Уездный детектив. Незваный гость Коростышевская Татьяна

— Экая досада.

— Подождете? — подмигнула развязно Мишкина. — За утехами время бежит быстрее.

Волков посмотрел на нее, хмыкнул.

— Знаете, драгоценная Мими, а ведь не откажусь. Девушки-то у вас свободные имеются?

— Вам наилучших предоставим. Чего еще пожелаете? Ночка у вас, судя по виду, та еще была. Завтрак, ванну?

— Ничто от вашего взгляда не ускользнет. И то и другое, и пошлите кого-нибудь на мою казенную квартиру сменное платье прихватить.

До вечера новый пристав оставался в «Храме наслаждений», предложенная ему девица трудилась не покладая рук, то есть вовсе не рук, но не суть. Загранично воспитанный господин оказался сверх меры горяч и изобретателен.

Клавка пожаловалась хозяйке:

— Будто год цельный бабы не имел, все ему мало. Вас даже спрашивал. Клаудия, говорит, а мадам ваша клиентов вовсе не принимает?

— Всех уже перепробовал? — улыбнулась Мишкина.

— Зинку не захотел и Тайку тоже отправил. Молоды слишком, сказал, девочек совсем не желает. Зрелых форм ценитель.

— Ну, тобою-то не побрезговал.

— Два раза уже не побрезговал, — вздохнула Клавка, — и опять зовет.

— Ступай отдохни. — Мими приспустила с плеча кружево пеньюара. — Посмотрим, насколько со мною скакуна нашего горячего хватит.

Хватило изрядно.

— Невеста ваша как же? — спросила Мишкина после, без сил откидываясь на подушки. — Не ревнует?

— Ах, Маня… — Пристав похлопал женщину по плоскому животу. — Видишь ведь, до чего Ева меня довела? Вовсе до кипения. Разгорячит, заморочит, целовать разрешит, а больше ни-ни. А я ведь не железный. До того дошло, что на любую бабу броситься готов был. Вот нынче, ты только не смейся, чуть было с Чиковой в связь не вступил.

— С этой квашней? — расхохоталась Мими, поворачиваясь боком, чтоб обрисовать четкую линию бедра.

Волков загорелся, по бедрышку пальцем заелозил.

— Огромная такая туша в парчовом халате, под ним телеса колышутся. Шепчет: «Озолочу, Гришенька, ничего для тебя не пожалею». Мне противно, а внутри натурально бурлит. Едва сдержался, извинился пристойно, о долге супружеском напомнил. Она в крик, одежду на себе рвет, безделушку мне на колени обронила, так я даже отдать не смог, так спешил откланяться.

— Озолотит она! — хищно улыбнулась Мими. — Чиков ей только на расходы выдает неотложные. Интересно все-таки, куда он подевался?

— Тебе это интересно? — Пальцы Волкова без устали исследовали женское тело. — Может, еще какую-нибудь даму сердца себе присмотрел, кроме тебя со своею великаншей?

— Еще одну? Сереженька вовсе не… А что за безделушка?

— Я не разобрал, в карман по рассеянности сунул. Да вон она, на столике глянь.

Мими поднялась с постели, расчетливо покачивая бедрами. Карие глаза Григория Ильича расчетливость оценили, зажглись восхищением. Женщина взяла со стола бледно-зеленую нефритовую трубочку с нефритовой же чашечкой.

— Это Сергея Павловича вещь.

— Неужели? Тогда можно в дом к Чиковым с нею не возвращаться, лично ему отдам. Иди ко мне, чаровница.

— Погоди… — Мими незаметно для себя перешла на «ты». — Сережа со своею трубкой не расстается. Откуда она у Ленки?

— Не знаю. Отдал, подарил. — Волков раздраженно махнул рукой. — Не желаешь меня развлекать…

— Что еще тебе Чикова сказала?

— Да ничего. Кричала, что Сергея Павловича у тебя не найду, что подарочек тебе приготовила, про белку что-то.

— Какую еще белку?

Григорий Ильич поднял очи горе, будто припоминая.

— Дохлую белку сколопендра эта получит, а не деньги. Ты понимаешь, о чем это она?

Мишкина покачала головой, замерла в задумчивости, наконец решительно проговорила:

— Гришенька, сокол мой ясный, совсем забыла, дело у меня неотложное, не обессудь, я Клавку к тебе пришлю.

И, не слушая возражений, удалилась, сжимая в руке нефритовую опиумную трубку.

Явившаяся вскорости Клавдия сказала, что хозяйка уехала по какой-то надобности, получила от клиента распоряжение оставить его почивать до пяти часов пополудни, после подготовить ему ванну и легкий ужин.

В шесть вечера «выспавшийся» (четыре пилюльки для бодрости и противодействия засыпанию) и сытый Григорий Ильич покинул «Храм насладжений» («д» и «ж» перепутали, вот умора!). Он нанес визит господину Ливончику, где заказал себе портрет невесты Евангелины Романовны, попросив ярко его не раскрашивать, приобрел в «Храме Флоры» бутоньерку из бледно-зеленых подснежников, рынок чутко среагировал на модные веяния, торговля именно зелеными цветами шла бойко, прогулялся по площади. Посетил приказ, отдал подчиненным некоторые распоряжения, велев искать его, ежели нужда возникнет, в доме Губешкиной на Архиерейской улице, и отправился туда, дожидаться свою рыжую идиотку. Упражнения в обители порока несколько его успокоили, все это было, конечно, не то, замена, эрзац, даже не удовольствие, а часть комбинации. Но обе девицы, и Клавка, и бордель-маман, дело свое знали. Клавдия, правда, продемонстрировала нелепую бабью сентиментальность, принялась в перерыве ябедничать Григорию на хозяйку-стерву, на то, что она Сергея Павловича к зелью заграничному приучила, отчего тот совсем по мужской части ослаб. Потому-то Волков Клавку и отослал, не было желания сызнова жалобы выслушивать. Прочие же девушки были слишком молоды, непристойно и незаконно. Его распоряжения Давилову именно этого касались. Сейчас отряд стражей порядка уже проводит проверку в «Храме наслаждений», арестовывая работниц без желтых билетов. Евсей Харитонович приказ воспринял с радостью.

— Пусть девчонки хоть за решеткой выспятся.

Удивил Волкова письмоводитель Старунов, неприятно удивил. Григорий Ильич как раз спускался к выходу, закончив свои служебные дела, и заглянул случайно за конторскую перегородку. Старунов сидел там, сгорбившись за своим столиком, и прищелкивал пальцами, набрасывая на документы не видимые простому глазу чародейские метки. Парень чародей! Волков его не опознал! Не опознал, применил против него свой артефакт. Старунов притворился, что колдовство на него действует. Какая нелепая ошибка, частично оправдываемая недостатком опыта. Островная империя чародеев на службу не допускала, да и в Змеевичах в приказе их не было, вот Гриня и сплоховал. Пометить их надо. Всех чародеев обязать знак какой-то на себе носить, чтоб не вводили приличных людей в заблуждение.

Открытие свое Волков затаил. Пусть пока мальчишка думает, что его провел. При случае сквитаются.

В окнах на Архиерейской горел свет, но на стук сперва никто не отозвался, только шторка отъехала. Григорий Ильич махнул рукой. Щель исчезла. Волков подождал, штора сызнова двинулась.

— Ваше высокоблагородие! — проорал Мишка сквозь стекло. — Костыль вас не признал. Сейчас!

Дверь распахнулась. Мальчишка был бос, подол какого-то сарафана, явно не Гелиного, завязан на бедрах.

— Прибираемся мы, Евангелину Романовну дожидаючись.

В гостиной царил разгром. На покрытом дерюжками полу стояло корытце с жидкой известкой, другой пацан в такой ветхой рубахе, что она почти спадала с него лохмотьями, держал в руке кисть.

— Это Костик, Геля велела ему с нами пока пожить. А это, — Мишка повел головой, — жених наш — Григорий Ильич. Понятно? Ой, ваше высокоблагородие! Мы же неклюда того самого нашли! И для Гели пометили алмазной зеленухой, или как ее там.

Григорий Ильич в меру восхитился и поздоровался.

— Побелка ваша не один день сохнуть будет.

— Да нет, — Мишка прыгал, как приветливая собачонка, — Костыль колданет, пары минуточек достанет.

— Меня огненная стихия призвала, — гордо сообщил Костыль.

Волков вздохнул — одни чародеи в этой вашей Берендии. Пошел в спальню, снял сюртук с жилетом, обул войлочные дамские шлепанцы и, вернувшись к мальчишкам, сказал:

— Давайте тогда поторопимся, чтоб до полуночи управиться.

Я все-таки задремала, очень уж мягкий ход был у приказных саней, да и уморилась я за день знатно. Проснулась уже у заставы, когда Федор зычно командовал стражам в город нас допустить. Степанова признали, с вопросами не лезли.

— Приехали, вашбродь, — пробормотал возница, когда мы остановились у калитки на Архиерейской. — Дальше что прикажете?

— Свободен, — разрешила я благостно.

— Какое еще свободен? — Дунька вытаскивала из саней баул. — Федор Федорович, подсобите девушке.

— А дома-то кто? — Губешкина с опаской посмотрела на освещенные окна.

Я всплеснула руками.

— Забыла вас упредить, Захария Митрофановна, в ваше отсутствие у нас жильцов прибавилось. Мальчишек двух я себе в помощь наняла. Вы уж простите великодушно за самоуправство.

— Мальчишек?

Хозяйка поднималась на крыльцо, Степанов тащил баул и узел с вещами, другой узел несла Дуняша.

Старуха новости явно не обрадовалась, а это я еще про дыры в стенах и испорченное нетопырье чучело не рассказала. Надеюсь, Мишка с Костиком успели переодеться и предстанут в наилучшем виде.

— Если вас наше присутствие стеснит, я в отель вполне прилично переселюсь, хоть даже и немедленно.

Губешкина отперла дверь ключом, который скрежетнул в разболтанном отмычками замке. Сворка распахнулась, наружу вырвалось облако густого горячего пара.

— Мальчишек…

Гостиная выглядела перфектно, стены и потолок белели, мебель сверкала, ковер под ногами ворсился, будто новый. Над столом вместо нетопыря висела медная трехрожковая люстра.

— На чердаке нашли, — сказал Мишка вместо приветствия. — Чудовищу-то, бабушка, мы тю-тю, прострелили…

— Мальчишек трое! — Губешкина схватилась за сердце.

Я пересчитала, тоже прижала руку к груди. Волков был неузнаваем — лохматый, грязный, в шлепанцах на босу ногу, сорочка незаправлена, рукава закатаны по локоть. Беспорядок в одежде коллежскому асессору шел необычайно, чем и была вызвана моя легкая ажитация.

Он отрекомендовался. Хозяйка, отчего-то испугавшись, пошатнулась.

— Бабушка, — подскочил к ней Мишка, — вы присядьте, мы сейчас с Костылем чайку вам соорудим, только умоемся. А сарафан я постираю, мы новую одежу пачкать не хотели.

Дуньку вообще ничего не удивляло, она командовала Федором, чтоб баул нес вон туда, а после на кухне ей помог, потому что подозрительных сорванцов она в свою обитель ни в жизнь не допустит. Все говорили одновременно. Мишка усаживал Губешкину в кресло, ворковал, как они с Евангелиночкой Романовной ее, провидицу Зару, не покладая рук разыскивали, да какое счастье, что хозяйка сама нашлась. Костик хвастался, как успешно колданул, а Григорий Ильич снял с меня шубу и шепнул интимно:

— С пустыми руками вернулась, сыскарка?

— Отчего же? — улыбнулась я. — Вполне с уловом.

— Ну, пойдем, расскажешь. — И Григорий Ильич увлек меня в другую комнату, по случаю оказавшуюся моей спальней.

— С чего бы начать? — Проверив револьвер, я спрятала его в сундук и присела на краешек постели, Волков занял Мишкину кушетку. — Неклюда зовут Шандор…

— Геля! — заглянул в приоткрытую дверь пацан. — Бабушка велела нам в бане мыться.

— Ты у меня разрешения спрашиваешь?

— Да нет, я его высокоблагородию то же самое хочу предложить.

К моему огромному удивлению, Григорий Ильич согласился.

— Я кликну, как протопится, — пообещал Мишка и исчез.

— Шандор, — напомнил мне собеседник.

Я заморгала растерянно. Такого мистера Грегори я еще не видала, свой в доску парень, дружелюбный, расслабленный. Это его Костыль колданул?

Услышав мой вопрос, Волков рассмеялся:

— Нет, мальчик плел какие-то чародейства, чтоб просушить стены. Мы неплохо с ними поработали, с твоими беспризорниками. Так что с неклюдом?

Пересказав подробно допрос, я закончила выводом:

— Блохина выманили из города запиской, пырнули ножом, на осину повесили с помощью зачарованной веревки, скорее всего, ординарного каната, используемого для подъема тяжестей на купеческих товарных складах.

Грегори кивнул.

— Молодец. Приказчиков опрашивала?

— Между делом, третьего дня еще. Работник один сказывал, что родобные канаты через блок на потолке перекидывают, чтоб тюки сподручнее было один на другой ставить.

— Умница, Гелюшка.

Я зарделась. Вот ведь дурища!

— И кто же убийца?

— Их было минимум двое. Одна, скорее всего, бордель-хозяйка Мишкина. На нее провидица Зара указала, как на заказчицу соломенного гомункула. Другой предположительно господин Чиков. Во-первых, он Мишкиной полюбовник, во-вторых, подручный Бобруйского. Он получил от купца сто тысяч на оплату черного колдунства, но решил в свою пользу сэкономить. Двести рублей они заплатили Губешкиной. Та со смертными заговорами не работала, но могла обеспечить связь куклы с объектом. Видимо, Мишкина решила, что нужное действие сможет через гомункула и сама оказать.

— Пока все складно.

— Деньги они спрятали в проклятой усадьбе, не опасаясь, что кто-нибудь из местных их найдет.

— Когда?

— Еще в жовтне. А в начале грудня произошло что-то, что заставило нашу парочку поторопиться. Я пока не выяснила, что именно. Они убили Блохина, неловко изобразили самоубийство… И это тоже странно, Гриня. Почему так неаккуратно?

Грегори оскалился.

— Одно из последствий употребления опия, кроме эйфории, ощущение своего всевластия и абсолютного ума. И мадам Мими и Сергей Павлович до зелья этого весьма охочи.

Припомнив постоянно бегающие глаза господина Чикова, я хмыкнула.

— Логично. Еще мне кажется, что Блохина убила именно Мишкина. Он успел сказать Шандору, что «опасности от бабы не ждал», а мадам наша ловко с ножом управляется, говорят, обоих своих котов прирезала самолично. Теперь немедленно надобно нам эту мещанку Мишкину арестовать и допросить пристрастно.

Зевок я прикрыла ладонью, но Григорий Ильич его заметил.

— Немедленно? Ты совсем без сил, утром уже займемся.

— А эксгумация?

— Тоже завтра, распоряжения служивые от меня получили, отмашки только ждут.

— Перфектно. У нас будет труп с колотой раной и арестантка для допроса. Через нее дернем Чикова, от него ниточка тянется к заказчику Бобруйскому. На каторгу последнему пока не хватит, но…

— Барышня, — заглянула в спальню Дунька, — сейчас мужики париться пойдут, мы во вторую очередь. А вас, вашбродь, уже просили в баньку проследовать.

Волков притворно вздохнул.

— За границей все абсолютно уверены, что берендийцы парятся в своих срубах совместно, без разделения на мужеский и женский пол, предаваясь блуду.

— А сами… — поискала я в памяти что-нибудь, чтоб уязвить инородцев, и не нашла.

— Лягушек жрут! — пришла на помощь Дунька. — Тьфу! Пакость.

Григорий Ильич согласился, что да, пакость, поклонился и ушел, шлепая задниками тапок.

— Вот еще, барышня… — Девица достала из кармашка передничка картонный прямоугольник. — Костик говорит, еще утром почтальон доставил.

Телеграмма была из Мокошь-града, отправленная не из приказа, а с городского почтамта. Разобравшись со всеми «вскл», «тчк» и «зпт», я уяснила, что эксгумировать тело Блохина мне строго-настрого запрещается и что через три дня ожидается в уездный Крыжовень визит еще одного столичного сыскаря. Судя по подписи Мамаева, именно его мне в помощь снарядили.

Захотелось расплакаться от обиды. За что же такое недоверие? Потому что о результатах до сих пор не отчиталась? Так неделя всего прошла, минус дорога. Они же сами велели осторожничать, сразу быка за рога не хватать, сперва осмотреться. К открытию на телеграф пойду, гневный ответ посылать. Не нужны мне здесь надсмотрщики!

Настенные часы показывали четыре часа утра. Попарюсь и пойду.

Я снова посмотрела на циферблат. Эльдар Давидович уже рассыпал в вагоне-ресторане вечернюю порцию «букашечек» попутчицам и почивает под колесный перестук. Прибудет в Крыжовень он вечером на третий день. Запоздали мои гневные отповеди. Ну и ладно, и пожалуйста. А эксгумацию запретили, потому что знают, что я покойников боюсь? Какое гадкое мужское высокомерие! А еще коллеги!

Настроение мое настолько испортилось, что от бани я отказалась и даже легла спать, то есть притворилась спящей глубоким сном, лежала с закрытыми глазами и злилась. В гостиной до самого рассвета чаевничали, дружески беседовали, отправив мальчишек в горницу Дуняши. Провидица Зара гадала всем на картах, Волков травил байки из заграничной жизни, а когда до меня донесся гитарный перебор, я накрыла голову подушкой. Наверное, от духоты меня наконец и сморило.

Проснулась поздно, почти в полдень, с гудящей как с похмелья головой и пересохшими губами. Зеркало отразило мое иссиня-бледное лицо, покрасневшие глаза и, будто мало всего этого, парочку веснушек чуть ниже переносицы. Ну правильно, весна, к концу березня у меня этого добра на лице изрядно появится.

Отставить, Попович. Внешность тебя интересовать нисколько не должна. Главное — дело. К приезду Эльдара у тебя это дело закрыто быть должно. Собирайся, умывайся и приступай к работе. Мишкина должна быть немедленно арестована. Грегори говорил — утром? Вдруг он уже запер бордель-мадам, тебя не дожидаючись? А вдруг и эксгумацию провел?

По дороге на двор я отметила пустую прибранную гостиную, чистоту на кухне и отсутствие в прихожей как пальто Волкова, так и тулупа его подчиненного.

Утренняя рутина показалась мне нынче еще отвратительнее, чем обычно.

— Ушли все, — сообщила Дуняша, сгребающая с дорожек снег деревянной лопатой. — Служивый из приказа за его высокоблагородием явился, Федор Федорович начальство повез. А пацаны, как про смерть директрисы услыхали, сразу в приют побежали. А барыня почивает, а…

— Смерть?

— Ну да. Захария Митрофановна еще вчера нам труп нагадала.

— Директрисы?

— Ну да. Говорит, еще два покойника предстоит. — Лопата размеренно шаркала.

— Кто говорит?

— Да барыня! Расклад…

— Евдокия! — отобрала я лопату. — Кто умер? Почему? Когда?

— Чиновная дама Чикова. — Дунька опустила руки, отчего казалось, что она стоит по стойке смирно. — Зарезана в своем доме. Кем, не ведаю, о том приказной не говорил. А когда, так нынче под утро. Слуги ее нашли, в приказ прибежали, а дежурный немедленно за Григорием Ильичом явился, потому как пристав оставил адрес, где его разыскивать, у невесты, стало быть.

Вихрем бросилась я в спальню, умылась, заколола волосы, надела мундир, сунула в кармашек очки.

— Экая вы, барышня, — умилилась Дуняша, — надворная советница.

Посмотревшись в зеркало, я увидала привычную Гелю Попович, без следа ночных слез, зато с горящими азартом глазами.

— Откушаете перед выходом?

— Некогда, в городе перекушу.

Разглядев петлички под распахнутой шубой, постовой отдал мне честь. Волков привстал, когда я без стука вошла в его кабинет.

— Ваше высокоблагородие, — улыбнулся он, — какой неожиданный визит.

Был он тоже в мундире, пуговицы блестели, воротничок крахмально топорщился.

— От высокоблагородия слышу, — огрызнулась я. — Почему не разбудил?

Грегори снял с меня шубу.

— Ты так сладко спала.

— Григорий Ильич! — Вывернувшись из неуместных объятий, я топнула ногой.

— Ну хорошо. — Он вздохнул и пристроил шубу на вешалке. — Прости, не подумал. Усаживайся, я все расскажу.

Елену Николаевну Чикову обнаружила горничная, когда явилась в хозяйскую спальню раздвигать шторы. Было восемь утра. Горничная закричала, на крик прибежали лакеи, один из них немедленно отправился в приказ. Григорий Ильич был на Гильдейской улице в доме Чиковых без четверти девять.

— Тело лежало на кровати на спине, одеяло сбилось к ногам, сорочка задралась, судя по всему, женщина не пыталась сопротивляться, а билась в конвульсиях, — перечислял Грегори монотонно, — по эластичности мышц и малому окоченению можно предположить, что смерть наступила не ранее шести часов утра. Причиною же послужили многочисленные ножевые раны, особенно та, что пересекала живот от реберной дуги до подбрюшья. Картина, доложу тебе, неаппетитная. Рыбу так вспарывают, что с одного удара кишки наружу.

Сглотнув горькую слюну, я спросила:

— Оружие обнаружил?

— Нет.

— Следы борьбы, кроме постельного беспорядка?

— Присутствуют. Туалетный столик сдвинут, пуфик на боку, угол ковра завернут. Шума никакого слуги не слышали или внимания не обратили. Барыня грузная была, неловкая, мебелью громыхала часто.

— Муж ее где?

— Его с позавчерашнего дня никто из слуг не видел.

— Что-нибудь странное?

Грегори ухмыльнулся.

— На лицо покойницы дохлую белку положили. То есть я эту падаль уже на подушке увидел, но горничная рыдала, что сбила ее с барыни, когда над нею наклонялась.

— Это же моя белка! — ахнула я.

— Прости?

— Помнишь, я говорила, что заместо саквояжа трупик звериный положила?

— Теперь вспомнил, — протянул Волков. — Однако это меняет дело.

Григорий Ильич подошел к двери, запер ее, вернувшись к столу, на место не сел, наклонился ко мне.

— Получается, некто своих денег не нашел, озлился и к Чиковой за ними отправился?

— Почему к ней? Она в деле была? Не муж ее, а она?

— Либо не Мишкина, а она? — Грегори явно дразнился.

— Тогда подозреваемых двое? Чиков и мадам?

— Это бандерша.

— Почему ты так уверен?

— Потому, Гелечка, что Сергей Павлович этого сделать никак не мог.

— Его с бала никто не видел!

— Слуги не видели, но, например, Мишка твой Степанов видел, но под маской чулочной не опознал.

Нет, все-таки мы с Грегори родственные души, вон как тоже театральные эффекты обожает. Пришлось восторженную публику изображать, глаза пучить, бровями шевелить.

— Господин Чиков, а точнее, его труп бездыханный, лежал с позапрошлой ночи в погребе дома на соседней с Архиерейской улице. А нынче, доставленный по моему приказанию младшим чином Степановым, находится в приказной мертвецкой.

Если Волков ждал аплодисментов, то не дождался.

— Какая же ты скотина!

— Что за вокабуляр, Евангелина Романовна? Стыдитесь.

— Ты его догнал все-таки? Догнал, а мне сказал, что не удалось.

— Я должен был во всеуслышание заявить, что мальчишка до смерти человека пристрелил? Ты воображаешь, какой вред душевному здоровью ребенка был бы нанесен?

— А мне потихоньку?

— Чтоб ты немедленно поскакала труп осматривать? Чтоб Мишка все понял?

Недовольно посопев, я признала правоту собеседника.

— Прости, погорячилась. Можешь меня в ответку как-нибудь обозвать, обещаю не обижаться.

— Рыжая идиотка.

— Не обиделась. Квиты. Когда ты Чикова догнал, он уже помер?

— Хрипел в агонии. Одна пуля в плечо попала, другая в живот. Откуда только на беготню сил нашел!

— От опия, — сказала я уверенно. — Он и боли, верно, не ощущал.

— Пожалуй. Хочешь труп осмотреть?

— А то я трупов не видела, — отмахнулась я с фальшивым высокомерием. — Твоему заключению доверяю. А смотри, как ладно получилось. Бобруйский велел следы подчистить, и Чиков немедля к гадалке явился. Значит, правильно я предполагала — он подручный и есть.

— Умница! — Волков чмокнул меня в нос до того, как я успела отшатнуться. — А теперь, дражайшая надворная советница, нам с тобою осталось только новостей ждать. Служивых я на вокзал и к заставе отправил, разыщут преступницу.

— То-то в управе пусто, недостача у вас с работниками, господин пристав, — подпустила я шпильку. — Упустят. Тем более у Мишкиной фора была. Что застава говорит? Уезжала мадам из города?

— Нет, санки у нее приметные, одноместные беговые, на них внимание бы обратили.

— Она пешком выйти могла. Ярмарка же, многолюдие. По уму, нам человек сорок на прочесывание снарядить надобно. Мишкина, скорее всего, в толпе затеряться пробует, чтоб вечером к торговцам отъезжающим прибиться, или у знакомых схоронилась.

Григорий Ильич пожал плечами:

— Знакомые не приютят, она ведь не просто человека убила, а важную городскую чиновницу.

— Блатные?

— За такое не впишутся, — сказал Волков с сомнением и, подойдя к вешалке, взял мою шубу. — Проверим.

— Куда? — скользнула я в рукава.

— Корольку местному визит нанесем.