Уездный детектив. Незваный гость Коростышевская Татьяна

— Обратно поехали.

— В приказ?

— Почему в приказ? Обратно в Крыжовень, то бишь на погост.

«Что?! — мысленно возопила я. — Они даже не оставили тело в мертвецкой? Даже не осмотрели?» Возопила мысленно, уточнив вслух:

— На городское кладбище?

— Тоже не совсем. Неклюд что-то там про освященную землю бормотал, а Давилов сказал: «Самогубцев за оградой хоронят». Ну и зарыли.

— В смысле?

— Чего в смысле, лопаты-то при нас были, по очереди яму копали чуть не до рассвета.

— А как же… — Я пошевелила в воздухе пальцами. — Как же положенные всякие атрибуты? Гроб, например.

— Домовина? Домовина была, мы ее во дворе погостном у сторожа выменяли на бутылку водки.

«Охохонюшки, дело-то начинает версии Волкова соответствовать. Как собаку зарыли, чтоб все концы в воду. Кстати, а концы-то эти что собой представляют?»

— И тебя ничего в этом спешном захоронении не удивило?

— Никак нет. Начальство… то есть Давилов, он ведь в отсутствие Степана Фомича главным стал, велел обо всем помалкивать, что-де господин пристав позора не вынес, руки на себя наложил, а мы, приказные, имени его позорить не должны. Потому что все по роду своей службы братья названые… и сестры, — включил меня Федор в семейный круг приказных.

Беседу пришлось сворачивать, Мишка уже тащил к саням хромающего на костылях оборванного мальчишку.

— Это Костыль, Костик то есть, — представил он спутника.

— Евангелина Романовна, — подмигнул черным глазом калека, — Ржавый много хорошего про вас говорил.

— Про репортерские расследования, — уточнил Михаил. — А это Федор Степанов, Евангелиночки Романовны жених… Да не пялься ты так! Не он! Федора наш жених для охраны и транспорта приставил.

— Сани-то приказные, — забросил в них костыли Костыль и ловко перемахнул через борт. — Разборчива твоя Евангелина Романовна в женихах.

— Мы тебе рубль цельный не за похвалы глумливые платим, — ответил Мишка гордо и сел рядом с калекой.

Я поехала на облучке с гренадиром. Мальчишки сзади болтали о своем, Костик делился приютскими новостями, Мишка хвастался, что ест три раза на день, спит на кушетке и даже горячей водой моется.

Жалость болезненно полоснула по сердцу. Несчастные дети. Бедные дети. Во сне я пыталась объяснить Семену, что с беззащитными созданиями так нельзя, что непременно спасти всех надобно, всех их голодных, избитых, развращенных, разуверенных и убогих. Говорила, что, если не смогу по закону поступить, утворю беззаконие, но всех чудовищ местных накажу. Семену? Ах, если бы мой львиногривый Крестовский действительно мог ко мне явиться! Но не сновидец он у нас ни разу. Так что говорила я сама с собою, оформляя в мыслях преступные, в сущности, решения. Забавно, но воображаемый Семен Аристархович со мною соглашался. «Гелюшка, — шептал он, — в человеческом мире понятия закона и справедливости совпадают не всегда. Мы стражи закона и по нему действовать обязаны. Но ежели справедливость вопиет…» Как-то так. И обнимал нежно, отчего косточки мои плавились в янтарным жаре.

Воспоминания о последнем отдались истомою в теле, пришлось даже поерзать, чтоб в себя прийти.

Широко раскатанный пригородный тракт был запружен нарядными санями и не менее нарядными прохожими. Лошадиные загоны, возведенные на берегу Крыжи, манили дельцов, как продавцов, так и покупателей. А ледяной каток на речке — прочую публику. Неподалеку от конного рынка образовался небольшой сопутственный со всяческой упряжью, кожевенными изделиями, кузнечными услугами, подковами и сеном. Еще дальше пестрели разноцветно шатры неклюдов. Потому что где много лошадей, там много неклюдов, примета верная берендийская.

— Только на ярмарку в город их допускают, — сообщил Федор. — Начнется теперича: «Позолоти ручку, яхонтовый, всю правду скажу, что было, что будет, на чем сердце успокоится».

Оставив сани у привязи, мы заплатили какому-то смуглому пацаненку гривенник, чтоб за ними присмотрел. Тот покосился уважительно на Федоровы приказные петлички, но монетку взял.

— Значит, так, — сгребла я за вороты своих малолетних помощников. — Никаких театров чтоб мне устраивать не смели. По ярмарке гуляете чинно, внимания к себе не привлекая. Мы с Федором будет за вами в отдалении следовать. Нашли нужного неклюда, Мишка его для меня пометил, вы, не задерживаясь, в город пешочком. Все понятно?

— Понятно, — кивнул Мишка. — На Архиерейскую или в приказе тебя ждать?

— Неча меня ждать, тем более в присутствии. Оба домой ступайте. Покорми там Костика, хозяина доброго изобрази. И вот еще… — Я достала из муфты ассигнацию. — Одежду нормальную купи, не могу уже на тебя в дамских нарядах любоваться.

Мальчишки дружно уставились на радужную бумажку.

— Бобровый воротник себе справишь, — сказал Костыль с притворной завистью, — и тросточку. На паперти ребятам расскажу…

— На паперть возвращаться не смей! — перебила я резко. — Лохмотья твои чтоб к моему приходу уже в печи догорали, а ты меня в новом и чистом ждал.

— Приют сиротский как же?

— Никак.

— Геля, — протянул Мишка жалобно, — второго беглеца Чикова тебе не спустит.

— И чего сделает? В приказ жаловаться прибежит? Пусть попробует.

— Фартовых натравит.

— Вы запритесь изнутри, — решила я, — с фартовыми мы тоже разберемся со временем. Все, сыскарики, работаем. Сопли подобрали и вперед, на задание.

Мальчишки неторопливо побрели прочь, Мишка вытирал лицо рукавом хозяйской шубки.

— Она у тебя кто? — спросил его Костыль приглушенно.

— Не у меня, паря, теперь у нас.

— Вашбродь, — сипло пробормотал Федор, — чего прикажете?

Я вздохнула, азарт уже вибрировал в позвоночнике.

— Разделяемся! Я слежу за пацанами, ты за мной. Все время на меня не смотри и, избави боже, не заговаривай. Когда объект к укромному месту направится… Не перебивай! Какое решу, то и укромное. Знак тебе подам, рукою вот так, — я показала, — помашу. Тогда беги со всех ног на выручку.

Отставной гренадир кивнул. Я нашла глазами яркий Мишкин платок и двинулась в том направлении, один раз только обернулась, чтоб убедиться, что Федор положенной для слежки дистанции придерживается.

Мальчишки гуляли: поглазели на ручную обезьянку шарманщика, купили у разносчика леденцовых петушков на палочке (я и себе один взяла для интересу), прошли сквозь кожевенный ряд, поотирались у дощатых загонов.

Неклюдов вокруг было преизрядно, и баб неклюдских, и детишек их вороватых. Мне уже не единожды приходилось чумазые ручонки у кармана отбивать. Бабы приставали с гаданиями. Одна молодуха с кудрями до середины спины, повязанными алым шелковым платком, наскочила из-за лавчонки, крикнула звонко:

— А вот тебе, красавица!..

— Прочь, — велела я.

Неклюдка отпрыгнула обратно. Костик стоял, прислонившись спиною к деревянной перегородке, сосал рассеянно петушок, держа оба костыля в одной руке. Посмотрел на меня, кивнул, повел головой в сторону. Мишка как раз шел к нему, поправляя под подбородком платочный узел.

Готово дело?

За Ржавым обнаружился пожилой неклюд в распахнутом тулупе и алой под ним рубахе. Зеленая полоса шла от рукава к воротнику, продолжалась даже по щеке, заканчиваясь жирной точкой на седом виске.

Перфектно.

На незадачливую гадалку я все-таки обернулась. Странненько, они-то, бабы их, бойкие обычно, а эта от одного «прочь» улепетнула. Успела заметить, как неклюдка скрылась под пологом одного из шатров.

Ладно, обождет.

Меченый мужик мечености своей, кажется, пока не заметил. Его полное внимание приковал вороной жеребец, выгуливаемый под уздцы конюхом.

Мальчишки быстрым шагом удалялись в сторону тракта. Калека управлялся с костылями умело и ловко.

Мой выход. Теперь главное — торопливости не проявить. Народу вокруг много для хорошего арестования, вдруг на помощь барышне бросятся, ценного неклюда повредят.

Объект закончил любоваться жеребцом, обернулся к парням с гитарами. Те веселились громко, показывая на бриллиантовую зелень. Мужик что-то отвечал, зубы сверкали в улыбке, наклонился зачерпнуть снегу, попытался оттереть рукав, после щеку. Мог бы не утруждаться, дней десять с него это зеленоцветие не сойдет, а с тулупа и вовсе никогда.

Неклюды, продолжая хохотать, гурьбою пошли от загона прямо в мою сторону. Меня как раз невероятно заинтересовали липкие прелести моего леденцового, уже безголового петушка. Экая чудовища потешная.

— Мэ ничи на джином, — говорил меченый.

«Я ничего не знаю». Неклюдским я перфектно не владела, но кое-какие обороты понимала. Парень с гитарой скалился:

— Дядька Шандор… — Дальше не разобрать, вроде как подшучивает.

Объект беззлобно отбрыкивался от молодых спутников, последние, поравнявшись со мною, не преминули подмигнуть, прицокнуть языком и прочими доступными средствами выразить восхищение.

— Зовут-то тебя как, солнышко? — позвал один.

Посмотрев задумчиво вдаль, я сунула в рот леденец.

Федор показался в конце торгового ряда, стал прицениваться к хомутам. Неклюды прошли наконец мимо. Шандор откинул полог гадательного шатра, пропустил выходящую из него девицу, по виду клиентку, гортанно бросил спутникам: «Тэ явэн бахталэ! Счастливо пребывать!» (попрощался, значит) и скрылся внутри.

Ладно. Я кинула под ноги петушок, махнула условленным махом и, не дожидаясь Федора, последовала за объектом. Пальцы привычно обхватили револьверную рукоять. Кольцо непривычно вжалось в кожу.

— Берем? — шепнул гренадир, нагоняя меня.

— Рано. Там еще кто-то может быть, гадалка, может, с клиенткой даже. Занимаем позицию снаружи, я у входа, ты позади шатра, на случай, если кто-нибудь через разрез в ткани скрыться попытается. Вариант первый: объект выходит первым, тогда мы его скручиваем и тащим в сани. Вариант второй: выходит, наоборот, клиентка. Я немедленно вхожу и действую по обстоятельствам, ты охраняешь периметр снаружи и ждешь прямых указаний. Понятно?

Федор утвердительно кивнул и отправился на свою позицию.

Прошло несколько минут. В шатре велась негромкая беседа, слов не разобрать, но, кажется, по-берендийски, голосов два, мужской и женский. Ждать дальше бессмысленно. Левой рукой с муфтой я отодвинула полог, держа в другой револьвер на уровне пояса.

— Чародейский сыск, всем оставаться на местах!

Завизжала женщина. Светильник качнулся, я уклонилась с траектории, пропустив его слева. Стрелять вовсе не хотелось. Неклюд даже не поднялся с табурета, так и сидел. Гадалка же — это она бросила в меня лампой, металась из стороны в сторону, старалась расцарапать ногтями тканую стену, вжималась в нее всем телом. Федор снаружи, вспучивания заметив, видно, прихлопнул ладонью, потому что девка взвизгнула, для разнообразия возмущенно.

— Смолкни, — велел гадалке неклюд. — Видишь, чародейский сыск не палит в нас почем зря, авось обойдется.

— Приказной чин Степанов, — сказала я громко, — сюда ступай да прихвати с земли светильник, там где-то валяется.

Все замолчали; Федор скрипел снаружи сапогами, чертыхался под нос; звякнула железная ручка фонаря, полог отошел, впустив сначала косой луч дневного света, после массивную фигуру помощника, вернулся на место. Под пологом разлился теплый свет чародейского светильника.

Женщина стояла, низко опустив голову, вороные кудри почти скрывали лицо. Я присмотрелась внимательнее. Именно она мне гадать пыталась. Взгляд от нее почему-то уходить не хотел, держался, видно, чем-то неявным, но необычным. Что-то не так. Что?

— Доброго денечка, — поздоровался невпопад Федор, поднимая фонарь над головою. — Вот ведь одно к одному получается. Вашбродь, это ведь тот самый тулуп, нешто не признали?

Как? Как я должна была признать тулуп? Легион их в Берендии, неклюдов, кстати, тоже немало, а то, что пристава один и тот же тулуп, то есть неклюд… Тьфу!

— Господин Шандор, — начала я веско, — вы арестованы.

— Не так начала, красавица, — пропел мужик, — не с того. Мы люди мирные, завсегда навстречу служивым идем, законы имперские чтим и соблюдаем, но, ежели хоть одного из нас бесчестно в казематы потащат, все поднимемся.

— Ты, милок, только что бунтом мне угрожать вздумал?

— Избави господи, — веселился неклюд. — Сказал же — бесчестно.

Ситуация вырисовывалась патовая. Будь с нами человек пять подкрепления для солидности да имей я на руках хоть какие-то приказные бумаги, можно было бы и настаивать. А так… Не войну же в отдельно взятом таборе устраивать, право слово. Я постреляю, неклюды разъярятся, городские в ответку поднимутся, нам же только повод дай. Ладно, изобразим временное отступление.

— Хорошо, — притворно вздохнула я, — придется первый допрос немедленно провести. Не обессудь, если по результатам решу тебя с собою забрать…

Строевым шагом пересекла я шатер, положила револьвер поверх карточного расклада, села к столу, кивнула помощнику:

— Степанов, лампу сюда поставь, будь любезен, и снаружи покарауль, чтоб нам не мешали.

Федор отправился выполнять, неклюдка бочком попыталась прошмыгнуть следом за ним.

— Куда собралась? — рявкнула я начальственно, девка застыла. — Здесь оставайся, с тобою после разберусь. Сядь в уголке да бежать не пытайся.

Гадалка опустилась на какой-то сундучок, потупилась, сызнова пряча лицо. Поздно, милая, сыскарка Попович уже все, что нужно, в твоей персоне разглядела, но говорить пока про то не будет, изъян у сыскарки в головушке, только одно дело за раз делать может и одну мысль думать. Так что сиди пока, мучайся неизвестностью, свиристелка.

Очень не хватало мне в этот момент приказного самописца либо какого завалящего допросного формуляра. Когда за допрашиваемым сразу все записываешь, оно удобнее и уважение у собеседника вызывает.

Шандор смотрел на меня черными блестящими глазами, молчал, рожу скорчил высокомерно-глумливую: давай, мол, чародейский сыск, выкручивайся, а мы поглядим. Я собрала со столешницы колоду, перемешала ее не особо ловко, сняла левою рукою к себе, вытащила карту, положила в круге света. Туз пик.

— Рассказывай, дядька Шандор.

— Что именно, красавица?

— Почему пристава в освященной земле не похоронили?

Вторая карта тоже была тузом, червовой масти. Что это значило, я не имела ни малейшего понятия.

— Что да почему, — протянул неклюд напевно. — Ты об этом лучше сослуживцев своих допрашивай, мое дело маленькое, сказали копать, я и копал.

На столетию лег трефовый туз.

— Сказали Блохина на смерть отвести, отвел? Или, может, сам поспособствовал?

— Что за нелепица?

Перфектно! Передо мною лежало рядком четыре туза, а собеседник начал нервничать.

— Я прострелю тебе оба колена, — проговорила я мечтательно. — Регенерация у тебя, разумеется, не человеческая, неклюдская, но пару часов непременно промаешься, а то и дней. Соратникам твоим доложу, что ты не только имперские законы презрел, но и ваши, человека безвинного на тот свет отправил. Ох они не обрадуются, грех это для неклюдов, страшный грех. Знаешь, что дальше произойдет? Тебя изгонят, Шандор, непременно изгонят, станешь гаджо, сгниешь, как все они.

Я картинно принюхалась. Мой хороший приятель Бесник об обычаях своих соплеменников меня некогда просветил, он сказывал, запах гаджо далеко разносится. Но это для неклюдов, я же их органами чувств не обладаю, а сейчас просто ломаю комедию.

— Откуда ты только взялась такая разумница?

— Из Мокошь-града, — картинно удивилась я. — Чародейский приказ, надворный советник Попович. Ну так что? Бросим ваньку валять или пойдем сразу барону твоему жаловаться? Времени у меня не особо много, но уж выделю денек, полюбуюсь, как тебя сперва батогами отходят, а после… — Я понизила голос до едва слышного шепота: — «Печать отвержения» в оборот пустят, чтоб твоего внутреннего зверя запечатать.

Шандор помертвел лицом, зыркнул в сторону сидящей на сундучке девки. То, что я сейчас с такой легкостью ему сулила, было большой неклюдской тайною, со стороны в нее мало кого посвящали. Неклюды, как известно, двуипостасны, некоторые из них и наяву могут в зверя перекидываться, особливо при полной луне, но другая половинка, животная, есть у всех. Когда преступника изгоняют (преступление действительно должно быть серьезным для такого наказания), неклюдский барон запечатывает ему эту вторую половинку, или, скорее, лишает ее. Откуда я про то прознала? Так охотились мы с товарищами сыскарями-чародеями за таким вот гаджо. К слову, не без успеха.

Сразу будто постаревший на десяток лет Шандор устало сказал:

— Не убивал я Степана и на смерть не вел, не знал, на что веду.

— Пятое грудня. Ты за ним в Крыжовень прискакал.

— Не за ним, — вздохнул неклюд, — торги в тот день были лошадиные, я арлейцев пару удачно прикупил, ну и пошел в приказ, чтоб мне на купчей печать поставили, чтоб, значит, сделку заверить. У нас же уездный народ как думает: неклюд с лошадью, стало быть, украл. Вот и приходится за каждой малостью в присутствии порог обивать.

Выразив сочувствие хмыканьем, я поторопила:

— Дальше?

— У заставы, торжище, как обыкновенно, за городом шло, мальчишка какой-то из наших за стремя уцепился. Помоги, говорит, дяденька, по-свойски. Неклюдов-то в Крыжовень не пускают обычно, а ему нужно было Степану Фомичу письмо какое-то передать.

— Что за мальчишка? Из вашего табора?

— Наверное, — хмыкнул Шандор, — ежели тебе понадобится и мальца допросить, так я попробую поискать. Только пустое дело. Подошел к нему какой-то господин в бобровой шубе, дал денежку и велел немедленно приставу послание передать. Ну я все равно в приказ направлялся, захватил эпистолу. По позднему времени Блохин один в присутствии сидел, хороший мужик, не стал кочевряжиться, что-де завтра приходи за печатями, сам шкапчик отпер, ляпнул мне по одной на каждой купчей. А пока я на чернила дул, чтоб быстрее подсыхали, конвертик распечатал.

— Что там было?

— Письмо, — подивился неклюд моей бестолковости. — Даже два. Потому что один лист красивый такой, знаешь, навроде грамотки, хрусткий, беленький, с вензелями по краю, а другой вообще обрывочек от обертки бумажной с ладонь величиной. Блохин все прочел, застонал, будто зубы разболелись, и говорит: «Помоги, Шандор, ради бога, подвези, одолжи арлейца». Ну, я рассудил, что не жалко для хорошего человека, тем более что приставу только туда, до места, лошадка нужна, а крюк и вовсе небольшой получается.

— Понятно, — сказала я точно как шеф. — А дальше?

— Поскакали по тракту к нечистой усадьбе; пристав коня гнал, мне тоже пришлось не отставать. К ней не подъезжали, за полверсты где-то Блохин спешился, поблагодарил и попрощались. — Шандор помолчал немного, вздохнул. — Пока я в табор ехал, все думал, что не по-людски поступаю, бросил хорошего мужика одного, даже помощи не предложил. И так меня эти мысли разобрали, что оставил лошадушек уставших на помощников да свежую себе снарядил. Думаю, вернусь, гляну, что к чему. Ну и вернулся.

— Сколько времени прошло, пока скакал до табора и обратно?

— Часа два, может, больше, я ведь домой не торопился особо, арлейцев не гнал. Прискакал, а Блохин… Ночь на исходе уже была, самое темное небо, луна яркая, что монета золотая, снег тихонько так падает, а на суку осиновом пристав в петле болтается. Я его снял…

— Как? — переспросила я быстро. — Подробно давай, по шагам. Спрыгнул из седла… Дальше?

— Подошел к осине. Посмотрел. Высоко. Тулуп скинул, нож в зубах зажал, да и полез по стволу. Сверху чикнул по веревке, покойник упал, я нож за ним бросил, спустился, нож подобрал, в ножны спрятал. Грех на земле верный клинок оставлять. Тут Блохин застонал.

— Он жив еще был?

— Ага. Только совсем уже плохой, отходил.

— Что он тебе сказал?

— Что не жилец, чтоб я не медлил, а в приказ отправлялся, кого-нибудь из служивых сюда привез, что болван он первостатейный, потому как от бабы опасности не ждал… Ах да, велел приказным передать, чтоб зарыли его без отпевания и за погостом. Я все исполнил. Полкан этот, Евсей, что ли, который приказной, меня выслушал и все по завету начальственному сделал. Мы когда с санями уже вернулись, Степан Фомич совсем закоченел, душа его покинула.

— Раны какие на теле заметил?

— А то. Выше живота прокол был, навроде как от ножа. Евсей сам осматривал, никого не допустил, но я видел, когда он рубаху на покойнике задирал. Здесь. — Шандор уверенно ткнул себе в солнечное сплетение, после суеверно подул на ладонь. — И карманы он обшарил тщательно, никаких писем не нашел.

Толковый какой неклюд этот Шандор и сердоболен.

— Спасибо, дядюшка, — проговорила я чистосердечно, — и за рассказ подробный, и за помощь, что ты товарищу моему покойному оказал.

— Теперь-то что?

— Никаких чужих следов ты около висельного дерева не заметил? Копыт, к примеру, лошадиных либо полозьев?

— Ничего такого. Человечьи были, изрядно. У холма натоптали и вроде ходили к развалинам либо от них. Парень все порывался дом обыскать, только Евсей не позволил.

— Понятно. Что ж, господин Шандор, не смею тебя более задерживать. Ежели вопросы какие возникнут, я за тобою младшего чина какого в табор отправлю либо сама в гости явлюсь.

— Вот и славно. — Неклюд поднялся с табурета. — Девчонку с собою заберу?

— Эту? — Я посмотрела на гадалку с хищною улыбкой, девица всхлипнула, Шандор сызнова сел. — Никак нет.

— Тогда и я обожду.

— Не стоит. Разве что это ты лично поручился, чтоб в табор не неклюдку допустили.

Вот как же я театральные эффекты обожаю, неприлично даже. Пауза возникла тяжелая, густая, любо-дорого, на сцене такие выстрелами заканчиваются либо дамской истерикой в партере.

— Не я, — сказал наконец Шандор, — но, раз она уже с нами, отвечаю наравне с прочими.

— Что ж, — я пожала плечами, — в своем ты праве, мы законы нетитульных берендийских народов уважаем, когда они в разрез с общими имперскими не идут. Дозволяю тебе и на этом допросе присутствовать, только будь любезен свой табурет даме уступить, чтоб мы с нею через шатер не перекрикивались.

Рокировка проходила в молчании. Девица пошатываясь приблизилась, села по кивку, ее колотила дрожь, даже плечи ходили ходуном. Неклюд подвинул сундучок поближе к столу.

Продляя паузу, я собрала колоду, перетасовала ее и протянула гадалке.

— Снимешь?

Она подчинилась, пальцы с обгрызенными ногтями, костяшки шелушатся, рабочие руки.

— Итак… — вытащила я карту не глядя. — Вопрос первый. Куда ты труп мещанки Губешкиной дела? А, Дунька?

Девица лишилась чувств, тело стукнулось об пол.

А все твои эффекты театральные, Гелюшка! Допрыгалась?

— Вашбродь? — заглянул на звук Федор.

— Полог придержи, — велела я, стоя на коленях перед сомлевшей девкой, — света мало. Ежели эпилепсия…

— Да обморок это. — Неклюд достал из-за пазухи запечатанный сургучом шкалик казенки. — Горазда ты, Попович, жилы тянуть.

Резкий водочный запах ударил в нос. Шандор наклонил горлышко, струйка ударила в плотно сжатые губы девицы, волосы мешались, я сняла их вместе с платком. Под вороным париком обнаружилась типичная берендийская русая коса, закрепленная вокруг головы.

— Вашбродь! — ахнул Степанов.

— Держи, служивый, — протянул шкалик неклюд, — поправься.

И, освободив руку, ляпнул по девичьей несколько рябой щечке.

— Ну же, милая!

Федор булькал за спиною, поправляясь. Дуняша закашлялась, разбрызгивая водочные слюни.

— Ну вот и славно. — Шандор придержал ее за плечи. — Экие вы, бабы, созданья нежные. Давай барышню из себя строить переставай, отвечай сыску чародейскому, мне даже самому любопытно, что и куда ты прикопала.

— Полог-то держать, вашбродь? — икнул Федор.

— Не нужно уже.

— Так я пойду? Или позволите тут посторожить?

— Без разницы.

Раздражение мое было вызвано тем, что я допросного преимущества лишилась. Шандор со своею казенкой главным стал. Все беды от водки. От нее, а не от моих эффектов, истину говорю.

Вернувшись к столу, я села. Приказной Степанов спросил с излишней развязностью:

— А кличут как нашу убивцу?

— Евдокией, — ответила я. — Она горничной у провидицы Зары служила.

— И до сих пор служу, — пискнула Дунька, — потому как, что бы вы, Евангелина Романовна, ни надумали, жива моя хозяйка и в отменном здравии пребывает.

— Вот и славно. — Шандор достал еще бутылочку. — За здоровье.

— Где пребывает? — зыркнув на Федора, чтоб пить не смел, задала я вопрос.

— Так в таборе. — Дунька в ту же сторону взгляды кидала, заинтересованные такие, бабьи, гренадир мой от них явственно краснел. — Приютили нас с нею неклюды. Захария-то Митрофановна на весь уезд славу имеет.

— То есть вы из Крыжовеня сбежали? Зачем?

— Так расклад смертный у нас с хозяйкою получался, что так, что эдак. Она уж и меня снимать заставляла… Говорит, плохо дело, не выживем с тобою, в городе оставаясь. Надо место сменить, тогда, может, обойдется. Потому как кинжал-карта в комплекте с племянницей мокошьградской идет, а раз от Гелюшки мы избавиться никак не можем…

— Понятно.

— Нынче только расклад сменился, кинжал из него пропал, вот хозяйка и дозволила на ярмарку мне поехать, чтоб денюжек немного заработать.

— Двести рублей уже потратили?

— Каких еще двести… — начала было девка развязно, но смутилась. — И про то прознали, барышня. Те деньжищи мы в храм отнесли, в ящик для пожертвований вбросили, еще когда про смерть пристава слухи дошли. Потому как поганые две сотенки, бесчестные.

— Смертное заклятие на Блохина вы навели?

— Получается, что да. — Дуняша разревелась. — Не думали даже, что так обернется, бес попутал.

— Как наводили? Кто заказал?

— Не знаю-у-у… Хозяйка меня к обряду не допускала, только велела куколку из соломы сплести-и-и…

Сердобольный неклюд подсунул ей шкалик.

— В солому что вплетала? — вбросила я наобум.

— Волосы-ы-ы…

Шандор отобрал бутылочку, дал баранку с маком. Цельная лавка у него в тулупе, что ли… Я сглотнула слюну, хотелось есть.

— Собирайся, поехали, — поднялась с табурета.

— К-куда?

— В табор, с хозяйки твоей допрос снимать.

Возражать никто даже не подумал. На случай, если проблемы с неклюдским начальством возникнут, пригласила я с нами и Шандора. Дуняша напялила обратно свой парик, я спрятала револьвер в муфту, на этом сборы и закончились.

До саней шли парами, я держала под руку девку, позади мужики. Федора слегка развезло, сколько шкаликов из бездонных запасов неклюда было выпито, я не считала. Править ему не доверю, пусть Дуняшу сторожит. Упустит, невелика беда, Зара-то уже никуда не денется.

— Возьмешь вожжи? — предложила я Шандору. — Дорогу знаешь лучше прочих. — И уселась подле неклюда на облучок.

Тронулись, выехали по тракту, свернули на бездорожье. Приказной Степанов любезничал с девицею, та не отставала.

— Дело-то нехорошее, — пробормотал Шандор.

— И подсудное. — Вечерело, мороз пробирал до костей, снег шел с неба густой, мягкий, не должно при таком подмораживать.

— Обеих баб в тюрьму закроешь?

— Получается, что да, — зябко поежилась я. — С одной стороны, обряд их к смерти не привел, с другой… Там посмотрим. Мне бы только имя заказчика у Зары узнать.

Мыслишка у меня в голове крутилась очень подлая: «Узнаю персону да отвернусь вроде как случайно, и если обе преступницы в тот момент побег устроят, так вины на мне не будет. Я не я и лошадь не моя».

Табор расположился ниже по речному течению у редкого лиственного перелеска. Обустроен был наскоро, без ограды либо частокола, шатры соседствовали с распряженными кибитками, последних было даже больше. Шандор гортанно здоровался со встречными, направил лошадку к общему загону. Народу было мало, большинство на ярмарке промышляло, но кому принять поводья нашлось. А провидица Зара нашлась в одной из крайних кибиток.

— Барыня! — обрадовала ее Дуняша. — А племянница-то ваша нас отыскала.

Та радоваться не спешила, выбралась на снег, подслеповато щурясь, поздоровалась с Шандором, по имени его, впрочем, не называя. Оглядела Степанова, горестно вздохнула и протянула ко мне руки: