Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна

Такие вот дела…

Публика представлением удовлетворилась. До меня долетали обрывки разговоров, крайне для нас с коллегами лестных.

— Для того чародейский сыск и надобен, чтоб с колдунскими преступлениями разбираться и чардеям укорот давать!

— Великий человечище Семен Аристархович, смерти не убоялся…

— Рыжая молодцом, все злодейства вскрыла…

— Любопытно, какую персону нам в приставы определят. Волков, конечно, орел, красавец-мужчина, но чародея бы хотелось для городского спокойствия…

Я сидела на конторке, негромкая разноголосица вокруг подчеркивала мое одиночество. Крестовский беседовал с городскими старейшинами, Мамаев… Кажется, Эльдар пошел провожать домой некую барышню, у него с этим быстро. Зорин возник передо мною, загородив обзор.

— Притомилась ты, Гелюшка, отдохнуть тебе надобно. Эльдар для тебя нумер в отеле снимет.

— Зябко, — пожаловалась я.

Иван Иванович обнял меня за плечи, от его ладоней по телу прошлась теплая волна.

— Ну-ну, милая, все уже хорошо. Сейчас почивать отправишься. Пойдем, Семен просил его наедине с арестантами оставить.

Я пошла на ватных ногах, поддерживаемая за плечи Зориным, и тут вспомнила:

— Вещи мои из сумочки…

— С собою прихватил, — успокоил чародей.

Эльдар Давидович встретил нас у порога.

— Отель «Империал», в обслуге прелестные вовсе букашечки, кухня достойная, ужин я заказал.

Из приказа мы с Зориным выходили в числе последних, оставив Крестовского сидящим на стуле в двух шагах от арестантской решетки. Попрощались, на что Семен нам рассеянно кивнул.

— Тревожно мне, — призналась я на крыльце.

— Да ну, брось! — Мамаев был возбужден и весел. — Сейчас разносолов откушаем, тебе полегчает. Не твои, часом, поклонники?

Повернув голову, куда он показал, я увидала Мишку Степанова с Костиком и отправилась к ним. Пацаны были не вдвоем, с ними стояла губешкинская прислуга Дуняша.

— Барышня Попович, — поздоровалась она первой, — хоть вы охламонам этим скажите!

— Чего сказать?

— Чтоб не отнекивались, а к нам на Архиерейскую шли, барыня и ночевать пустит, и не прогонит.

— Захария Митрофановна здорова?

— С Божьей помощью, мы ночи эти страшные в храме пересидели, потому упырям не достались, только там на картах гадать нельзя, потому барыня… Евангелиночка Романовна, — девушка всплеснула руками, — вот я бестолковая! Меня же к вам отправили.

— Кто?

— Так барыня! Мы как домой возвернулись, провидица сразу расклад… Все доподлинно прозрела, до мелочи, точно так, как вы в присутствии нам рассказали.

— Ты в приказе была?

— Ну да, Феденька мне наилучшее местечко спроворил. — Дуняша хихикнула, прикрыв ладошкой рот, поправила на плече нарядную шаль.

Понятно, упыри упырями, а любовная осада приказного Степанова по расписанию, неудивительно, что дева о поручении Губешкиной позабыла.

— Так о чем бишь я? Ах да… Захарочка Митрофановна как на карты посмотрела, это расклад седьмой, наверное, был, как побелеет, как закричит: «Дунька, сей момент к Гелюшке отправляйся!» — Она закатила глаза, вздохнула. — В общем, барыня велели вам до второго часа пополуночи казенный дом покинуть, иначе…

Мы синхронно посмотрели с Дуняшей на башенные часы, было без четверти два.

— Что иначе?

— Смертью лютою помрете.

— Понятно! — Я побежала к крыльцу.

— Евангелиночка Романовна, нельзя! — кричала за спиною девушка.

— Куда? — Зорин перехватил меня на ступеньке.

— Семен… там…

— Без нас управится.

Пока я трепыхалась в попытках вырваться из зоринского захвата, Мамаев торопливо расспросил прислугу, излив на нее такое море обаяния, что та чуть не сомлела.

— Почему именно два часа? — спросил он Ивана, приближаясь к нам.

— Предположу, — тут Зорин охнул от удара под дых, — что это время смерти Блохина.

— И чего? — Извиняться я даже не подумала, фыркала рассерженной кошкой, когда меня наконец на землю поставили.

— Ежели так, в два часа у Блохина всплеск силы произойдет.

— И чего?

— Вот заладила. Стой!

— Ванечка, — попросил Эльдар, — подчардей для нашей влюбленной барышни, покажи, что сейчас в приказе происходит.

Пацаны с Дуняшей подошли поближе, им тоже было интересно.

— На что вы меня подбиваете? — От зоринского вздоха мои волосы взметнулись волной. — На вторжение в личное пространство нашего драгоценного начальства.

Он посмотрел на меня, убрал локон с лица.

— Ладно, покажу, но без звука, нечего подслушивать.

Иван Иванович отступил на шаг, воздел перед собою руки, пошевелил, будто на фортепьяно клавиши попробовал, и с усилием их опустил.

— Любуйся, барышня.

Приказная стена исчезла, или стала прозрачной, не суть. За нею болталась распахнутая створка арестантской клети, в которой сидела на полу Фараония. Странно сидела, не по-дамски, со скрученными перед собою ногами и раскрытыми ладонями, расположенными на коленях. Она бормотала что-то, видимо, иноземное, потому как я ни словечка не понимала. Семен сидел на том же стуле, где мы его оставили, только обернулся к соседнему, занятому теперь белокурым чернобровым господином.

— Он выпустил Блохина! — ахнула я.

— Спокойно, Геля. — Мамаев взял меня под локоть. — Все под контролем.

Спорить не получалось, все силы на губочтение уходили.

— …нет тебе прощения, — говорил Семен, — ты не только законы…

— Бросьте, вашбродь, чистенького из себя разыгрывать. Уж мне-то известно, какими путями вы себе силу добывали.

— Это он о чем? — спросил Мамаев и я поняла, что чародеи, в отличие от нас, прочих, не немую картинку наблюдают.

Блохин между тем продолжал:

— Умыкнули тайно у товарища, не побрезговали. Что ж теперь мне пенять?

— Драться-то будут? — Мишка азартно вытягивал шею.

— Непременно, — решил Костик. — Гляди, директриса как раз арканы на связывание плетет. Помнишь… Ах, тебя же она не…

Дуняша, картинно испугавшись, прижалась к Мамаеву с другого бока. То, что я на это все отвлекалась, стоило мне куска беседы.

— …наказание приму, — закончил Семен фразу.

— И скорее, чем думаешь!

Башенные часы начали бить. Раз, два…

От бесшумности происходящего за стеною мне было еще страшнее, и оттого, что волшбы без очков я не замечала, видела нелепую позу, принятую Блохиным, раззявленный в хохоте его рот, бешено снующие пальцы, Фараонию, будто тянущую к себе невидимый канат, бьющегося в силках чародея.

— Степан, — кричал он, — опомнись!

— Не желаю, не буду! Всю жизнь свою под вами, благородными, страдал, света белого не видя. Беленькие, чистенькие? Вот вам!

Блохин пошатнулся и рухнул, сбивая телом стулья.

— Чего это он? — спросил Мишка.

Ответил опять Костыль:

— Так понятно, барыня-директриса его до донышка дососала, у ней ведь… Сейчас самая заруба и начнется.

Семен Аристархович отвернулся от бывшего ординарца.

— Браво, госпожа Квашнина, ваши таланты во взаимодействиях…

— Высокомерный глупый мальчишка, — проскрежетала она, — чтоб вы все сдохли! Чтоб кошка твоя рыжая бесплодной была, чтоб…

— Фонит изрядно, Ванечка, — сообщил Мамаев. — Останься наша Евангелина внутри, действительно… Экая бабища злоязыкая, вправду ведь проклинает, третий уже наговор от Гели отвожу. Барышня Попович, расслабься, не мешай. Кстати, надо бы с тетушкой нашего Митрофана познакомиться.

Крестовский стоял перед клеткой, будто связанный, с прижатыми к телу руками.

— Прекратите, Елизавета Афанасьевна.

Та не слушала, металась по клетке, высматривая что-то на полу, остановилась, подняла на чародея искаженное от ярости лицо.

— Ах ты, свиристелка! — И прыгнула вперед, выбрасывая из пальцев кинжальные когти.

Время будто остановилось. Фараония зависла над связанным Семеном, рука-лапа в вершке от его лица, юбки колоколом, волосья во все стороны торчат. Да нет, время нормальное, действительно зависла, повисела немного и медленно вплыла назад в клетку.

— Не дерусь я с дамами, — сообщил Крестовский, щелкая пальцами, дверца захлопнулась, — по возможности. Почивайте, боярыня Квашнина, завтра вас полностью чародейских сил лишат, и ваших личных и заемных. Прощайте.

— Так себе заруба, — решили разочарованно пацаны.

А Зорин едва успел стену приказа на место вернуть, когда дверь открылась, выпуская на крыльцо Семена Аристарховича.

— Добрый вечер, — сказал он без удивления. — Эльдар, не в службу, а в дружбу — Степку внизу в камеру запри. Идем, Геля, прогуляемся.

— Ваше превосходительство, — пискнул Мишка.

Крестовский посмотрел на него абсолютно больными глазами.

— Да?

— Помните, вы когда в приют приходили, Митенька вас леденцами угощал?

— Конечно помню. Талантливый мальчонка. Где он?

— Такое дело…

— Митька наш не Митька был вовсе, — вступил в беседу Костыль. — То есть… Мы сами думали, ну, мелкий на голову слабый, блаженненький. А он сущностью оказался.

При слове «сущность» я дернулась.

— Еще один некромант?

Парень меня успокоил:

— Да нет, Геля, хорошая сущность, правильная. Навроде охранителя, потому как, ежели где зло беспримерное творится, оттуда, — Костик ткнул рукой вверх, — завсегда кого-нибудь присылают.

— Мы о чем толкуем, — перебил Мишка. — Малой, то есть охранитель, перед тем как к своим вернуться, просил его превосходительству на словах передать.

Он запнулся, припоминая, и Костыль, опередив друга, выпалил:

— Непременно, когда в грядущем душевные всякие терзания изучать будут, одно из них Семкиным именем назовут.

— Простите, ваше превосходительство, — протянул смущенно Мишка, — именно так и говорил. Назовут, потому как Семен Аристархович самозванцем себя мнит, на случайную удачу либо чужие заслуги свои победы списывает.

Крестовский краснел редко, на моей памяти, наверное, никогда. Сейчас же залился краской от воротника до границы волос. Мальчишки, этого не замечая, тарахтели, перебивая друг друга:

— Передайте, чтоб не сомневался, что сам герой.

— Сам.

— А что уваровской силы отхлебнул…

— Место, наверное такое, Уваровка.

— Не остебятничай! А то, что уваровской силы отхлебнул, так Дмитрий у него не меньше тогда увел, может, и поболе. Так что квиты. Ха-ха… ха-ха-ха.

— Пять раз засмеялся — и отбыл, истаял маревом и леденец с собою прихватил.

— Понятно, — сказал несчастный Крестовский, пряча глаза. — Спасибо, молодые люди.

Пацаны ушли с Дуняшей, та, оборачиваясь через плечо, все прожигала Эльдара страстными взглядами.

— Митенька? — Мамаев рассеянно послал девице воздушный поцелуй. — То-то мне мальчонка знакомым показался. Скажи, Вань.

— Тебе, Эльдар Давидович, — Зорин обнял друга за плечи, — велели Блохина в камеру тащить, а не горничным куры строить. Пошли, подсоблю.

Мы остались с Семеном у приказного крыльца, молчали. В лицо ему я старалась не смотреть, он, наверное, плакал, а любая особа женского полу, будь она семь раз суфражистка, знает, что для мужчины это стыдно.

Страдает, болезный, кручинится. Ну ничего, ничего, время лечит. Все равно ты лучший, и человек и сыскарь. Добрый, умный, сильный. Идеальный просто. За тобою и в огонь и в воду пойду без раздумий. Знаю, обережешь, направишь.

— Геля… — Встретив взгляд сапфировых очей, я немедленно была награждена поцелуем. — Прогуляемся, душа моя, до отеля, а по дороге ты мне еще раз все в подробностях расскажешь.

— Ты первый, Семка. И с самого начала. И еще, давай сразу договоримся больше ничего друг от друга не скрывать. Потому что, если бы не Митенька блаженный, я бы таких дел наворотила в неведении… Кстати, что там у вас с графинею Головиною? Я ведь ревнивая, оказывается, до последней степени, по семь раз на дню мечтаю за рыжие вихры некую сиятельную даму оттаскать, за крашеные ее патлы. Не хохочи, точно крашеные, у меня глаз наметан!

Отсмеявшись, Семен Аристархович заключил меня в объятия, поцеловал, сказал серьезно и, кажется, удивленно:

— За какие заслуги меня тобою наградили?

Вопрос был риторическим, то есть ответа не требовал, а прогулка наша затянулась до самого рассвета.

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ,

в коем столичные сыскари заканчивают дела в уездном Крыжовене

К Бобруйским меня сопровождал Эльдар Давидович. Я несколько дней уже откладывала визит, не специально, просто времени особо не было. Крестовский лавировал среди городского начальства, демонстрируя чудеса дипломатии, налаживал связи, которые будущему приставу непременно пригодятся. Зорин неотлучно был при храме, на тамошнем подворье проводились опознания подвергнутых некромантскому поруганию тел. А еще Ивану Ивановичу пришлось ассистировать в обряде лишения боярыни Квашниной чародейской силы, для которого из… непонятно откуда прибыл неприметный безымянный господинчик и свершил его тайно, без свидетелей. Блохин знакомства с анонимусом не удостоился, потому как стараниями подельницы и без того опустел.

Ах как хитро поступил Крестовский, спровоцировав поганую чародейку на эти действия! Не высоси она досуха Степана да связи свои в высших имперских сферах обнови…

— Исключительных талантов баба, — объяснил мне Зорин, — то, как она арканы из разнородных сил закручивает, пожалуй, вообще никому из ныне живущих недоступно. Представляешь, Гелюшка, что произойдет, если кто-нибудь в своих целях ее использовать надумает или мастерству композиторному пожелает обучиться?

Но Квашнина ошиблась, поспешила, пожадничала. Иссушение, которое она исполнила, — самый главный чародейский грех. Потому анонимус загадочный и явился немедленно, обезвредил, наказал. Теперь Фараонию людской суд ждет.

Нас с Эльдаром начальство к уничтожению навьих артефактов определило. Хорошая работа, вещественная, жарко только в литейной. Собиралась сначала, между делом, к ковке гнумьего своего кольца приступить, но передумала. Волковский перстень до сих пор красовался на безымянном пальце, при нем женихаться с Семеном было неловко. Ничего, в Мокошь-граде выкую перфектно.

— Дворец целый! — присвистнул Мамаев, когда наша коляска въехала в ворота на Гильдейской улице.

— В котором богатые невесты обитают.

Лакей проводил нас в кабинет к Марии Гавриловне, та поднялась из-за стола, явив заметный уже животик, бросилась ко мне с поцелуями. Мы дружески поболтали обо всем и ни о чем. Ну, то есть разговор и происшедших страшных событий касался, но эмоций сильных они уже не вызывали. Маня спросила о судьбе Блохина. Я честно ответила:

— В крепость его пока переводят, а после, скорее всего, казнят, слишком много на нем преступлений. Разумеется, на родственниках его приговор не отразится, все имущественные и прочие привилегии при них останутся.

— Невероятная удача для родственников, — сказала Мария Гавриловна равнодушно, погладила животик и широко улыбнулась. — Мы с Андроном Ипатьевичем обручились в ту страшную ночь, когда упыри в городе хозяйничали, через неделю свадьба.

Мы с Мамаевым невесту поздравили, а когда покидали кабинет, я заметила, как она бросает в горящий камин лист бумаги. И даже когда от жара он искорежился и развернулся, усмотрела лиловые казенные печати брачного свидетельства. Значит, Маня решила жизнь с чистого листа начать. Пусть счастлива будет, пусть ребеночка здорового родит, маленького Хрущика, который и знать не будет, каким поганцем его настоящий отец оказался.

— Чего загрустила? — спросил Эльдар, когда мы, сопровождаемые горничной, поднимались на второй этаж.

— Стыдно, — призналась я шепотом. — И перед Волковым за трость сгоревшую, и перед Нютой. Эх…

— Да наколдуют твоему Грине новую палицу, лучше прежней, не кручинься. Я отсюда волшбу чую не нашу, чужеродную.

Григорий Ильич почивал, Анна Гавриловна вышивала, устроившись в креслице подле кровати.

— Евангелина Романовна, — подняла от пялец голубые глаза, поглядела на Эльдара без интереса.

Тот представился с поклоном, похвалил вышивку, подошел к спящему.

— Будьте любезны, барышни, меня ненадолго наедине с господином коллежским асессором оставить.

— Зачем? — встревожилась Нюта.

— Для тщательного чародейского осмотра, — ответил Мамаев строго, — с полным заголением. Не для невинных девичьих взоров зрелище.

Для Анны Гавриловны телесных тайн в Грине, кажется, давненько уже не было, но меня она решила от них уберечь, пригласила в смежную горенку. Она как раз была оборудована для рукоделья, и свет хороший, яркий из большого окна, и столик с нитяными коробочками. Мы присели на стулья, Нюта прислушивалась к доносящимся из-за двери звукам. Мамаев двигал мебель, звякал чем-то стеклянно, бормотал с завываниями, изображая волшбу.

— Простите, — проговорила я покаянно, — дорогая Анна Гавриловна, за обман мой подлый. Мне очень нужно было, чтоб вы в доме оставались, когда…

Голубые очи барышни посветлели, будто затянутые льдом, она фыркнула:

— Ты чего вообще сюда явилась, Попович? Не извиняться ведь? Грегори забрать хочешь?

— Куда забрать?

— Получается, когда ты с другими мужиками по подземельям скакала, не нужен он тебе был, а теперь вспомнила? Воображаешь, я в лепет твой поверю? Скажешь, Григорий Ильич не интересовался мною нисколько?

Ответила я честно, но осторожно подбирая слова:

— Разговора о тебе с Волковым у меня не было.

— Вот и молчи! Нравлюсь я ему, точно знаю, сердцем.

— Но…

— Никаких но! Ступай, и басурманина своего забирай, Грегори тебе не отдам. Притвора! Ах, простите-извините! Да, если бы какой другой барышне Григорий Ильич колечко на палец надел… — Глазки Нюты затуманились, лед в них моментально растаял, сменившись поволокою.

— Точно! — Я хлопнула себя по лбу. — Мне же еще перстень вернуть надобно. Одно скажи: зла на меня не держишь?

— Прощение от меня, Попович, получишь сразу после того, — она повела головой в сторону спальни, — как перестанешь ты невестою Грегори называться.

— Перфектно! — поднявшись со стула, я дернула ручку двери. — Вы закончили осмотр, Эльдар Давидович?

Мамаев быстро накрыл спящего одеялом до самого подбородка.

— Да. Господин Волков в здравии пребывает, связь с чародейским кругом, который его пользует, мощна и беспрерывна. Покой, неподвижность, и месяца через полтора, самое позднее два, пробудится коллежский асессор с новехоньким мудреным артефактом.

— Благодарю. — Четким строевым шагом я пересекла комнату, взяла левой ладонью безымянный палец правой, кольцо сидело как влитое, и скороговоркой забормотала: — Я, Евангелина Попович, дворянского звания, желаю помолвку с Григорием Ильичом Волковым немедленно расторгнуть.

Кольцо не двигалось. Нюта обогнула остов кровати, уставилась на меня требовательно. Я посмотрела на Эльдара, тот шевельнул бровями: продолжай.

— Расторгнуть по причине того, что была она понарошечной. — Ободок держался, сниматься не желал. — Другому мое сердце отдано… Значит, на мне вина? Точно! Так как именно я, Евангелина Попович, инициатором разрыва выступаю, в отступное даю…

Тут я смешалась. Что дать? Дырку от бублика? Ерунда. Гриня, конечно, тот еще прохвост, но и я не ангел безгрешный, использовала мужика по-всякому, трости лишила. Нет, не я ее брала, не я в огонь совала, но косвенное касательство имела.

— Значит так, Гриня, ежели слышишь меня сейчас, прости, в компенсацию клянусь дать все, о чем попросишь.

Говорила я, продолжая тянуть перстень с пальца, потому, когда он соскользнул, левая рука описала полукруг, и золотой ободок упал на одеяло, покатился по ткани, упал на ковер к ногам Анны Гавриловны.

— Зря, — шепнул Эльдар, — опасный выкуп ты назначила.

— Какой в голову пришел.

Нюта присела, а когда разогнулась, перстень с сапфиром уже украшал ее безымянный пальчик. Экая барышня скорая.

— Два месяца? — спросила она нараспев, оглаживая одеяльце на Грининой груди. — До травня?

Мамаев взял меня за локоть:

— Ну, раз Григорий Ильич под присмотром и в здравии, чародейский сыск откланивается.

— При условии, что Анна Гавриловна от себя мне прощение даровала, — отвлекла я барышню от ощупываний жениха.

Так Гришке и надо, будет знать, как к сонным девицам под бок тулиться, бессознательностью пользоваться.

— Ступай, Попович, — хихикнула Нюта, — прощаю.

Она много еще чего наговорила, про то, что некоторые девки пупом земли считать себя привыкли, а им вот, представьте, отлуп прилетел, что воображают некоторые, что…

Дослушать Эльдар не дал, увлек из спальни под руку, а когда мы сбегали по ступеням бобруйского дома, расхохотался:

— Экие жаркие месяцы джентльмену предстоят! Умора.

Дела наши в Крыжовене подходили к концу, а березень, первый весенний месяц, перевалил уже за половину. Много же мы успели, даже на свадьбе отгулять. Торжество получилось скромным, только для своих, но довольно веселым. Подружка невесты больше прочих веселилась, не забывая на меня поглядывать. «Завидуешь, Попович, наряду моему драгоценному, красоте неземной, перстеньку сапфировому?» Вот ведь дурочка.

В распахнутые окна кабинета врывался площадной шум, на ковре угасали лучи закатного солнца.

— Утренним поездом отбываем, — говорил Крестовский, сидя за письменным столом. — Иван!

Зорин обстоятельно отчитался, сообщил, что зачистка всех подозрительных мест произведена, что снос приютского здания, в котором Фараония обряды поганые проводила, завершен.

— Детишек по разным сиротинцам распределили, епархия озаботилась. Некоторых горожане усыновить пожелали. Мещанка Губешкина, к примеру.

— Ага, — радостно кивнула я. — Захария Митрофановна Мишку с Костиком забрала, бумаги все честь по чести оформила.

— Хорошо, — одобрил его превосходительство. — Артефакты?

— Под опись изничтожены.

— А те навьи поделки, что в городе оставались?

— Тоже. — Эльдар смотрел в окно, на его скуластом лице мелькали отблески зажегшихся фонарей. — Пришлось немного повоевать. Геля тебе не говорила? Блохин в старых доках склад целый оборудовал под защитой местного разбойного элемента.

Сапфировые очи начальства прожгли во мне дыру, я всплеснула руками:

— Было бы о чем рассказывать! Не стреляли даже ни разу.

Мамаев, будто нарочно, подлил в огонь маслица:

— Мистер Ас, главный по тутошним фартовым, Евангелиною Романовной очаровался.

— Ас? — хихикнул Крестовский недоверчиво.

— Представь. — Эльдар отвернулся от окна, сел рядом со мной на диван.

— Чего забавного?

— А того, скрытная барышня, — пояснил Семен, — что кличка эта слегка неприлична.

— Так «туз» это по-аглицки.

Мамаев придвинулся ко мне, шепнул на ушко, я возопила:

— Задница? То есть… зад?

— И я фартового господина про казус этот вариантный просветил. Вообрази, букашечка, какая серьезная беседа грядет между носителем сего прозвища и носителем бритского наречия, последний ведь немало над Тузом потешался.

«Бедный Гриня», — подумала я и неприлично, в голос, заржала.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»