Список гостей Фоли Люси

Ифа. Свадебный организатор

Снаружи шум. Странный звук, напоминает плач. Больше похоже на человека, чем на животное, но в то же время есть в этом вопле и что-то нечеловеческое. Мы с Фредди переглядываемся. Все гости где-то полчаса назад пошли спать. Я уж думала, они никогда не устанут. Нам пришлось ждать до самого конца, на тот случай, если им вдруг что-нибудь понадобится. Мы слышали их гомон из столовой, а потом и пение. Фредди в школе изучал латынь и смог перевести, что они напевали: «Если я не склоню небесных богов, то ад всколыхну». У меня мурашки побежали по коже.

Друзья жениха похожи на мальчишек-переростков. Для мальчишек им недостает невинности, хотя у некоторых она вообще отсутствует. А для взрослых мужчин им стоило бы вести себя приличнее. И есть в них что-то стадное, как у собак, которые могут быть хорошими по одиночке, но как только они сбиваются в стаю, то перестают думать. Мне придется завтра за ними присматривать — убедиться, что их не занесет. По моему опыту, некоторые самые светские рауты, в которых участвовали богатые и достойные гости, заканчивались в итоге самым страшным кошмаром. Я организовала свадьбу в Дублине, где собралась половина ирландской политической элиты — там был даже премьер-министр, — и уже перед первым танцем между женихом и тестем произошла драка.

А здесь еще и есть дополнительная опасность в виде самого острова. Дикость этого места проникает под кожу. Гости будут чувствовать себя вдали от традиционных моральных норм общества, защищенными от посторонних любопытных глаз. Эти люди — выпускники закрытой школы. Они провели большую часть своей жизни под гнетом строгого набора правил, которые, вероятно, не закончились с окончанием школы: выбор того, в какой поступить университет, на какую пойти работу, в каком доме жить. Со временем я поняла, что те, кто больше всего уважает правила, больше всего любят их нарушать.

— Я посмотрю, — говорю я.

— Это небезопасно, — отвечает Фредди. — Я пойду с тобой.

Я уверяю Фредди, что все будет в порядке. Чтобы его успокоить, даже обещаю прихватить кочергу из камина, когда буду выходить. Из нас двоих смелости у меня побольше, это понятно. Я этим вовсе не горжусь. Просто когда случается нечто ужасное, лучше уж перестать бояться всего остального.

Я шагаю в ночь. Свет окон «Каприза» почти не помогает, хотя кухня ярко освещена, как и одно из верхних окон — комната, где живут главные герои вечера. Ну, понятно, почему они не спят. Мы слышали ритмичный скрип кровати.

Пока не буду включать фонарь. Его свет только ослепит успевшие привыкнуть к темноте глаза. Я стою и внимательно слушаю. Все, что поначалу удается разобрать, — это плеск воды и незнакомый шуршащий звук, но потом я наконец понимаю, что это шатер, — ткань шелестит от прикосновения легкого ветерка в пятидесяти метрах от меня.

А потом снова раздается шум. Теперь мне легче его разобрать. Кто-то рыдает. Невозможно сказать, мужчина это или женщина. Я поворачиваюсь на звук, и мне кажется, что я успеваю уловить краем глаза какое-то движение неподалеку от пристроек «Каприза». Не знаю, как я это увидела, ведь сейчас так темно. Но мне кажется, это в нас запрограммировано, это наши животные инстинкты. Наши глаза настроены ловить любое движение, любое изменение во тьме.

Это могла быть летучая мышь. Иногда они так стремительно рассекают в сумерках, что их едва ли можно заприметить. Но мне кажется, это было что-то покрупнее. Уверена, это человек — тот самый человек, который сидит и плачет в темноте. Даже когда я приехала сюда много лет назад, несмотря на то что остров тогда был населен, здесь гуляли истории о привидениях. Скорбящие женщины, оплакивающие своих зверски убитых мужей. Голоса усопших, которых лишили надлежащего погребения. В то время мы сами до смерти запугивали себя этими историями. И сейчас, даже против своей воли, я чувствую это — ощущение съеживающейся на костях кожи.

— Есть тут кто? — зову я. Звук резко обрывается. Ответа не последовало, и я включаю фонарь. Направляю луч сначала в одну сторону, потом в другую.

Под свет что-то попадает. Я навожу руку на то же самое место и направляю свет вверх по фигуре, которая смотрит на меня. Луч выхватывает темные растрепанные волосы, блестящие глаза. Существо прямиком из местных легенд — Пука: призрачный гоблин, предзнаменование надвигающейся гибели.

Я невольно делаю шаг назад, луч фонарика колеблется. Постепенно я осознаю. Это всего лишь шафер, прислонившийся к стене одной из надворных построек.

— Кто там? — хрипит он.

— Это я. Ифа.

— А, Ифа. Пришла сказать мне, что пора выключить свет? Пора мне ложиться, как хорошему мальчику?

Он криво ухмыляется. Но его веселье выглядит неубедительно, и я почти уверена, что вижу на его лице дорожки от слез.

— Бродить среди пристроек небезопасно, — деловито говорю я. Там есть старая сельскохозяйственная машина, которая может разрезать человека пополам. — Особенно без фонаря, — добавляю я.

«И особенно настолько пьяного», — думаю я. Хотя, как ни странно, мне кажется, что я защищаю остров от него, а не наоборот.

Он встает и подходит ко мне. Шафер — крупный и пьяный мужчина, к тому же я улавливаю тошнотворно-сладкий запах травы. Я делаю еще один шаг от него и понимаю, что крепко сжимаю кочергу. Затем он снова ухмыляется, показывая кривые зубы.

— Ага. Малышу Джонни пора спать. Знаешь, мне кажется, я перебрал. — Он изображает, как пьет из бутылки, а потом курит. — Я всегда чувствую себя немного не в своей тарелке, когда слишком много и того, и другого. Даже подумал, что мне всякая фигня мерещится.

Я киваю, хотя он меня и не видит. Я тоже.

Я смотрю, как он поворачивается и, пошатываясь, идет к особняку. Наигранное добродушие не убедило меня ни на секунду. Несмотря на ухмылку, он казался несчастным и испуганным одновременно. Он был похож на человека, увидевшего привидение.

День свадьбы. Ханна. Плюс один

Когда я просыпаюсь, голова уже раскалывается. Я вспоминаю, сколько было выпито шампанского, а потом еще и водки. Проверяю часы — семь утра. Чарли крепко спит, лежа на спине. Я слышала его, когда он вернулся ночью и раздевался. И ожидала, что он начнет шуметь и спотыкаться, но, как ни странно, он держал себя в руках.

— Ханна, — прошептал он мне, когда залез в постель. — Я ушел с той пирушки. Выпил только один шот.

Мое раздражение понемногу начинало сходить на нет. Но потом я задумалась: а где тогда он был все это время? С кем. И вспомнила, как он заигрывал с Джулс. И как Джонно спросил, спали ли они друг с другом, но они так и не ответили.

Поэтому я промолчала и притворилась спящей.

Но проснулась немного заведенной. Мне снились какие-то безумные сны. Думаю, во всем виновата водка. Хотя и воспоминание о взгляде Уилла, который он бросил на меня в самом начале вечера. А потом мы говорили в пещере с Оливией: мы сидели так близко в темноте и передавали друг другу бутылку, пока вода облизывала наши ноги в мягком свете свечи. В этом было столько интимности. Я ловила каждое ее слово, пока она рисовала во тьме яркие картины случившегося с ней. Как будто это меня прижали к стене с задранной юбкой и это я чувствую на себе чьи-то прикосновения. Тот парень, может, и был сволочью, но секс с ним, судя по описанию, был довольно горячим. Мне сразу вспомнился тот трепет и азарт, который испытываешь в постели с незнакомцем, когда не представляешь, что будет дальше.

Я поворачиваюсь к Чарли. Возможно, сейчас самое время прервать наш сексуальный «застой», вернуть утраченную близость. Я скольжу рукой под одеялом, поглаживая волосы, покрывающие его грудь, опускаю руку ниже…

Чарли отвечает сонным, удивленным бормотанием. И потом осипшим ото сна голосом говорит:

— Не сейчас, Ханна. Слишком устал.

Я отдергиваю руку как ужаленная. «Не сейчас», — как будто я навязываюсь. Он устал, потому что вчера допоздна занимался бог знает чем, хотя на лодке убеждал меня, что это будет наш выходной. Он же знает, как мне сейчас тяжело. У меня возникает внезапное пугающее меня саму желание схватить книгу с ночного столика и ударить его по голове. Этот внезапный прилив гнева настораживает. Такое чувство, словно это негодование копится во мне уже давно.

Потом в голову закрадывается странная мысль. Я позволяю себе задаться вопросом, каково сейчас Джулс — просыпаться рядом с Уиллом. Я слышала их прошлой ночью — должно быть, как и все в «Капризе». Снова вспоминаю силу его рук, которую я ощутила на себе, когда он вчера помог мне сойти с лодки. А потом думаю о том, как поймала его взгляд вчера вечером, когда он смотрел на меня со странным, немым вопросом. Я чувствовала такую власть, пока он смотрел на меня.

Чарли что-то бормочет во сне, и я улавливаю противный запах нечищеных зубов. Не могу представить, чтобы у Уилла был неприятный запах изо рта. Внезапно мне становится просто необходимо уйти из этой спальни, от этих мыслей.

В «Капризе» царит тишина, поэтому, думаю, я проснулась первая.

Видимо, сегодня довольно сильный ветер, потому что я слышу, как он свистит над старыми камнями дома, пока крадусь вниз по лестнице, и время от времени оконные стекла дребезжат в рамах, будто кто-то только что ударил по ним ладонью. Интересно, самая хорошая погода выдалась вчера? Джулс это не понравится. Я на цыпочках иду на кухню.

Ифа стоит там в накрахмаленной белой рубашке и брюках с планшетом в руке и выглядит так, словно не спала уже несколько часов.

— Доброе утро, — говорит она, и я чувствую, что она внимательно изучает мое лицо. — Как вы себя чувствуете сегодня?

У меня сложилось впечатление, что с ее зорким, оценивающим взглядом Ифа почти ничего не упускает. Она очень даже красива. Мне кажется, что она пытается это скрыть, но красота все равно просачивается. Очерченные темные брови, серо-зеленые глаза. Я бы убила за такую естественную элегантность в стиле Одри Хепберн, за эти скулы.

— Все хорошо, — отвечаю я. — Простите. Я думала, еще все спят.

— Мы начали еще на рассвете, — говорит она. — Сегодня такой важный день.

Я даже почти забыла про саму свадьбу. Интересно, что этим утром чувствует Джулс. Нервничает? Не могу представить, чтобы она переживала хоть о чем-то.

— Разумеется. Я хотела немного погулять. А то голова побаливает.

— Ну что ж, — отвечает она с улыбкой, — безопаснее всего идти на гребень острова, по тропинке мимо часовни, чтобы по другую руку был шатер. Так вы обойдете болота. И возьмите резиновые сапоги у двери — вам надо быть осторожной и держаться сухих частей острова, или увязнете в трясине. И еще на гребне ловит связь, если вдруг захотите позвонить.

Позвонить. Господи, дети! На меня накатывает волна вины, я совсем о них забыла. О собственных детях. Поверить не могу, насколько на этом острове я стала сама не своя.

Я выхожу на улицу и нахожу тропинку или, скорее, то, что от нее осталось. Это не так-то просто, как описывала Ифа: тропинку едва ли можно разглядеть — там всего лишь трава растет не так густо, как в других местах. Пока я иду, облака проносятся над головой, устремляясь в сторону открытого моря. Сегодня определенно ветренее и пасмурнее, хотя время от времени солнце ослепительно прорывается сквозь облака. Огромный шатер слева от меня шелестит на ветру, когда я прохожу мимо. Я могла бы прокрасться внутрь и посмотреть. Но вместо этого меня тянет к кладбищу, справа от часовни. Может, это отражение моего душевного состояния в это время года, того болезненного настроения, которое наваливается на меня каждый июнь.

Блуждая среди надгробий, я вижу несколько кельтских крестов, замечаю изображения якорей и цветов. Большинство камней настолько древние, что надписи на них практически неразличимы. Но даже если так, этого языка я все равно не знаю: гэльский, наверное. Некоторые из надгробий сломаны или уже потеряли свою былую форму. Не думая толком о том, что делаю, я дотрагиваюсь рукой до ближайшего ко мне и чувствую, где грубый камень был сглажен ветром и водой на протяжении десятилетий. И только некоторые здесь выглядят немного новее, возможно, незадолго до того времени, как островитяне уехали навсегда. Но большинство могил сильно поросли сорняками, камни мхом, будто за ними давно не ухаживали.

Затем я натыкаюсь на один, который выделяется, потому что на нем ничего не растет. На самом деле, камень в хорошем состоянии: перед ним стоит маленькая баночка из-под варенья с полевыми цветами. Судя по датам — я быстро подсчитываю — это, должно быть, ребенок, маленькая девочка: «Дарси Модин», — гласит надпись на камне. — «Забрало море». Я смотрю в сторону моря. «Многие утонули, когда мы переправлялись», — сказал нам Мэтти. И я понимаю, что он так и не сказал нам, когда они утонули. Я полагала, это случилось сотни лет назад. Но, может быть, это было совсем недавно. Подумать только, это был чей-то ребенок.

Я наклоняюсь и касаюсь камня. В горле застревает ком.

— Ханна! — я поворачиваюсь к «Капризу». Там стоит Ифа и смотрит на меня. — Вам не сюда! — кричит она, а затем показывает в ту сторону, где тропинка вьется дальше от церкви. — Вам туда!

— Спасибо! — отвечаю я ей. — Простите!

Такое чувство, будто меня застукали на месте преступления.

Чем дальше я ухожу от «Каприза», тем обманчивее становится тропинка. Участки земли, которые выглядят безопасными и сухими, проваливаются под ногами, превращаясь в черную жижу. Холодная болотная вода уже просочилась в правый сапог, и промокший носок хлюпает с каждым шагом. Мысль о телах, лежащих где-то подо мной, заставляет вздрагивать. Интересно, узнает ли кто-нибудь сегодня вечером, как близко к могилам они танцуют?

Я достаю телефон. Связь есть, как и обещала Ифа. Звоню домой. За воем ветра я с трудом распознаю гудки, а потом и мамин голос:

— Алло?

— Я не слишком рано звоню? — спрашиваю ее.

— Боже мой, нет, любимая. Мы уже встали…

Когда она дает трубку Бену, я едва могу понять, что он говорит, у него такой высокий и пронзительный голос.

— Еще раз, что, дорогой? — я прижимаю телефон к уху.

— Я сказал: «Привет, мам». — При звуке его голоса я ощущаю в глубине души ту мощную связь с ним. Когда я пытаюсь сравнить с чем-то мою любовь к детям, то на ум приходит совсем не Чарли. Эта любовь животная, могущественная, инстинктивная. Любовь к родной плоти и крови. Самое близкое сравнение, которое я могу подобрать, — это любовь к Элис, моей сестре.

— Где ты? — спрашивает Бен. — Звучит как море. А лодки там есть? — Он без ума от лодок.

— Да, мы на одной приплыли.

— На большой?

— Ну, сравнительно.

— Мам, Лотти вчера было плохо.

— Что с ней такое? — быстро спрашиваю я.

Больше всего меня тревожат мои близкие. Когда я была маленькой и просыпалась по ночам, то иногда подползала к кровати моей сестры Элис, чтобы проверить, дышит ли она, потому что самое худшее, что я могла себе представить, — это если ее у меня отнимут.

— Я в порядке, Хан, — шептала она, улыбаясь. — Но можешь залезть, если хочешь.

И я лежала, прижавшись к ее спине, чувствуя успокаивающий звук ее дыхания.

Мама берет трубку.

— Не о чем беспокоиться, Ханна. Она вчера днем объелась сладкого. Твой отец — дурень — оставил ее наедине с тортом, пока я ходила по магазинам. Теперь она в порядке, любимая, лежит смотрит на диване телевизор, готовится к завтраку. А теперь, — говорит мне мама, — иди развлекайся на этой гламурной свадьбе.

«Не такая уж я сейчас и гламурная, — думаю я, — с мокрыми носками и слезами от ледяного ветра».

— Ладно, мам, — говорю ей. — Я попробую завтра позвонить по дороге домой. Они тебя не доводят?

— Нет, — отвечает мама. — Если честно…

На том конце отчетливо слышится дрожь в ее голосе.

— Что?

— Ну, это неплохо отвлекает. Хорошо. Присматривать за следующим поколением, — она осекается и делает глубокий вдох. — Знаешь… в это время года.

— Да, — отвечаю ей. — Понимаю, мам. Я тоже это чувствую.

— Пока, дорогая. Береги себя.

Когда я кладу трубку, меня осеняет. Так вот кого мне напоминает Оливия? Элис? Все знаки налицо: худоба, хрупкость, взгляд испуганного олененка. Я помню, как впервые увидела свою сестру после того, как она вернулась домой из университета на летние каникулы. Она потеряла около трети своего веса. И выглядела так, словно у нее была ужасная болезнь — будто что-то съедало ее изнутри. И хуже всего оказалось то, что она не могла никому рассказать о том, что с ней случилось. Даже мне.

Я иду дальше. А потом останавливаюсь и оглядываюсь вокруг. Не уверена, что иду в правильном направлении, но теперь и непонятно, какое из направлений верное. Отсюда не видно ни «Каприза», ни шатра, они скрыты за горой. Я считала, что возвращаться будет проще, потому что тогда я уже буду знать дорогу. Но теперь мне кажется, что я заблудилась, — по пути сюда мои мысли были совсем о другом. Видимо, я шла не той дорогой; здесь местность заболочена сильнее. Мне приходится прыгать по кочкам, чтобы избежать черных влажных участков. Я прыгаю снова. Но немного увязнув, решаю отскочить подальше. Но ошибаюсь: нога соскальзывает, и мой левый сапог приземлился не на травянистый бугорок, а на мягкую поверхность торфяника.

Я начинаю увязать — и все сильнее. Это происходит так стремительно. Земля разверзается и проглатывает мою ногу. Я теряю равновесие, отступаю, и моя вторая нога скрывается в трясине с ужасным чавкающим звуком, так же быстро, как рыба — в черной глотке того баклана. Через несколько мгновений торф, кажется, оказывается поверх моих ботинок, и я погружаюсь еще глубже. Первые несколько секунд меня не отпускает ступор. А потом я понимаю, что должна действовать, чтобы спасти себя. Я тянусь к кочке и хватаюсь за два пучка травы.

Я пытаюсь подтянуться на руках. Ничего не происходит. Похоже, я крепко застряла. Как же будет неловко, когда я вернусь в «Каприз» изгвазданная по уши и стану объяснять, что произошло. А потом я понимаю, что все еще тону. Черная земля медленно ползет по моим коленям, вверх по бедрам. Сантиметр за сантиметром она поглощает меня.

Внезапно мне становится абсолютно плевать на то, как я выгляжу. Я действительно в ужасе.

— Помогите! — кричу я. Но мои слова уносит ветер. Мой голос не охватит даже несколько метров, не говоря уже о том, чтобы долететь до особняка. И все же я делаю еще одну попытку:

— Помогите мне!

Я думаю о погребенных в болоте. Представляю скелеты, которые протягивают ко мне руки из глубин, готовые утащить меня вниз. И, собрав все силы, начинаю карабкаться по земле, чтобы подтянуться вверх, фыркая и рыча от напряжения, как животное. Кажется, что ничего не происходит, но я стискиваю зубы и стараюсь изо всех сил.

И потом у меня возникает отчетливое чувство, что за мной наблюдают. По спине бегут мурашки.

— Тебе помочь?

Я вздрагиваю. Не могу повернуться, чтобы посмотреть, кто говорит. Медленно они обходят меня кругом, чтобы очутиться прямо перед моим лицом. Это друзья жениха: Дункан и Пит.

— Мы тут немного осматривались, — говорит Дункан. — Ну, знаешь, оценивали остров.

— Мы и не думали, что нам доведется спасти даму, — ухмыляется Пит.

Выражения их лиц почти невинны. Но у Дункана подергивается уголок рта, и мне кажется, что тайком они насмехаются надо мной. Возможно, они даже наблюдали как я тут извивалась. Я не хочу принимать их помощь. Но я не в том положении, чтобы выбирать.

Они берут меня за руки. С их помощью мне наконец-то удается выдернуть одну ногу из трясины. Я теряю сапог, когда вытаскиваю ногу из топи, и углубление затягивается так же быстро, как и открывалось. Я вытаскиваю вторую ногу и осторожно выбираюсь на берег. Какое-то мгновение я валяюсь на земле, дрожа от усталости и всплеска адреналина, не в силах подняться на ноги. Поверить не могу, что сейчас произошло. Потом я вспоминаю, что двое мужчин смотрят на меня сверху вниз и каждый держит меня за руку. Я вскакиваю на ноги, благодарю их, отдергивая руки так быстро, как могу, чтобы не показаться грубой, — наши соприкоснувшиеся пальцы внезапно кажутся странной интимностью. Теперь, когда всплеск адреналина отступает, я начинаю осознавать, как я, должно быть, выглядела в их глазах, когда они вытащили меня: на моей кофте зияет дыра, обнажая старый серый лифчик, щеки раскраснелись и вспотели. И еще я понимаю, насколько мы здесь изолированы. Их двое, а я всего одна.

— Спасибо, ребят, — говорю я, проклиная дрожь в голосе. — Думаю, мне надо возвращаться к «Капризу»

— Да, — протягивает Дункан. — Надо отмыть всю эту грязь до вечера.

И я не понимаю, то ли это мои нервы, то ли он и впрямь на что-то намекает.

Я снова иду к особняку. Шагаю так быстро, как только могу в носках, стараясь выбирать только самые безопасные переходы. Мне вдруг очень захотелось вернуться в «Каприз», и да, — вернуться к Чарли. Уйти от трясины как можно дальше. И, если честно, от моих спасителей тоже.

Ифа. Свадебный организатор

Я сажусь за стол, собираясь освежить в памяти планы на сегодня. Мне нравится этот стол. Его ящички полны воспоминаний. Фотографии, открытки, письма — бумага с годами пожелтела, как и испещрявшие ее детские каракули.

Я нахожу по радио прогноз погоды. Здесь ловит несколько станций с Голуэя.

— Сегодня вечером ожидается сильный ветер, — сообщает диктор. — Сложно сказать с уверенностью, где будет эпицентр шторма, но затронута будет точно большая часть Коннемары и Западного Голуэя, особенно острова и прибрежные районы.

— Это не очень хорошо, — говорит Фредди, остановившись у меня за спиной.

Мы слушаем, как мужчина по радио объявляет, что ветер усилится после пяти вечера.

— К этому времени все будут в шатре, — успокаиваю себя я. — И он должен выстоять даже при сильном ветре. Так что переживать не о чем.

— А как же электричество? — спрашивает Фредди.

— Оно же выдержит, так? Если только не грянет настоящий шторм. А про него ничего не сказали.

Сегодня мы встали на рассвете. Фредди даже съездил с Мэтти на материк, чтобы купить кое-какие продукты, пока я проверяла, все ли здесь в порядке. Скоро приедет флорист, чтобы расставить в часовне и шатре букеты местных полевых цветов: веронику, дикие пятнистые орхидеи и голубоглазку.

Фредди возвращается на кухню, чтобы добавить последние штрихи к блюдам, приготовленным заранее: канапе и холодные рыбные закуски из коптильни Коннемары. Мой муж обожает еду. Он может говорить о блюде, которое придумал, так, как великий музыкант мог бы расхваливать свои творения. Это из детства; он утверждает, что тогда у него не было никакого разнообразия в рационе.

Я иду к шатру. Он раскинулся на холме по соседству с часовней и кладбищем, примерно в пятидесяти метрах к востоку от «Каприза» на участке незаболоченной земли, по обеим сторонам которой находится топь. До меня доносятся звуки отчаянной возни, а потом выскакивают и виновники переполоха: зайцы, испуганно высунувшиеся из своих нор вырытых ими в вересковых полях, где они устраиваются на ночлег. Какое-то время они бегут передо мной, маша белыми хвостиками и мощными лапами, потом сворачивают к высокой траве по обе стороны и исчезают из виду. В гэльском фольклоре зайцы — многоликие; иногда, когда я вижу их, то задумываюсь обо всех ушедших душах Иниш Ан Амплоры, материализующихся здесь снова, чтобы сновать среди вереска.

В шатре я приступаю к своим обязанностям: заполняю обогреватели и делаю финальные штрихи в сервировке стола — акварельные меню ручной работы, льняные салфетки в массивных серебряных кольцах, на каждой из которых выгравировано имя гостя, который унесет их домой. Гости почувствуют разительный контраст изысканности этих красиво украшенных столов с дикой природой на открытом воздухе. А потом мы зажжем ароматические свечи от «Клун Кин Ателье», эксклюзивного парфюмерного магазина Голуэя, доставленные из бутика за немалые деньги.

Шатер весь вибрирует от ветра, пока я делаю свою работу. Просто удивительно, через несколько часов это гулкое пустое пространство заполнится людьми. Свет здесь тусклый и желтый по сравнению с ярким холодным светом снаружи, но сегодня вечером все это сооружение будет светиться, как один из тех бумажных фонариков, которые запускают в ночное небо. Люди на материке смогут увидеть, что на Иниш Ан Амплоре происходит что-то захватывающее — на острове, который все считают мертвым, призрачным местом, будто он существует только на страницах учебников. Если я правильно сделаю свою работу, эта свадьба будет гарантировать то, что о Бакланьем острове снова заговорят в настоящем времени.

— Тук-тук!

Я поворачиваюсь. Это жених. Он вытянул руку и притворился, будто стучит по краю шатра, будто там правда есть дверь.

— Я ищу двух своих друзей, — поясняет он. — Нам уже надо одеваться в утренние костюмы. Вы никого из них не видели?

— А, — говорю я. — Доброе утро. Нет, кажется, не видела. Вы хорошо спали?

Я до сих пор не могу поверить, что это правда он, во плоти: Уилл Слейтер. Мы с Фредди смотрели «Дожить до утра» с самого начала. Хотя я не стала говорить об этом ни жениху, ни невесте на тот случай, если они подумают, что мы какие-то чокнутые фанаты, которые опозорят и их, и себя.

— Хорошо! — отвечает он. — Очень хорошо.

Он очень хорош в реальной жизни, даже лучше, чем на экране. Я наклоняюсь, чтобы поправить вилку, на тот случай, если показалось, что я смотрю на него слишком долго. Сразу видно, что он всегда был так красив. Некоторые люди неуклюжи и нелепы в детстве, но вырастают в привлекательных взрослых. Но этот человек обращается со своей красотой с такой легкостью и изяществом. Я подозреваю, что он использует ее и с большим размахом, явно очень хорошо осознавая ее силу. Каждое его движение отточено как у хищника на охоте.

— Я рада, что вы хорошо спали, — говорю я.

— Но, — продолжает он, — у нас была небольшая проблема перед сном.

— Что?

— Водоросли под одеялом. Мои друзья решили пошутить.

— О, боже мой, — сокрушаюсь я. — Мне так жаль. Вы должны были позвать меня или Фредди. Мы бы сразу все исправили, перестелили постель.

— Вам не за что извиняться, — успокаиват он, одаривая очередной обаятельной улыбкой. — Мальчишки всегда остаются мальчишками. — Он пожимает плечами. — Даже если Джонно — мальчишка-переросток.

Уилл подходит ко мне настолько близко, что я чувствую запах его парфюма. Я делаю маленький шаг назад.

— Здесь все так чудесно, Ифа. Очень впечатляет. Вы отличный профессионал.

— Спасибо. — Тон моего голоса не располагает к дружелюбной беседе. Хотя мне кажется, Уилл Слейтер не привык к людям, которые не хотят с ним разговаривать. Я осознаю, когда он так и не уходит, что, возможно, для него моя холодность — это вызов.

— Так какая у вас история, Ифа? — спрашивает он, склоняя голову на бок. — Разве вам не бывает одиноко тут, вдвоем с Фредди?

Ему правда интересно или он просто играет? Зачем ему что-то знать обо мне? Я пожимаю плечами.

— Нет, не особо. Я всегда была одиночкой. Зимой, если честно, мы тут просто выживаем. Но выбрали мы это место ради лета.

— Но как вы вообще здесь очутились? — он кажется искренне заинтересованным. Уилл — один из тех людей, которые могут вас убедить, что ловят каждое ваше слово. Наверное, в этом и кроется часть его очарования.

— Раньше я оставалась здесь на летние каникулы, — говорю я. — В детстве. Мы всей семьей приезжали сюда.

Я не часто говорю о том времени. Впрочем, я многое могу ему рассказать. О дешевых клубничных леденцах на пляже из белого песка, о пятнах красного пищевого красителя на губах и языках. О ныряниях со скал на другой стороне острова, о том, как мы жадными пальцами рылись в содержимом наших сетей в поисках креветок и крошечных полупрозрачных крабов. Плескались в бирюзовом море в укромных бухточках, пока не привыкли окончательно к низкой температуре. Но, разумеется, я ничего ему не скажу: это было бы неуместно. Мне нужно сохранить границу между собой и гостями.

— А, — удивляется он. — Я и не распознал у вас местный акцент.

Интересно, а чего он ожидал? Кучу виски, клетчатую юбку, клевер и лепреконов?

— Нет, — говорю я ему. — У меня дублинский акцент, он менее выражен. Но я жила в разных местах. В детстве мы часто переезжали из-за папиной работы — он был профессором в университете. Пожили в Англии, даже немного в Штатах.

— Вы познакомились с Фредди за границей? Он англичанин, верно?

Все еще такой заинтересованный, такой обаятельный. От этого мне слегка не по себе. Я гадаю, что же на самом деле ему нужно.