Уездный детектив. Незваный гость Коростышевская Татьяна

— Вяжи, надворный советник, старую злодейку.

— Погодите сдаваться, тетушка, — предложила я дружелюбно. — Нам бы с вами закуток какой для беседы найти сперва.

Для допроса нам отвели большой шатер. В центре его в выложенном камнями углублении горел костер, а у стен стояли дощатые столы с дощатыми же лавками. Неклюдская старуха, сюда нас сопроводившая, велела у входа отряхнуться. По-берендийски она не говорила, Шандор перевел, а также объяснил, что баба эта что-то навроде матри арха, обращаться к ней надобно «бабушка» и оказывать почтение.

Я, отряхнувшись, почтительно поклонилась, сказала по-неклюдски:

— Найс тукэ, мами (спасибо, бабушка).

Ноздри старухи раздулись, она принюхалась, глаза же, скрытые бельмами слепоты, остались без движения. Она быстро что-то заговорила.

— Мами говорит, — перевел Шандор, — что ты хорошая девочка и баешь чисто. Спрашивает, какой парень тебя по-нашему учил.

— Бесник прозывается, — не стала я врать, — Вольского барона сынок, я с ним в столице познакомилась.

Старуха свистнула пронзительно, в шатер вошла девочка, бабушка ей что-то велела.

— Вечерять будем, — перевел неклюд, — вы с Зарою пока в уголок ступайте.

— Наис тукэ, — повторила я и обернулась к Губешкиной: — Идемте, Захария Митрофановна.

Мы устроились у стены, Шандор с Федором занялись костром, Дуняшу определили в помощь по хозяйству, накрывать стол с другой стороны.

— Давайте, тетушка, — предложила я дружелюбно, — без утайки мне все рассказывайте.

— Да какие утайки ужо… Ты-то, лисица рыжая, времени зря не теряешь, про все прознала.

— Не про все. Например, кто вам Блохина извести заказал?

— Не извести.

— Сызнова юлите, заказ-то был. Лично вам, госпожа Губешкина, пристав ничего плохого не сделал, чтоб колдовать против него.

— Ну был. Только не на смерть. Это уже после я раскумекала, к чему моя соломенная куколка привела. Дура старая. Двести рублев! И не пришло же в голову, что деньжищи услуге не соответствуют. Жадность глаза застила.

— Кто?

— Да Манька Мишкина.

— Мария Степановна? Мадам Мими из «Храма наслаждений»?

— Она, сто лет ее, охальницу, не видать… Прибежала в слезах, спаси-помоги, рыдает, а у самой синячина в пол-лица, совсем пристав с катушек слетел, еженощно девиц моих мучает, за меня вон принялся. Спрашиваю натурально: «С меня-то какой спрос, иди, говорю в управу, жалобу строчи». Она: «Да нешто его приказ против начальства пойдет? Спасай, драгоценная провидица, наколдуй, чтоб Блохин зловредный мужской силы лишился, ну хоть не совсем, а вполовиночку. Знаю, есть такие способы, через гомункулов». Я: «Гомункулами не балуюсь, неча напраслину возводить». Она: «О прошлом годе давала ты плетенку купчихе Олялиной, чтоб супруг ее по девкам ходить перестал». Я…

— Уговорила, короче?

— Ну. И главное, мерзавка вперед заплатила, чтоб, значит, с крючка мне не соскочить. Кликнула я Дуньку, у самой-то пальцы уже стариковские, заскорузлые, велела куколку вертеть да волосья, Манькой поганой оставленные (она их в борделе своем с гребешка собрала), чтоб приплести не забыла.

— Обряд над куклой какой был?

— Обычный, на связь. Тело к телу, волосок к волоску, все такое прочее.

— В купели не нарекали, святую воду из церкви не пользовали?

— Да как можно? — Губешкина испуганно перекрестилась. — Это ведь черное колдунство безбожное, нежить в купели нарекать.

Перфектно! Если тетка не врет, а мне отчего-то верить ей невероятно хочется, на тюрьму она пока не наработала.

— В жовтне это было с Манькой?

— В половине где-то, числа пятнадцатого или четырнадцатого.

— Что подумали, когда про самоубийство Блохина прознали?

— Что убивца подумала, что грех на мне несмываемый, пошла даже, дура старая, к Мишкиной двести рублев возвращать. В «храм» ее, тьфу, прости господи, в распутный дом. А она надо мною посмеялась. «Денежку-то, провидица Зара, — говорит, — трать, не сумлевайся, лишила ты пристава мужской силы до конца и полностью». А после, отсмеявшись, зашипела змеюка: «Про заказ мой забудь и болтать о нем не смей, за заклятия смертные пойдем на каторгу в одной связке, не поверит никто, что обманом у тебя куколку стребовали». Ну я и пошла восвояси, велела Дуняше деньги проклятые в церковь снести как пожертвование, а когда узнала, что Степана Фомича без отпевания зарыли да за оградкою, каждодневно за помин молиться стала. Только не замолишь смертного зарока, никак не замолишь. С тех пор мне этот мученик почитай еженощно во снах являлся. Так что вяжи меня, Гелюшка, авось карою совесть свою успокою.

Губешкина опять протянула мне запястья.

— Погодите сдаваться, — взяла я ее за руки. — В смерти Степана Фомича другие люди повинны.

— Какие еще другие?

— После расскажу. А вот пристав покойный вам во снах как является? К примеру, одет он всегда одинаково? Просит, может, чего?

— Просить не просит. Стоит и смотрит с укором. А одет… Ну наверняка одежа какая есть, мне ж не двадцать лет, чтоб голых мужиков грезить. В мундире он, точно. Из груди еще ножик торчит.

Любопытненько. Может, и не совесть по ночам гадалку мучает, а призрак Блохина? С покойниками, конечно, ничего наверняка знать нельзя, но знающие люди говорят, что иногда душа не сразу на ту сторону отходит, скитается среди живых. Держит его что-то? Дорогу найти не может? Ну ладно, перезахороним останки по людским обычаям, на земле освященной, душа и облегчится. А ежели Степану Фомичу мести возжелалось? Ну, месть не месть, но справедливость будет установлена непременно. Мне только Мишкину прижать осталось, имя сообщника выпытать, чтоб обоих по закону запереть, а после по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» светит им даже не каторга, а казнь через повешенье. Потому как преступники гражданские, а жертва, напротив, при чине.

Захария Митрофановна все не унималась, каялась, волосья себе принялась драть. Я посмотрела жалобно на Шандора, неклюд намек понял.

— А не выпить ли по рюмочке для успокоения? — и поднес чарку старухе.

Та опрокинула, хекнула, закусила квашеным огурчиком. Прочие уже расположились у другого, накрытого к ужину, стола.

— Давайте, девицы-красавицы, откушаем степенно, — бормотал Шандор, помогая Губешкиной пересесть. — А после попросим провидицу Зару картишки раскинуть, бабы сказывают, мастерица она в гаданиях, что неклюдка урожденная.

Лесть старухе по нраву пришлась, да и водочка свое действие оказала. Кормили наваристым гуляшом, называемым бограч, пахучим и невероятно вкусным. Я спросила рецепт и дословно его запомнила, пригодится. Водку, кроме меня, пили все, даже древняя мами и малолетняя Дунька. Последняя вовсе разомлела, обстреливая Федора столь мощными по страстности взглядами, что мужику кусок в горло не лез.

— Дуняша, — спросила я с фальшивым добродушием, отхлебнув какой-то анисовый узвар из своей кружки, — а лет тебе сколько?

— Осьмнадцать, — отвечала пигалица.

Я посмотрела внимательнее. При первой встрече я дала ей всего пятнадцать. Сейчас, в ярком неклюдском наряде, Дуня выглядела гораздо взрослее. Да уж, если девица половозрела, шансы приказного Степанова на холостую будущность стремятся к нулю. В оборот его взяли резво.

— А с Антипом-извозчиком давно гуляешь?

Этот вопрос был вызван вовсе не бабьей ревностью. Конечно, можно было бы и наедине его задать… Ладно, кого я обманываю? Немножко и ею, совсем чуть-чуть, захотелось с кокетки спесь сбить.

— Больно надо, — не смутилась девица. — Гулять еще! Это Антин волочился, что псина бездомная, а я только успевала отвороты давать. Он уж и у дома меня подкарауливал, и возле рынка. Одним вечером ветрел в Сапожном проулке, я из храма возвращалась, прими, говорит, Дуняша, подарочек да бусики мне сует. Чистый ужас, а не подношение. И не бусики вовсе, а навроде ленты змеюка разноцветная. Он только ее из мешочка достал, я в крик и домой побежала. Так неслась, что валенок даже с ноги слетел, босая к хозяйке явилась, а она меня за то заругала.

Губешкина кивнула.

— Было дело.

Стало быть, этот Антип не только с одинокими пассажирами свой фокус навий проворачивал? Однако. Завтра же велю Волкову… то есть попрошу меня в камеру отвести, побеседую с незадачливым Дуняшиным поклонником.

После трапезы мами закурила маленькую деревянную трубочку, велела:

— Пусть гадалка человеческая свое искусство покажет.

Шандор перевел, Захария Митрофановна достала из-за пазухи колоду. Неклюдка раздула ноздри.

— Бабушка спрашивает, какие арканы пользуешь.

Провидица Зара фыркнула.

— У чародеев арканы, у нас все по-простому. Дунька, сними.

— Девочка тебе зачем?

— Дар у нее, посильнее моего будет. Теперь ты, мами.

Неклюдка шелкнула по картам загнутыми черными ногтями, сбила.

— На грядущее гадать не буду, — журчала Губешкина, — его сразу не проверишь, а мне похвастаться охота. Значит, мужей у тебя, мами, было два, детишек… четверо, все мальчики. Трое уже не с тобою, четвертый…

Я отвлеклась на размышления.

Мишкина. С ней понятно. Вернусь в город, немедленно в бордель отправлюсь. Что еще? Бобруйский. Я же должна была нынче ему визит с женихом нанести для интервью. Перетопчется купчина. Мне в нем интересу пока никакого. Мишкина назовет подельника, скорее всего, это Сереженька ее драгоценный, господин Чиков. У Чикова я узнаю имя заказчика, запротоколирую все тщательно и с этим протоколом уже к Гавриле Степановичу явлюсь для ареста. А он плюнет мне в глаза и отопрется. Я тогда косвенных улик подсыплю. Беседу с Фараонией и сто тысяч ассигнациями. Скажу, все номера в банке конторщик переписал, прежде чем на руки выдать. И не так прямо скажу, чтоб на вранье не попасться, а вроде как намеками.

А ведь завтра вечером неделя истекает, сызнова с вокзала мокошьградского поезд в Змеевичскую губернию отправится. Время-то как бежит. Как там мои товарищи? И отчего я до сих пор документы о назначении нового пристава не получила?

Неклюдская старейшина уже удалилась, Губешкина гадала Шандору, он хмыкал недоверчиво, седой башкой мотал. Сулили ему прибыток да новость о казенном человеке. Федору выпала любовь. Кто бы сомневался, Дунька так тщательно для него колоду мешала.

— Тебе, Гелюшка, раскинуть? — спросила старуха.

— Не нужно, я еще с кубками и котами обещанными не разобралась.

— Так, может, сменился расклад, сплошь и рядом такое бывает. Снимай!

Я послушалась, только чтоб отстали. Провидица Зара лихо разложила веер картинок, сообщила:

— Сердечко твое разбитое никуда не делось, не склеил пока никто.

Какая глупость, право слово.

— Заступник у тебя появился, — сказала гадалка.

— Вот и славно.

— Черный человек, недобрый.

— Захария Митрофановна, — предложила я, — вы бы себе раскинули. Можно ли вам уже в Крыжовень возвращаться?

Интерес к моим сердцам немедленно испарился. Дунька потасовала, отдала хозяйке колоду.

— Значит… — начала Губешкина. — Это сызнова смерть выпадает. Еще одна? Погоди, погоди… Три? Вот эта вот мужская карта и…

Она собрала картинки, смешала задумчиво, раскинула не глядя, вздохнула и опустила глаза к столу.

— Чего там, барыня? — испугалась Дуняша.

— Собирайся, загостились мы.

— Чего?

— Того. Смертей три, и ни одна из них к нам касательства не имеет.

— А они уже произошли? — полюбопытствовала я.

— Того не скажу, не близкие люди.

— Так я мигом, — подскочила служанка, — тогда и Федор Федорович нас в Крыжовень отвезет.

— А мне нужно с неклюдами, что нас приютили, попрощаться.

И женщины вышли из шатра, придерживая друг друга под руки. Потому что водка зло!

Приказной Степанов, будто избавленный от морока, схватил со стола горбушку и стал хлебать свой остывший уже бограч. Шандор набил трубочку, затянулся, выпустил к потолку колечко дыма.

— Деревенский мужик какой-то твоих баб в табор привез, гадалка в ноги барону упала, упросила оставить, от смерти неминуемой сберечь. Это мне мами рассказала.

— Всем в Берендии неклюдское свойство беглецов принимать известно.

— Законы у нас такие.

— Да я не в укор.

— Хорошо, что ты их назад заберешь, — пыхнул дымком Шандор. — Мами говорит, гадание у твоей Зары вовсе чудное, на наше непохожее, опасается бабушка, что эта инаковость неприятности принести нам может.

Мы помолчали. От сытости клонило в сон. А неплохо было бы покойного Блохина во сне увидать, ножик его рассмотреть, спросить про всякое. К примеру, как его листочек из кисета прочесть или куда он чародейские стекла от Крестовского приспособил?

— Стекла? — спросил вдруг Федор, откладывая облизанную ложку.

Неужели я вовсе вслух размышляла? Перфектно.

— Не простые, чародейские.

— Так любые плавить можно, — сообщил приказной Степанов, как я пару минут назад выяснила, Федорович. — Ходил я к стеклодувам за эдакой работой. Только крестов там никаких не было.

— Погоди. — Сон как рукой сняло. — Блохин тебе эту работу поручал?

— Ну да, то есть короб дал берестяной, увесистый, велел на Вокзальную свезти, там мастеровые — те, которые не в артели, проживают. Гнумы то есть.

— Как мастера кличут?

— Так стеклодув он. И короб бренчал по-стекольному, и после, когда его открыли…

— Что велел Блохин?

— Письмо передать до купы и ответа дождаться. Ох, доложу вам, и любопытное это ремесло! Гнум из короба все в чугунок такой хитрый пересыпал, меня к мехам определил, чтоб жар, значит, надувал.

— Когда это было?

— Точно не помню, снега еще не было, но листва с деревьев сошла.

— Дальше что? В какую форму стекло переплавили?

— Ничего такого, я даже удивился неприятно. Шишечка малая получилась. — Федор отчеркнул большим пальцем на ладони. — Вот такусенькая.

Подбежав к очагу, я подобрала уголек и, вернувшись, сделала рисунок на столешнице.

— Похоже?

Степанов внимательно посмотрел, кивнул.

— Похоже, только та белая была.

Тихонько зарычав, я стукнула себя по лбу.

«Дурында ты, Попович! Забыла, с кем дело имеешь? С чародеями! А у этой публики ничего просто так в клозетных бачках не валяется. Это ведь ручка от цепочки, которой ты так легкомысленно при обыске пренебрегла. Ты всем пренебрегла, и самой цепочкой и кисетом. Рун ты не заметила своими очками слабосильными? Стекло сквозь стекло не разглядела? Нет тебе прощения!»

Художества со столешни я стерла ладонью, плевать, что примета плохая, я и без примет маху даю будь здоров. Поклонилась Шандору:

— Спасибо, дядька, за помощь, благодарность мами своей от меня передай и от лица всего берендийского сыскного департамента.

Федор тоже махнул поясной поклон и вышел к саням.

— Чудная ты барышня, Попович, — сказал неклюд. — Не в обиду, на воительниц древних похожа, но не воин ни разу, по-крестьянски проста, но хитра сверх меры, хороша, но красотою не дорожишь. Как в тебе только эти противоречия умещаются?

— Перфектно, — гордо расправила я плечи.

— Вижу, что перфектно. Бесника своего увидишь, привет от табора на Крыже передай.

— Всенепременно.

— И не морочь парню голову.

— Чего?

Шандор шевельнул ноздрями.

— Пахнешь ты больно вкусно, непременно он вокруг тебя кругами ходит.

— Ваши мужчины, дядюшка, ни единой девицы не пропускают, чтоб не обнюхать.

— И то правда.

Мы вышли из шатра, Федор уже устраивал в санях Губешкину с Дуняшей.

— Ну, прощавай, сыскарка столичная. — Неклюд обнял меня и поцеловал троекратно по берендийскому обычаю. — Поймай и накажи всех тутошних злодеев, если уж у нас кишка тонка оказалась.

Поцелуи я стерпела, хотя были они далеки от отеческих. Неклюд, а туда же. Седина в бороду, бес в ребро. Пахну я ему! И поделом Мишка его озеленил. Заблаговременно, можно сказать, рассчитался.

Ехали уже глубокой ночью. Женщины в санях дремали, я воздерживалась, а ну как засну и на дорогу свалюсь, приказной Степанов понукал лошадку без злобы. Мело. Наверное, последняя в этом году метель.

Лед на Мокоши перед рассветом стал потрескивать, примета верная, скоро начнется ледоход, а с ним придет в столицу настоящая весна.

Семен Аристархович любовался речным пейзажем из окна своего кабинета, за его столом Иван Иванович сосредоточенно дул на чай в огромной кружке. После бурной ночи чародею требовалось обильное питье. Хмель Зорин блокировать умел лучше прочих, но накануне время упустил, хорошо сидели, душевно, беседовали интересно под коньячок, а после уже поздно стало, задачка с преизбытком чародейских сил забрала. Теперь терпеть приходилось да обычными средствами похмелье лечить.

— Столько времени теряем, — пробормотал Крестовский. — Трое суток дороги.

— Сызнова страдаешь? — Иван отхлебнул, вытянув губы трубочкой, чтоб не обжечься. — Не умеешь ты, Семка, расслабляться.

— Отправил, — хлопнул дверью Мамаев. — Телеграмму отправил, билеты лично в кассе заказал, в семь вечера поезд через Змеевичи.

— Билет, — поправило начальство. — Ты с Иваном в приказе останешься.

— Вот еще! — воскликнул Эльдар Давидович.

— Тише, — попросил Зорин, зажмурившись. — Башка трещит.

— Плохие вы люди. — Мамаев тон все-таки снизил. — Пользуетесь тем, что я хмельного в рот не беру, гоняете, как курьера малолетнего, в Крыжовени с собою не пускаете. А между прочим, именно я вашу задачку разгадал.

— Я тебе благодарность в приказе выпишу, — простонал Крестовский и, взгромоздившись на короткий диванчик у стены, перекинул ноги через подлокотник, устроив на другом многострадальную голову. — И премию…

Обещания прервались молодецким храпом.

— Чайку? — предложил Зорин Мамаеву.

Тот ответил в рифму и неприлично.

— Шли бы вы по домам спать, страдальцы.

— Семка один оставаться не хочет, знаешь ведь, ждать для него пытке подобно, он до вечера еще сотню дел придумает и себе и нам.

Мамаев присел к столу, набросал в чайный стакан колотого сахару, размешал осторожно, чтоб ложкой не звякнуть.

— Плохо получится, если Геля успела покойника раскопать, тогда вообще зря Крестовский к ней едет.

— Три дня у нее было на все про все.

— Ну, для Попович и того достанет, не удивлюсь, ежели убийцы у нее уже по камерам расфасованы.

В дверь осторожно постучали, секретарь заглянул, бросил взгляд на спящее начальство, прошептал начальству бодрствующему:

— Иван Иванович, велите мне в канцелярию департамента сходить!

— Зачем?

— Евангелина Романовна просила ей вослед документы о назначении нового пристава отправить.

— Мы не отправили еще?

— Там заминка какая-то бюрократическая образовалась.

— Какая удача, — сказал Зорин; поднялся, пересек кабинет и увлек секретаря за дверь для продолжения разговора. — Ты вот что, Митрофан, их не торопи с этим пока, а подготовь официальное представительское письмо для Семена Аристарховича, и Попович там укажи со всеми чинами. Ну там, как положено, для всяческого содействия и взаимодействия со всеми уездными службами и прочим населением. Заверь его у наших крючкотворов да попытайся побыстрее успеть, мы еще в имперской канцелярии печать испросим.

— Так точно. — Секретарь щелкнул каблуками. — Иван Иванович, а позвольте полюбопытствовать, отчего его превосходительство на поезде едет, а не чародейским своим манером, по жиле земляной?

Поморщившись на щелчок, Зорин ответил дружелюбно:

— Оттого, Митрофан Митрофанович, что обычная манера сил требует много чародейских, а Семену Аристарховичу в сложившейся ситуации каждую малость беречь надобно.

Секретарь серьезно кивнул и, уже отправляясь выполнять приказ, спросил сочувственно:

— Дозволите рассолу вам с его превосходительством предложить? Из «Жарю-парю» доставили.

— Дозволяю. Мысль-то какая замечательная, господин Губешкин. Даже обидно, что не мою голову посетила, средство-то верное, народное.

Эльдар Давидович на народные средства, когда емкости с оными появились на начальственном столе, аристократично поморщился и счел за лучшее удалиться из кабинета. Потому что Крыжовень Крыжовенем, а прочих служебных обязанностей никто не отменял.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в коей возникают два новых трупа, а Евангелина Романовна принимается за дело в официальном своем статусе

Карта Развилка указывает на выбор жизненного пути — профессионального, личностного. Она может предвещать что-то новое и значимое. Вполне естественно, что вас ждут сомнения и опасения. Но выбор все равно придется делать.

Карта Развилка может указывать также на неясную ситуацию, в которой то, что лежит на поверхности, не совпадает с истиной.

Таро Марии Ленорман. Руководство для гадания и предсказания судьбы

Если Григория Ивановича на страшном суде спросят, какая ночь в твоей беспутной жизни была самая тяжелая, Гриня укажет именно сегодняшнее число. Потому что, господа, трудно, невероятно трудно в одной постели со страстной девицею оказаться и свою личную страсть не удовлетворить. Геля такая нежная была, такая податливая. Протяни руку да возьми. Он не взял. И вовсе не потому, что она Семеном его величала, Гришку как только не называли в процессе, список целый составить можно, а оттого, что боялся Волков девичью разговорчивость спугнуть. Ах, насколько сонный допрос оказался продуктивен, никаких артефактов не понадобилось. Ай да Попович, ай да проныра! С тем погутарила, с другим словечком перекинулась, здесь удивилась, там дурочкой прикинулась, и вот уже четкая картинка в рыжей головке. Волосы какие мягкие и кожа гладкая, горячая, жилка у виска бьется птичкой. Поцеловать. Это можно, Геля не против. И в губы. Разочек всего. Стоп. Достаточно. Она проснется. Дыхание успокоить, стон сдержать. Она немало в деле продвинулась, за шаг от победы всего. Найдет неклюда, через него на преступника выйдет. Свои же? Григорий Ильич в этом уже не столь уверен. Сослуживцы, разумеется, в чем-то замазаны, но это вряд ли убийство. То есть точно не оно. Гнилой городишка, шатается уже на подгнивших подпорках, только подтолкнуть, и полетит все в тартарары. Подтолкнуть?

Сон Гели стал глубже, Волков отстранился, обнял ее, прижал к боку, рыжая головка уютно устроилась на его плече.

Можно и подтолкнуть. А можно позволить сыскарке Попович по закону действовать. Она дело в два дня закончит. А дальше? Уедет в Мокошь-град своим проклятым товарищам победою хвалиться? Отпускать ее вовсе не хочется. Помешать? Евангелина Романовна, ежели про препоны поймет, а она поймет, доверие к Григорию Ильичу утратит абсолютно. Нет, Гриня, рыжая твоя идиотка барышня непростая, и действовать с нею нужно по-особому. С прочим же поступать в обычной своей манере. Подтолкни, одно только звено в цепочке надломи, она рассыплется на десяток полицейских дел. То-то Евангелине Романовне будет где разгуляться!

Волков встал с кровати, стараясь не возбуждаться девичьими прелестями, произвел личный обыск спящей. В темноте он видел прекрасно. За кушаком платья обнаружился футляр с какой-то резной мраморной безделушкой. Григорий Ильич опустил находку в карман, бесшумно переместился в гостиную, заглянул в горницу служанки, где храпел приказной извозчик Степанов. Тоже мужик непростой, отыгрывает деревенщину сиволапую, но явно отставной вояка. Покойный пристав отменных работничков себе подобрал, ежели поразмыслить. Судя по личным делам, большинство были приезжими, родственниками в Крыжовене не обремененными. Некоторые с женами и детьми, но тоже не из местных. Не права Геля, готовил что-то Блохин давно и основательно.

Мальчишка тоже спал, свернулся калачиком на кушетке, попискивал жалобно. Волков укрыл его толстым ватным одеялом с кровати, припомнив, как сам страдал от холода в школьных дортуарах. По сравнению с жизнью этого сироты Григорий Ильич в истинно райских кущах обретался. Вспомнились Гелины слова: «Как поросят на продажу…» Что ж, поступим по справедливости, а не по закону. Госпожа директриса получит то, что ей за злодеяние причитается.

Волков обыскал сундук Попович, отметил насечки на дамских шпильках и высокое качество нижнего белья. Мундир висел в углу комнаты на плечиках. Григорий Ильич не отказал себе в удовольствии представить, как поверх чулочков с подвязками и прочих кружавчиков надевается строгое чиновничье одеяние, и испытал острое, как клинок, возбуждение.

Бумагу, о которой упоминала Евангелина Романовна, изъятая ею в квартире покойного пристава, заметьте, незаконно, Волков опознал по девственной чистоте. Изымать не стал. Без трости чародейский лист тайн своих не откроет, потому пока интереса не представляет. Что еще? Очки? Чародейские стекла. Григорий Ильич нацепил их на нос, посмотрел на бумагу, достал из кармана коробочку с безделушкой. Здесь рун было изрядно. Водные арканы и воздушные переплетаются плотно мерцающими косицами. Артефакт довольно мощный, функционала пока непонятного. Но раз Попович его с собою на бал прихватила, вещица полезная.

Очки и лист Волков вернул на место, прихватил с пола под кроватью саквояж (сто тысяч денег просто так у нее валяются!) и вернулся в комнату к Геле.

До рассвета оставалось не более часа, времени на вылазку к одному известному погребу не оставалось, и посвятить его Григорий Ильич решил приятному ничегонеделанию. Поставил саквояж, сбросил на спинку кресла фрак и пристроился «к милке под бочок». Милейшее времяпрепровождение. Плоть вот только восстает, продолжения требует. Ну ничего, плоть мы пока усмирим по-джентльменски, после награду еще потребуем за свое благородство. Расскажем, в зеленые глаза глядя со страданием, каких сил нечеловеческих нам это стоило. Потом расскажем, даже и не завтра.

Попович во сне беседовала уже не с Семушкой, цирроз ему в печень, а с мачехой своей. Вроде как письмо писала. «Женихается к тебе господин Ливончик Соломон Леевич, пришлось для виду согласиться…» Григорий Ильич этой информации удивился изрядно. Гнум? Экий мезальянс. И матушка гнум? Это стало отчего-то последней каплей. Волков бессильно откинулся на подушку, сдерживая хохот.

Когда рассвело, Григорий Ильич без труда изобразил глубокий сон, дождался, пока Евангелина Романовна выйдет на двор, и быстро собрался. Написал вечным пером на найденном в бюро листе деловое послание, положил его на подушку, придавив футлярчиком. Хороший жест, дружеский. Попович решит, что на полу артефакт нашелся.

Степанов с мальчишкой хозяйничали на кухне, Волков приказал Федору оставаться в распоряжении надворного советника и вышел на Архиерейскую. Погреб находился на соседней улице, во дворе заброшенного бревенчатого дома. Пришлось обходить, не лезть же через заборы. Ночной снегопад прикрыл все следы, Григорий Ильич решил новых не оставлять, поглядел издали на чернеющий провал у голых кустов и отправился через Сапожный переулок к базарной площади. Там, не заходя в приказ, взял обычного извозчика, велел везти к господину Чикову. Апартаменты последнего располагались на Гильдейской, но в противоположном от хором Бобруйского конце. У Чиковых было неспокойно, слуги метались по дому, как потревоженные в курятнике несушки.

— Барин отсутствуют, — сообщил ливрейный лакей.

— А барыня?

Слуга потер свежий синяк на скуле.

— Не принимают.

Григорий Ильич кивнул, стукнул лакея по другой для симметрии и, втолкнув того в дом, возопил:

— Елена Николаевна, голубушка! Это Волков, вашего супруга товарищ!

Чикова спустилась по мраморной лестнице, запахивая парчовый необъятный шлафрок. Глаза толстухи были красны от слез.

— Что с Сережей?

Григорий Ильич увлек барыню в ближайшую комнату, оказавшуюся гостиной.

— Полноте, Елена Николаевна, все хорошо с Сергеем Павловичем. Я как раз его по одному служебному делу разыскиваю, вот и решился ранним утром вас потревожить. А он, что же, после бала домой так и не явился?

Чикова, вспомнив долг хозяйки, предложила гостю кресло, велела лакею на пороге не торчать. Разговор пошел приличный, осторожный. Григорий Ильич пытался выяснить местопребывание господина Чикова, жена его отвечала, что представления о том не имеет, что с бала приехала одна. Волков спросил, чем тревога ее вызвана. Елена Николаевна сказала, что никакой такой тревоги, что господину приставу показалось. Чаю гостю не предложили, уход восприняли с облегчением.

Надевая в прихожей пальто, Григорий Ильич пробормотал, будто про себя:

— Придется в другом месте Сергея Павловича поискать.

— Там и найдете! — взвизгнула хозяйка. — Непременно! В этом самом непотребном месте!

Волкова дамская истерика нисколько не фраппировала, он светски поклонился и вышел к поджидающему извозчику.

— В «Храм наслаждений», любезный.

Публичный дом принимал клиентов круглосуточно. Мадам еще не ложилась и приветствовала Григория Ильича с радостной сердечностью.

— А Сереженьки здесь нет, — ответила удивленно. — Он и не собирался к нам даже.

Страницы: «« « ... 910111213141516 » »»