Уездный детектив. Незваный гость Коростышевская Татьяна

Волков танцевал прекрасно, вел уверенно, не забывал о языке тела, склонялся призывно к моему лицу, смотрел в глаза, не отрываясь.

— Блохина убили не чародейством?

— А сама как думаешь?

Шаг, поворот.

— Думаю, колдовство все же было и недешево заказчику обошлось.

— Каков мотив?

— Убийства?

Шаг, поворот.

— Заказа.

— То есть мотив убийства ты для себя уже определил?

— Вот откуда у тебя, милая, эта гнумская манера отвечать вопросом на вопрос?

— От воспитания, — ответила я честно. — Ты первый.

— Почему же?

— Потому что я барышня, и, ежели чего желаю, не получу, устрою тебе такую сцену ревности при всем честном народе с демонстрацией окончательного разрыва, что ты еще до ближайшего поста под венцом с Машенькой стоять будешь.

— Попробуй, — сказал Грегор и поцеловал меня в губы, основательно так, по-хозяйски.

На поцелуй я не ответила, но сердечко пару тактов пропустило, нечего перед собою врать.

— Не делай так больше, — попросила жалобно.

— Обещать не могу, — Волков облизнулся, — особенно ежели ответа на вопрос не получу.

— Ладно. — Мы продолжали вальсировать. — Анна Гавриловна с покойным Блохиным в связи состояла. Вот тебе и мотив.

— И какими уликами сия связь устанавливается?

— Косвенными, — призналась я.

Тут музыка закончилась, пришлось благодарить партнера реверансом.

— Продолжим? — Грегори придержал меня за локоть.

— Два танца подряд неприлично. Угости даму шампанским, давай в уголке полюбезничаем.

Уединиться немедленно не удалось, с господином приставом желал перекинуться словечком каждый встречный-поперечный. Меня приглашали, Григорий Ильич всем от моего имени по-хозяйски отказывал.

Мне подумалось, что увлекся он излишне своим предсупружеским статусом и что пора бы признаться, чтоб недопониманий не множить. Авось к чиновнику классом себя выше с поцелуями больше не полезет. Я ведь тоже не из железа, у меня в голове мутится от эдаких вольностей.

Наконец вручив мне бокал с шипучкой, Грегори прислонился к колонне в тени бархатной драпировки.

Хорошая позиция, никто со стороны не подслушает, зала как на ладони. Перфектно в их Британиях специалистов обучают.

— В квартире покойного Блохина, — сказал негромко Волков, — обнаружен дамский револьвер с гравировкой «НБ», так что твою версию про Анну Гавриловну можно сразу вычеркивать.

— Нюту, — усмехнулась я. — Это одно из уменьшительных прозвищ от имени Анна: Аня, Анюта, Нюта.

— Предположим.

— Ее именно так в семейном кругу и называют.

— Дальше?

— Бобруйский оскорбился, решил пристава извести, нанял для этого небезызвестную мадам Фараонию, чародейку неслабую, как мы уже убедились. Цену она заломила несусветную, сто тысяч рублей, и ее получила. Только что-то не так пошло, не сработали плетеные куколки…

Тут у меня в голове что-то щелкнуло. Дурында, как есть дурында! Бокал звякнул о паркет, забрызгивая нас шампанским.

— Гришка! Мне домой срочно надо!

— Куда?

— На Архиерейскую. По дороге объясню.

До десерта из дома Бобруйских было велено никого не выпускать, ливрейные мужики объяснили это довольно нагло. Мне объяснили, пока я вестибюле Грегори со своею шубкой дожидалась. Я не спорила, мысли другим заняты были.

«Опростоволосилась ты, Попович, сложила сто тысяч с Фараонией да вывод получила, что-де мадам чародейством своего не достигла, поэтому собственноручно пристава ухайдокала, чтоб денежки отработать. Но куколки плетеные Мишка у Захарии нашел. Губешкина убила? Старушка квелая? Нет, не сходится».

— Что происходит? — осведомился Григорий Ильич, набрасывая мне на плечи шубу.

Лакей повторил то же, что до этого мне докладывал, но иным, гораздо более почтительным тоном.

«Соломенные человечки… Фараония использует глиняных. Какая разница? Что глина, что солома, главное, похожую форму придать. Для смертельных кукол девочке Лизе чародейка использовала… понятно что, соломенных же напитывали любовными эманациями, ну то есть напитали бы, предавайся пристав страсти, где ему положено было, а не бегай по приличным девицам».

Волков закончил монотонное перечисление всех непотребств, которым предаст в своих приказных подвалах всякого, дерзнувшего нам дорогу заступить.

Сани наши с промерзшим возницею стояли в самом конце вереницы транспортных средств. Туфельки увязли в снегу, Грегор привычно подхватил меня на руки, велел:

— Рассказывай!

— Хозяйка моя пропала. — Слова вылетали облачками пара и застывали на каштановых кудрях моего телоносителя. — Провидица Зара. А у нее, представь, целый выводок соломенных куколок обнаружился. Девицы нетяжелые сказывали… Ну, знаешь, на углу площади бордель «Храм насладжений»? «Д» и «ж» еще в вывеске перепутаны. Вот умора.

— Не отвлекайся. — Грегори сунул меня под полог, придвинулся, пытаясь согреть, велел вознице трогать. — На Архиерейскую!

— Нет! — воскликнула я. — Сначала мадам Фараонии визит нанесем.

Адрес подчиненному был известен, Григорий Ильич приказал править туда, обнял меня за плечи.

— Ну, милая, не томи.

Интимность позы я проигнорировала, не до того.

— Подозреваемых у нас двое. — Про солому уже забыла, но Волков и не уточнял. — Зара и Фараония. Одна плетенками зловещими балуется и пропала странно. Другая через гомункула способна со свету сжить и цену даже назначила. Сто тысяч.

— Что ж тебе сумма эта покоя не дает?

— Ты ведь не знаешь! Я ведь эти «тыщщи» нашла… Девяносто девять восемьсот…

Щелк в голове.

— Двести рублей недостает. Эх, Дуняша, отольются нам…

Волков меня поцеловал, не иначе в чувство привести пытался. Зашипев на него рассерженной кошкой, я оттолкнула мужское тело.

— Исчерпал ты, мистер Грегори, свои авансы. Ни словечка более от меня не дождешься, пока свою версию не расскажешь.

Он явно сдерживал раздражение, втягивал ноздрями шумно воздух.

— Приехали, вашбродь, — сообщил возница.

Руки мне спутник не предложил, пришлось самой из саней выбираться.

— Здесь обожди, — велело начальство приказному и гордо прошествовало к двери с медной табличкой «Фараония».

Дом богатый, как все в городке, окна темны, трубы числом три дымят в морозном воздухе.

— Погоди, — нагнала я спутника.

— Что еще?

— Ты без трости.

— И что с того?

— Значит, мы с тобою супротив чардейства зловредного вовсе беззащитны.

— Отступить предлагаешь? — протянул Григорий Ильич глумливо. — Весь задор растеряла?

Смутившись, я топталась на месте. Эх, будь при мне оберег приказной, я бы вообще не опасалась. Коллеги-товарищи эту Фараонию на раз-два бы развеяли, если бы до дела дошло.

— Револьвер хоть прихватил?

Волков фыркнул и вдавил рукой выпуклую образину под табличкой, в доме разнесся птичий щебет и перезвон колокольчиков.

Мы подождали. Грегори забарабанил в дверь кулаком.

Эк его разобрало, темперамент холерический.

Наконец створка раскрылась наружу, заспанная девица куталась в шаль.

— Полночь скоро. Барыня почивают.

— Полицейские мероприятия для прилежного разыскания, — подвинул в сторону Грегори горничную. — Зови барыню без промедлений.

След в след за ним я прошла через сени в гостиную. Григорий Ильич сбросил верхнюю одежду в кресло, сел в другое, мне разоблачиться не помог. Не очень-то и хотелось. Натоплено было в доме жарко, но в шубе мне пока было в самый раз.

Хозяйка явилась минут через десять, все это время мы с Волковым молчали, последний еще и моего взгляда избегал. Прикинув, что, если дойдет до дела, оконную раму можно будет и дернуть, чтоб стеклом чародейство нейтрализовать, представлять, как в этой же раме меня Фараония запечатает на манер вареника, я не стала. Расслабилась, чуть присела, разрабатывая колени, прикинула, что вон ту напольную вазу можно швырнуть, а золоченого скарабея со стены вдогонку, что Грегори руку на колене прямо держит, поэтому у него револьвер небольшой в рукаве припрятан. Тут как раз десять минут истекли.

— Григорий Ильич? — Мадам поправляла тюрбан, а надо было бы шлафрок запахивать, очень уж меж полами все женское выпирало. — Что за надобность?

— Драгоценнейшая госпожа Фараония, — карие глаза джентльмена обшарили плотоядно массивную фигуру, — простите столь поздний и неожиданный визит.

Эманации свои мужские Грегори разбрызгивал щедро, рикошетом на меня немножко даже попало. Воспоследовали поцелуи чародейских ручек и новые извинения.

— Ну, будет, юноша, — подобрела хозяйка и потрепала каштановые кудри паучьей лапкой.

— Эта вот барышня… — распрямился Волков, кивая на меня.

Фараония посмотрела, пришлось приседать в книксене, а ведь такую позицию уже получилось перфектную занять, в слепой зоне, чуть позади, даже без револьвера скрутила бы тетку.

— Евангелина Романовна!

— Добрый вечерочек, — сызнова книксен.

— Присаживайтесь, — повела Фараония рукой.

И мы с ней рядышком опустились на диван. Грегори свое кресло занял на приличных десять секунд позже. Эманировать не прекратил, его корпус был развернут к хозяйке, колени к ней же направлены, плечи подались вперед, вроде как от невероятной заинтересованности в объекте. Любопытно, он рассудком картину просчитывает или уже мимо воли?

— Итак? — улыбнулась кокетливо гадалка.

— Барышня Попович явилась вас в убийстве пристава Блохина обвинять, — сообщил ей легким тоном Грегори и подмигнул.

Они расхохотались.

Я ослабила ворот шубы, жарковато, принюхалась… жженым сахаром не пахло, и на том спасибо.

— И что же Гелюшку на эти мысли натолкнуло? — веселилась тетка.

Григорий Ильич развел руками, дескать, у нее и спросите.

Фараония повернулась ко мне. Глаза у нее были грустные и очень старые, как у вековой черепахи в столичном зверинце. Таким глазам врать нельзя.

— Можно мне сначала один вопросик вам задать? После ответа, клянусь, все вам расскажу.

— Даже если ответ тебе не понравится?

Она перешла на «ты», я втянула воздух ноздрями, чардейством не пахло.

— Даже тогда.

— Ну задавай, рыжая.

— Да или нет? Вы на пристава Блохина порчу навели?

— Нет.

— А убили?

— Это уже второй вопрос.

— Справедливо, — пришлось согласиться. — Что ж, извольте. Мне удалось вызнать, что некий толстосум желал от пристава избавиться и что вы за избавление сто тысяч потребовали.

Фараония махнула рукой.

— Ну был такой разговор за картами. Бобруйский спросил, сколько стоит Степку беспутного со свету сжить, я и ляпни по дурости.

— А он?

— Крякнул только, деньжищи даже для него неподъемные.

— Когда разговор был?

— Да не помню, в жовтне, что ли, точно до заморозков. — Мадам нахмурилась. — Ты, свиристелка, темы не меняй.

На «свиристелку», которая не «свиристелка», я покраснела.

— А люди по-другому говорят. Говорят, взяла Фараония сто тысяч, да и уморила пристава.

— Врут люди.

— Куколками человекоподобными уморила.

— Врут.

— Но куклами-то вы чардеите? Не отпирайтесь. Знаю, как вы девочке, от надругательства пострадавшей, из глины гомункулов налепили, через то насильники ее в дерьме захлебнулись.

Уголком глаза я заметила, что Грегори после этих слов напрягся, но прямо смотрела на собеседницу. Черты ее дрогнули, складываясь в гримасу беспомощности, она прошептала:

— Лизонька, бедное дитя.

По морщине к губам скатилась слеза.

— Что ж, господа сыскари, — наконец фомко сказала Фараония, — ваша взяла — вяжите старуху, тащите в каземат. Моя вина, не сдержалась, колдовство черное, смертельное сотворила. Только вернись время вспять, сызнова бы ту глину вымесила, ни на миг сомнений не испытав. Звери эти, что над девчонкой-сиротой надругались, всего этого заслужили.

— В оплату вы у девочки жизнь ее взяли?

— Что? — Чародейка подняла воспаленный взгляд. — Ничего я с нее не брала, с Лизоньки, она сама так решила, что жить датее не стоит. Я ведь предлагала со мною остаться, заместо дочери.

— Когда предлагали?

— Да как только она на моем пороге истерзанная появилась. Это уже потом я разобралась, что случай с Лизаветой не случай вовсе, что всех приютских сироток спасать надобно. Бедное дитя. Она ведь пропащей себя после всего считала. — Из рукава появился носовой платок и Фараония трубно высморкалась. — Гнилой город, гнилые людишки.

— Степан Фомич про то знал? — спросила я осторожно.

— Разумеется!

— И про то, что вы тех куколок изготовили?

— Про это не знал.

— Вы сейчас пристава прикрываете, — сказала я дружелюбно. Эх, как второго допросчика недоставало! Волков, вместо того чтоб помогать, сидел соляным столбом и пялился, будто представление презанятное наблюдал. — Не нужно. Предположу, что вас, мадам Фараония, за какое-то чародейское преступление в Змеевичский уезд сослали.

Хозяйка бросила взгляд на Григория Ильича.

— Грегори-воин моего личного дела тебе не показывал? Правильно предполагаешь. Ссыльная я, поднадзорная, оттого что набедокурила по молодости изрядно.

Ей было восемнадцать, возлюбленный имелся в дополнение к прекрасной будущности и чародейским талантам. И род ее был старинный боярский, и все к свадьбе шло. Только не дошло. Изменщик возлюбленный оказался, да еще и настолько глуп, что позволил невесте себя с другою застать в самой недвусмысленной позиции.

— Убила, — вздохнула хозяйка, — обоих, на месте, и плод во чреве моем от чародейства сгорел. Меня за такие дела собирались сил полностью лишить перед ссылкою. Да батюшка все связи свои на помощь бросил, оставили. Лишенный сил чародей не жилец вовсе, я поклялась, что чардеить никогда не буду, только не забирайте. Сейчас иногда думаю, лучше бы тогда все закончить.

— Тогда бы вы Лизавете отмстить помочь не смогли, — сказала я твердо, — так что правильно жизнь ваша обернулась. Но не о том узнать хотелось. Блохин знал о глиняных куколках, потому как имел предписание ваше колдовство наблюдать. Знал, но простил, по инстанциям отчета не направил. Он под Чикову копал? Под дела ее приютские?

— В том числе. Степан быстро разобрался, что в нашем болоте рука руку моет.

— Какие аресты готовил?

— Не знаю, — всплеснула руками Фараония.

— Еще один вопрос. Почему вы нынче на балу у Бобруйского не присутствовали? Неужели не пригласили?

— Представь себе, нет.

— Спасибо. — Я поднялась с дивана. — И простите за ночное вторжение. Мы с Григорием Ильичом…

Тут моих ноздрей коснулся запах жженого сахара.

— Еще о чем-то хотела спросить, Гелюшка.

Я перекинула мысли в голове, как карточную колоду.

— Точно! Ничего от вас не укроется. Про стекло. Оно ведь чардейство полностью блокирует, так как же вы стаканы узлами закручиваете?

— Это просто. — Она пошевелила пальцами. — Надо за объект не стекло брать, а воздух, который его окружает. Нагреваешь воздух огненным арканом, от этого жара стекло и плавится.

«Действительно просто, — подумала я. — Тюрьмы для чародеев придется срочно видоизменять, до этой простоты кто угодно додумается, это вопрос времени».

— Благодарю вас, мадам Фараония. Господин Волков, пойдемте.

Холерический темперамент Григория Ильича выражался на его лице нервным тиком: глаз дергался, желваки на скулах напрягались и опадали, будто от истового пережевывания.

По уму надо было бы мужчинку успокоить, но времени на то не было. Ни минуточки.

С крыльца Фараонии я слетела кубарем, запрыгнула в сани.

— Гони на Архиерейскую!

Служивый тронул, не стал лишнюю бодягу разводить, что-де без пристава это никак не возможно, тем более что сам Волков уже торопился. А хорошо в Британиях личный состав тренируют, любо-дорого поглядеть на бег молодого здорового мужчины по зимним берендийским просторам. И для темпераменту сплошная польза, весь в физическую активность испарился.

— Рыжая идиотка, — похвалил мистер Грегори меня, наконец перевалившись через борт.

— Торопиться надобно, Гришенька, — укрыла я шкурой его колени. — Опростоволосилась я, получается, не на ту гадалку подумала. А ежели пока я с Фараонией политесы разводила, преступники на мою Миху покусились? За Губешкиной пришли, да, не застав, горничную стращать принялись? Не прощу ведь себе.

Волков тяжело дышал, то ли от бега, то ли от того, что я шептала ему на ухо…

— Молодец, Гелюшка, — повернул лицо, поймал губами мой рот.

Ах, как же великолепно, когда хвалят. Но, даже зажмурившись, не получалось представить подле себя другого хвалителя, поэтому я мягко отстранилась.

— Полноте, ваше высокоблагородие, приберегите пыл для невесты настоящей.

— Ты-то себя бережешь.

— Не в том дело, просто голова моя так устроена, что лишь одну мысль вмещает. Сейчас только о преступлении думать могу.

«Перфектно, Попович! Не в том дело. Конечно, нисколечко. Ты же авансы натурально раздаешь! Не стыдно, кокетка приказная? Размякла от мужской ласки? Страстного кавалера с крючка не желаешь упустить? Коллекцию собираешь?»

— Да никто на твою Миху не покушается, — сообщил Волков уже спокойно.

— Расскажи про свою версию.

— Изволь. — Он посмотрел на возницу и придвинулся еще ближе ко мне. — Блохина твоего свои же приказные жизни лишили из-за денег.

Прикинув и так и эдак, я фыркнула недоверчиво. Грегори продолжал:

— Оттого и дознания вести не стали, прикопали за оградкой, а сами деньги искать принялись.

Мы уже повернули на сонную Архиерейскую.

— Глупости, Гриня, — шепнула я, — искали бы, нашли непременно. Мне четверть часа всего на поиски понадобилось. В камине между скульптур запрятаны были под крышкой задвижной, я туда заместо денег беличий труп определила.

— А куда перепрятала?

— В том-то и дело, в спальне под кроватью саквояж валяется.

— Под опись сдашь.

— Разумеется. Только что это за деньги?

— Взятка.

— Нет! Сам рассуди. Предположим, Блохин шел в усадьбу Попова именно взятку получать. Да не шел, верхом мчался.

— Ну?

— Примчался, получил, двести рублей, предположим, неклюду за услугу отслюнявил… Хотя что это за услуга должна за две сотни быть?

— Какому еще неклюду?

— После расскажу, — отмахнулась я, размышлять вслух было удобно и привычно. — Неклюд захотел больше, убил Блохина… Нет, не сходится.

— Это оттого, что ты свою версию отринуть не желаешь, а к моей наживо шьешь.

— Справедливо. Тогда давай свою поподробнее.

Ночное безмолвие разорвал звук револьверного выстрела, за ним последовали еще четыре. Грегори сорвался с сиденья, приземлился у калитки, перемахнул через нее и скрылся за стеною дома. Я побежала к парадному крыльцу. Выбить дверь не получилось, не в атласных бальных туфельках. Крикнула вознице:

— Мужик, подсоби!

Служивый высадил ее боком, наши работнички тоже не лаптем щи…

— Мишка!

Он стоял в гостиной у стола, из револьверного дула вился дымок, сам в моем чиновничьем мундире.

— Геля! — Оружие упало на ковер. — Геля-а…

Обняв рыдающего мальчишку, я гладила его по волосам.

— Ну-ну, успокойся, болезный… Первый раз в человека всегда страшно.

— В ноги целил, — всхлипнул Мишка.

— Не попал, — решила я, заметив две нетопырьи половинки, на ниточках свисающие над головой, и изрядную дырищу в потолке. — Это тебя отдачей подбросило, ты впредь не в ноги цель, а под ноги, как раз в корпус куда-нибудь угодишь.

Возница прошел на кухню, звякнул посудой, вернулся с жестяной кружкой, полной воды, сунул Мишке.

— Пей.

Зубы страдальца отбили дробь по жестяному краю, неявный еще кадык спазматично дернулся.

Приказной зажег обе настенные лампы, присвистнул.

— Однако!

— Молодец, Ржавый, — похвалила я с преувеличенной радостью, — подстрелил-таки разбойника.

Кровь блестела на полу лужицей, от нее капельками шла кровавая дорожка, а дверь пятнали веерные брызги. Плечо, либо предплечье правое, тело развернуло на полшага, а это вот я каблуками в лужу наступила. Значит, Мишка стрелял оттуда, от кресла?