеля” между двумя турами складировали ящики с оружием. Ему передавали слова Коржакова о том, что коммунистам власть никто не отдаст. Коржакова прогнали, но кто мог поручиться, что те, кто пришел ему на смену, не мыслят так же?

В самом “Президент-Отеле” ходили похожие разговоры. Там обсуждали, что будет, если Зюганов провозгласит себя президентом? Куда он поедет, когда поймет, что власть в Москве не получит? В Краснодар? В Кемерово? В Новосибирск? В России хватает регионов, где власть принадлежит коммунистам и где его примут с распростертыми объятиями. Неужели страна расколется на красную и белую, как почти сто лет назад, и начнется гражданская война? Все это были не пустые фантазии. Когда одного из поддержавших Ельцина олигархов спросили, что он будет делать в случае победы Зюганова, тот совершенно серьезно отвечал: финансировать вооруженное сопротивление.

Бороться с Зюгановым не понадобилось. Уступив во втором туре выборов более 13 % (53 % против 40 %), Зюганов не стал оспаривать их итоги – то ли из осторожности, то ли осознавая, что он и в самом деле проиграл. 15 лет спустя уже другой президент России, Дмитрий Медведев, произнесет вслух мысль, которая приживется за эти годы в коридорах власти: “Вряд ли у кого есть сомнения, кто победил на выборах президента 1996 года. Это не был Борис Николаевич Ельцин”. Это миф. Ельцин победил благодаря манипулированию общественным мнением, благодаря, по выражению социолога Льва Гудкова, готовности общества поддаться “воздействию политических технологий”, благодаря очевидной поддержке государства, благодаря собственным энергии и силе воли, наконец, – но не в результате фальсификаций. Эксперты по электоральной статистике потом отметят очевидные аномалии этих выборов. Например, в Кабардино-Балкарии в первом туре Ельцин и Зюганов набрали почти одинаковое количество голосов, а во втором туре Ельцин получил почти вдвое больше. Похожая картина наблюдалась в Татарстане и других национальных республиках, главным образом на Кавказе. Да, в этих регионах результаты второго тура были бы принципиально другими, если бы подсчет голосов был честным, утверждает специалист по истории выборов Валентин Михайлов, но эти локальные фальсификации не дают оснований сомневаться в верности общих цифр – Зюганов проиграл ⁷³.

“Вы отстояли свое право на выбор. Теперь его никто не отнимет” – с такими словами на следующий день после переизбрания обратился к народу президент Ельцин ⁷⁴. На фоне тяжелейших проблем, с которыми столкнулась Россия в первой половине 90-х годов, его победа выглядела настоящим спасением. “Выборы состоялись, и это общая победа всех избирателей, – писал в тот же день в передовице «Известий» известный либеральный публицист Отто Лацис. – Впервые в многовековой истории государства Российского вопрос о передаче власти решался не силой, а избирательным бюллетенем”. Да, из этой победы еще предстоит извлечь верные выводы, продолжал он: силы реванша не прошли, но “Россию спасло то, что протест против зюгановской опасности оказался сильнее, чем протест против ошибок Ельцина” ⁷⁵. А это значит, что реформаторы просто обязаны воспользоваться выпавшим им счастливым шансом – добиться экономического роста и превратить наконец Россию в цивилизованную и процветающую демократическую страну.