Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна
Длины конечности недоставало. Кончики пальцев скребли доски пола в вершке от связки. А будь я малоодетой девицей, обращенной навом Цепенем, у меня бы этих проблем не было. В фильме у барышень пальчики буквально на глазах вытягивались черными страшными когтями. Очень удобно.
Ну же, еще чуть-чуть!
Старунов сонно вздохнул, повернулся на бок, накрывая телом ключи.
Я раздраженно зашипела и подняла голову, услышав раздавшийся у внутренней двери голос:
— За ворот красавца к себе подтащи!
Актерка Дульсинея обращалась к мне через зарешеченное смотровое окошко.
Совет был хорош, я просунула наружу обе руки, ухватила приказного за одежду, он придвинулся ко мне вместе с вожделенной связкой.
Справившись бесшумно с замком, я приблизилась к Дульсинее.
— Почему не в камере?
Та на вопрос не ответила, сказала:
— Давай, Попович, беги, мужикам этим не до тебя скоро будет, дверцу только за собою не запирай.
За окнами в молочном тумане копошились какие-то тени. Я посмотрела на них, на актерку, обвела взглядом спящих приказных и, пройдя к конторке и взяв свой револьвер, заорала:
— Тревога! Подъем, болваны! К оружию!
Семен умирал. Жизнь выходила из него по капле, будто кровь из разреза. Боли он не чувствовал, она была столь всеобъемлющей, что заменила собою прочие ощущения, она была запахом и вкусом, звуком и цветом. Семен знал, что уже сошел с ума, что бредит, что видения его вызваны перехлестом чародейской силы, но был абсолютно спокоен.
Все правильно, все идет по плану. Существо, с которым связала его колдовская петля, древний чудовищный монстр, пытается вырваться из пут, но ему этого не удастся. Семен выдержит и утащит эту хтонь с собою за туманные пределы мира. Мир очистится, очистится маленький уездный городок, случайно ставший ареной битвы добра со злом. Добро победит. И пусть чародею Крестовскому для этого придется вечность служить печатью, пусть. Сила не дается просто так, она предполагает ответственность. Жаль, что он не смог внушить эту мысль Степану. Блохин ошибся, страшно ошибся, и теперь Семену эту ошибку исправлять. Потому что учитель и друг, и еще потому, что только он на это способен.
Геля его простит. Она ведь умная, его огнегривая Попович, умная и добрая. Поймет, что ради великой цели пришлось Семену их чувством пожертвовать. Великая цель… Пусть только Гелюшка долго не страдает, пусть горе отпустит. У нее вся жизнь впереди, будут еще в ней и кавалеры достойные и подвиги служебные. И пусть сейчас не суетится.
Обручальное кольцо Волкова… хорошо… Орден Мерлина Семену помогать отказался, но Гришку защищает, эта защита и Гелю прикроет. Только бы эта егоза не вздумала немедленно обручение расторгать, только бы ей не объяснили, как это делается. Пока она думает, что лишь Григорий Ильич с нее кольцо может снять.
Крестовский вспомнил драконью чешуйку, купленную у гравера Дворкина, улыбнулся. Забавные у гнумов свадебные обычаи. Тогда он еще надеялся живым из передряги выбраться, надеялся у своей красавицы руки просить.
Дворкин долго на контакт не шел, вот Семен и придумал артефактами интересоваться, и заказал первое, о чем разговор зашел. Наверное, зашел он вовсе не случайно, наверное, давно это решение в голове чародея зрело. Только чешуйка у него оказалась, представилось, как после всего на колено перед Гелей опустится…
В результате артефакт именно у Попович оказался, ловко она его со стола у Бобруйских подхватила. Но это уже не важно, другой перед Гелей теперь на колено опустится, другой под венец позовет.
Семен тряхнул головой, не время кручиниться, у него целая вечность для страданий будет. Он все делает правильно. Гнумы обещали несколько ночей город патрулировать, от упырей жителей беречь. Скорее всего, на рассвете все закончится. Крестовский ощущал, что тварь слабеет, чародейский перехлест сжимается. Указания ребятушкам он давал подробные, Зорин с Мамаевым горазды следы зачищать. Священнослужители еще непременно помогут.
Где-то там, за границами петли, суетились упыриные подручные, проводили смешные нелепые обряды, чтоб господина из захвата освободить, чтоб из перехлеста вытащить. Их черная поганая кровь лилась на жертвенный алтарь, к пещерным сводам возносились молитвы. Здесь же, в петле, чародей сидел за столом напротив эффектного пожилого брюнета в генеральском мундире и играл с ним в карты.
— Невероятно сильны вы, Семен Аристархович, — говорил генерал с ленцой, — и хитры сверх меры. Заморочили Нинельку флером своим чародейским, не дали ей блохинского отпрыска мне доставить. Дуры-бабы, что с них взять.
— Не стоит так огульно о всех говорить, Теодор Васильевич, — отвечал Крестовский. — Нинель Феофановна рассудила, что от половозрелого чародея вам больше пользы будет.
— Вот и страдаю теперь от этих рассуждений. А ведь завладей я зародышем, схоронился бы до полного его созревания, вы б меня и не нашли.
— Не стали бы вы, граф, хорониться, пожадничали, захотели бы и рыбку съесть и… Партия за мной.
Попов раздраженно отбросил карты.
— Надоело. Победил ты меня, мальчишка, под орех разделал. Думаешь, я твоих планов не разгадал? Ты утра ждешь, с рассветом мое колдовство на поверхности развеется, а перстенек твой, — он кивнул на стол, где на зеленом сукне лежало золотое кольцо, — со всей силы жахнет, под толщей земли нас погребая.
Генерал повернул голову, прищурился, разглядывая тени, мелькающие за янтарным туманным пологом.
— Ты все земляные жилы мне перерезал, лис рыжий, все до одной. Когда только успел?
— Еще во время первой нашей схватки, — признался Семен, тасуя карты. — Пока ты силою своей красовался, я ее источники примечал и блокировал. Это несложно было.
Крестовский положил на сукно веер бумажных прямоугольников.
— Сила твоя, Теодор, заемная, тебя, поганца, не любила, с готовностью ушла.
— А моей занять не хочешь?
— Нет! — усмехнулся чародей. — Брезгую.
— Дружок твой покойный чистоплюйством не страдал, двумя руками зачерпывал.
— Знаний Степану не хватало и осторожности.
— Ума! — припечатал некромант. — Форменный болван Степка твой был. А уж самомнение! Баба эта ему такого елея в уши налила. Великим чародеем станешь, величайшим, ни до тебя, ни после таких мир не видывал! Всем завладеешь: и первоэлементами, и навьим колдунством, и посмертием. Будешь царь и бог.
— Бог?
Генерал, не отрываясь, наблюдал что-то за завесою.
— Бог, бог… и жрецы будут, и девственницы на алтарях, и…
Он замолчал, его красные губы растянулись в улыбке:
— Какая приятная неожиданность. Гляди, Семка, кто к нам в гости пожаловал!
— Опять начинаешь? — фыркнул Крестовский. — Не куплюсь я ни на какие мороки. Проходили уже неоднократно, ни родители мои, ни начальство, ни друзья-товарищи петли снять не заставят. Смирись уже, Теодор, рассвет скоро, а там и конец нам с тобой придет.
Некромант гулко расхохотался:
— Ну же, Семка, не трусь! Посмотри. Ты, конечно, не бог, но девственница на алтарь тебе уже явилась.
Крестовский сжал в кулаке золотое кольцо и зажмурился, чтоб не видеть Евангелины, чьи распущенные волосы ярко рыжели даже сквозь янтарную петельную завесу.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в коей надворного советника собираются принести в жертву, а сражение добра со злом протекает с переменным успехом на нескольких уровнях
За совращение из православного в иное христианское вероисповедание виновный приговаривается к лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных ему прав и преимуществ и к ссылке на житье в губернии Тобольскую или Томскую, или, буде он по закону не изъят от наказаний телесных, к наказанию розгами в мере, определенной статьею 35 сего Уложения…
Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, 1845
Каждый человек должен то в жизни делать, к чему он склонность имеет. Я, Евангелина Романовна Попович, сыскная чиновная барышня, к военным действиям приспособлена не была. Прокричав: «Тревога! Подъем, болваны! К оружию!», я юркнула под прикрытие конторки, оставив Давилову командование служивыми.
Громыхнуло, стекла рассыпались осколками, дверь слетела с петель. Стрелять я не стала, приказные палили из винтовок, я же, засунув руку в сумочку, распотрошила коробку с патронами и перезарядила револьвер. В присутственной зале закипела рукопашная. Увернувшись от чьей-то когтистой лапы, я по стеночке продвигалась к ближайшему окну. С потолка на меня прыгнула визжащая тварь. Успев пригнуться, я выстрелила в оскаленную пасть другой, перевалилась через подоконник и, чавкая подошвами, перебежала к защитному брустверу у крыльца. За мною шлейфом тащилась по грязи сорванная оконная штора. Туман поредел, фигуры, заполнившие площадь, были вполне различимы. На перевернутых лотках, как статуя на постаменте, горделиво возвышался господин Зябликов, опираясь картинно на трость, у его ног на земле стояла четверка… Я сглотнула горькую слюну. Четверка рослых человеческих скелетов. Их глазницы полыхали алым огнем, а кости белели. Присмотревшись к прочей собравшейся публике и ощутив приближение обморока, я убедилась, что со всех сторон меня окружают покойники разной степени разложения. Где заканчивались лохмотья и начинались обрывки сочащейся плоти, было затруднительно сказать, да и вовсе не важно.
— Господин, — провыли из окна, — девка заперта!
— Так отоприте, — велел Зябликов, — сюда ее тащите, да убивать не сметь, она живая нужна.
Один из скелетов повернул череп к Геродоту, клацнул челюстями. Зябликов командовал визгливо:
— Всех до одного живых забирайте, барину в жертву надобно.
Потихоньку, вершок за вершком, я подтащила к себе грязную и мокрую штору. Упыри выводили на крыльцо служивых. Мужики были ранены, избиты и видом своим от упырей отличались мало.
— Мы сдаемся, — причитал Давилов с поднятыми над головой руками.
— Конечно, сдаетесь, — хихикнул Зябликов. Дохлое воинство начальственного веселья не разделило, потому и он смеяться перестал. — В цепи полканов, в кандалы. Где девка?
Площадные покойники стояли, пошатывались. Те, у которых еще были глаза, смотрели прямо перед собой. Наверное, ожидали приказов.
— Поосторожнее, — визжала Дульсинея, появившаяся в дверном проеме, — я женщина!
Собачонка на ее руках тявкала и дрожала. Набросив на голову штору, я тихонечко поднялась и встала, пошатываясь, около синюшной девицы в истлевшем подвенечном наряде. С меня вполне аутентично капало.
— Это не та девка! — закричал Геродот. — Где Ева?
— Сыскарка? — Оттолкнув своего охранника, Бархатова подбежала к постаменту. — Усвистала, только ее и видели.
Герочка поморщился, пнул актерку, попав носком ботинка в плечо, полюбовался, как она копошится в грязи вместе с болонкой, забормотал себе под нос:
— Если Попович догадалась в церковь сбежать… Но она ведь не из таких, не из догадливых… Старуха пусть через артефакт свой разыщет… — прочла я по губам и присмотрелась повнимательнее к тросточке.
Увы и ах! Трость у Зябликова была та самая, созданная заграничными магами для моего бесполезного жениха. Значит, Фараонию тоже схватили.
Если до сего момента я собиралась сдаться на милость отставного корнета, то теперь немедленно передумала. Дульсинею заковали вместе со служивыми, Зябликов махнул рукой, упыри повели вереницу пленных с площади. Герочка обратился к толпе:
— На охоту, дети ночи! Найдите в этом городе всех еще живых!
Чего он ожидал, непонятно. Покойники продолжали тупо покачиваться, никак на его слова не реагируя. Те упыри, что поактивнее, уже занимались сопровождением приказных. Зябликов ругнулся, сплюнул.
— Слабеют чары, рассвет скоро, пора возвращаться.
Он спрыгнул со своего постамента и, помахивая тростью, прошел к стоящей на углу карете. Скелеты следовали за ним; один из них сел на козлы, прочие, гремя костями, сложились в багажный отсек. Транспорт я опознала еще до того, как в приоткрытую дверцу увидела сидящую внутри Елизавету Афанасьевну.
Герочка заносил ногу, чтобы сесть в карету, когда я выстрелила. Другая его нога подломилась, Зябликов упал. Фараония посмотрела на меня безумными от ужаса глазами, во рту ее был кляп. Скелет-кучер спрыгнул с козел, его соратники высыпались бесформенной кучей костей на землю, моментально сложились в нечто невообразимое, похожее скорее на паука. Они бросились ко мне, я, заложив вираж, попыталась их обогнуть. Мне главное было Зябликова в повозку затолкать и успеть с ним там запереться. Не успела. Упырья вялая толпа пришла в движение, склизкие руки хватали мою одежду, держали за волосы. Револьвер упал, выстрелил от удара об землю и был затоптан десятками ног. Я тоже упала, скорчилась, прикрывая уши. Все прочее не смертельно, до свадьбы заживет. Хрустнули ребра, по телу полоснула боль.
«Какой же ты, Семка, болван. И я тоже дурочка. Два сапога пара. Фараония еще, старуха бесполезная. Всего-то и делов было, гроб откопать, и то не справилась. Любопытно, как она попалась. Нет, вру, не любопытно нисколько. Ой!»
Не ощущая уже некоторое время ударов, я открыла глаза. Сапоги. Пара. Не истлевшие нисколько. Даже начищенные, ну то есть по погоде изгвазданные, но под грязью вполне гуталином блестят. Убрав руки с головы, я услышала:
— Непослушная девчонка у Вундермахеров получилась, просто позор семьи.
И всхлипнула радостно:
— Дядя Ливончик!
— Тебе сказано было, в храм ступай. Погоди, не вставай. Ребра…
— До свадьбы заживет. — Встав на четвереньки, я ухватила гнума за руку. — Помоги.
Меня поддержали за плечи, подняли.
— Дворкин, — поклонился гнум с алебардой. — Очень приятно.
— Взаимно, — ответила я, оглядывая поле боя.
Это было эпично. Два десятка низкорослых воинов поработали на славу. Хотя среди вооруженных гнумов сновали мужчины и вполне человеческих размеров. Мистер Ас, буквально несколько часов тому сообщивший мне, что покойников не обожает, вытирал тряпицей лезвие офицерской сабли, а встретив мой удивленный взгляд, поклонился со златозубой улыбкой.
Блатные вступили в альянс с гнумами? Невероятно.
— По уму, — говорил Ливончик деловито, — надо было бы огнем здесь пройтись, но мы обычаи берендийские чтим, потому до рассвета пусть так полежат, в разобранном, так сказать, виде. А после священники перезахоронением займутся.
— Тьфу! — отплевавшись от кляпа, пожаловалась сварливо Фараония. — Чуть не задохнулась.
Гнумский парень в железнодорожной форменной фуражке развязывал чародейке руки. За ним виднелась куча белых костей, обложенная аккуратно по периметру расколотыми черепами, поначалу принятыми мною за огромные яичные скорлупки.
— Это сжечь, — решил Дворкин.
И через мгновение кости запылали, темнея и рассыпаясь пеплом от жара гнумьего огня. Я с некоторым удивлением отметила, что покойников бояться перестала, то есть прямо сейчас могла бы на вскрытии ассистировать. «Ну хоть какая-то польза от этого Крыжовеня. Не прибедняйся, Попович. А губочтение, которым ты здесь перфектно овладела? А познания в душевных расстройствах и всяческих… гм… половых девиациях? И даже новое богатое слово „девиации“».
Герочку пришлось вытаскивать из-под кареты, куда он в испуге забился. Отставной корнет повизгивал, плакал, обнимал трость, просил у меня прощения и жаловался на боль в простреленном колене. Поморщившись от боли в ребрах, я наклонилась к страдальцу и без почтения его обыскала. Дудочка и навья змейка лежали в кармане сюртука.
— Какой жадный чудила, — присвистнул подошедший Туз.
— Поможешь? — спросила я, приподняв обе части артефакта. — У меня со слухом не особо. Мелодия сложная?
Фартовый взял у меня из рук змейку.
— Музыка тебе, рыжая, — он бросил артефакт Зябликову в лицо, — не понадобится.
Змейка ожила, блеснула серебристо, обхватила Герочкин лоб у кромки волос, вжалась в кожу. Яшка кивнул:
— Дудка у тебя была, когда фраер удавку получал, стало быть, ты теперь его хозяйка.
— Ева! — завопил Зябликов. — Госпожа…
— Молчать! Говорить, когда спрошу.
Он поперхнулся, задышал с открытым ртом, не в силах ничего вымолвить. Змейка бледнела, стала почти прозрачной, почти невидимой. Так вот, оказывается, как это работает! И не заметишь даже, если не присматриваться. Скажем так, нечто подобное я и раньше предполагала, потому что, когда навский артефакт подчинения на моей щиколотке был, его только Гриня смог обнаружить с помощью своей трости. Предполагала, потому что Зябликову с самого начала не доверяла. Кстати, о трости…
На вопрос Герочка ответил быстро и четко. Я проследила взглядом его жест и громко с чувством выругалась. Чудесный артефакт заграничных чародеев, неведомо как затесавшийся среди костей Зябликовой свиты, догорал, навершие растеклось оплавленной лужицей.
— Эх, — сказала Квашнина, — эх…
То есть слов было гораздо больше, но из приличных остались только эхи.
— Елизавета Афанасьевна! Мадам Фараония!
— Нет, Гелюшка, ничего теперь у нас с тобою не получится. Гнумий огонь тем и ценен, что любую свиристелку в прах уничтожает. Экий треугольничек получился занятный. Трупное колдунство, чародейское, гнумье…
Ливончик возник у плеча, потянул за рукав:
— Парни здесь закончили. Мы решаем теперь, улицы на предмет упырей прочесать или попытаться приказных отбить. Что думаешь?
— Живых барину отдавать нельзя, он их в жертву принесет. Но и горожан без защиты оставлять плохо.
— Вот и мы о том же.
Подошел Дворкин, за ним Туз и еще пара-тройка незнакомых мне мужиков и гнумов. Мы стояли кружком, переговариваясь.
— Разделимся? — предложил Туз. — Мы с фартовыми здесь останемся, а вы невольничий караван догоните.
— Город на разграбление отдать? — хмыкнула я. — Из огня да в полымя?
— Обижаешь, вашбродь, неужто мы без понятия. Для ради блага всеобщего стараться будем.
— Время, — поторопил Соломон.
— Поклянись, — сказала я, обратившись к Якову. — Христом Богом, мамкой покойной, честным своим фартовым именем.
Он торжественно поклялся, перекрестился, мы ударили по рукам. Гнумы строевым бегом покинули площадь.
— Ты теперь куда? — спросил Туз, раздав команды своим парням. — Сопроводить?
Я отказалась, и скоро перед разоренным приказом остались только мы с Фараонией и Зябликовым.
— Этот… — Чародейка плюнула в Герочку. — Нехороший злыдень теперь бесполезен. Он… нехороший человек.
— Где он вас перехватил?
— Да на углу Гильдейской. Не заметила даже, когда с фонаря на меня костяное чудовище напрыгнуло, с облучка сбило.
— А работники?
— Какие работники?
— Вы собирались двух охранников на погост с собою взять.
Квашнина с чувством заехала Зябликову по роже.
— Чего теперь обсуждать? Без трости план твой, рыжая, невыполним, и покойный пристав нам бесполезен. Что теперь? Что? Младенчик нерожденный… Страшно даже представить, какие непотребства барин с ним сотворит!
Она продолжала методично избивать Герочку, он не защищался, пучил только глаза, пытаясь что-то сказать. Жалко мне его не было, тем более что немолодая уже Елизавета Афанасьевна ни поставленным ударом, ни силою не обладала. Утомившись, старуха, тяжело дыша, повернулась ко мне.
— Так тебе скажу, Гелюшка: мы с тобой обе женщины, не можем мы беременную нашу сестру с невинною душою в утробе на надругательство некромантское оставить.
Я всхлипнула и вытерла щеку рукавом, сумочка, чудом все еще висящая на запястье, стукнула в грудь.
— Да что мы теперь можем без трости? Нет, Елизавета Афанасьевна, мы проиграли, только и остается надеяться, что Крестовский сдюжит и хтонь эту закуклит полностью.
— Сдаешься? А как же любовь твоя к чародею Семушке?
Зябликов скорчился на земле, я спрятала в сумочку дудку, сказала устало:
— Семен Аристархович Крестовский на благо всего честного люда старается. В этом стремлении любящая женщина его поддержать должна.
— Он ведь не знал, что барин Маньку брюхатую в полон возьмет.
Герочка замычал, я наступила ему на ногу, Квашнина продолжала увещевания:
— На тебе вина, Гелька, ты Марию Гавриловну не уберегла и тем планы начальства под удар поставила. Он ведь не справится теперь, Семушка твой, сама говорила, слабеет. Невинная детская душа, на алтаре черном в жертву принесенная, его перехлест разрушит. Беда будет, такая беда, что полный город упырей пустяком покажется. Барин всех берендийских покойников поднимет, орды, легионы, на столицу свое воинство поведет.
Гнилостный трупный запах, к которому я уже успела привыкнуть, разбавился нотками жженого сахара. Оберег на груди потеплел, завибрировал.
— Перестаньте, — попросила я. — Лучше по-простому, без чародейства. План у вас какой?
— План! — Фараония схватила меня за плечи. — Такой план. Заставь своего раба в логово нас отвести. Мне бы только внутри оказаться, там я Маньку учую, разыщу, вытащу.
— Так себе схема, — хмыкнула я. — Мы не знаем, сколько подручных при барине, где и как они рассредоточены. Предположим, нам удастся пройти незамеченными… Нет, глупо.
— Что предлагаешь?
— Нужно что-то на обмен. Блохин! Вот если мы барину за Маню гроб с покойником посулим… — Сбросив с плеч руки чародейки, я начала в возбуждениии ходить туда-сюда. — Посулим, не доставим. Обмен! Так, мол, и так, ты, хтонь поганая, нам вдову Блохина, мы тебе самого покойника. Пока торг, пока то-се… Маню нам сразу не отдадут, вы, Елизавета Афанасьевна, с ней в залоге останетесь, я на кладбище поеду. Там уже рассвет…
Герочка опять замычал.
— Что? — бросила я гневно. — С рассветом что не так?
— Его может не быть, госпожа моя строгая, — поднялся Зябликов на ноги, оставшись, впрочем, скрюченным в полупоклоне. — По всем приметам уже рассветать должно, однако нет. Да вы на часики-то взгляните.
Он мотнул головой в сторону колокольни. Я посмотрела, достала свои часы, стрелки на них тоже не двигались. Хотя нет, секундная шевелилась, но очень медленно, чтоб заметить это, пришлось смотреть более минуты по ощущениям.
Фараония сообщила, что бывали уже в истории такие случаи, когда чародеям удавалось время как эластичную ленту тянуть. А про то, чтоб совсем остановить, нет, про такое она не слыхала.
Велев Зябликову молчать, пока лично не спрошу, я решила:
— Другого плана у нас нет, поэтому будем придерживаться этого. Вы, госпожа Квашнина, спасете Марию Гавриловну, а я…
Чародейка не слушала, теребила Герочку:
— Ну, злыдень, где барин твой обитает?
— Оставьте! — Освободив от ее хватки Зябликова, я пошла к карете. — Сказать он не сможет, заклятие на нем, в этом Геродот Христофорович не лгал. Он нас бессловесно сопроводит. Давай, раб мой верный, на облучок садись, правь.
К счастью, гнумы расчистили дорогу от мертвых тел, почтительно сложив их у стен домов, посему лошадки чавкали копытами по обычной площадной грязи. Я сидела рядом с Герочкой, Квашнина расположилась внутри, потому беседовать нам с нею не представлялось возможным.
Вымерший пустынный город, запертые двери, темные окна, приглушенный фонарный свет. Нацепив на нос чародейские очки, я видела на стенах размашистые руны. Семенова работа. Сколько же сил он на это потратил? Положим, не саморучно каждую малевал, а лентою пустил на манер телеграфной, но чардеил изрядно. Вместо того чтоб к последней битве силы копить. Болван!
Я посмотрела на спутника, даже сквозь стекла змейка на его лбу не просматривалась, это вам не Гринина трость неординарная. Эх, какой полезный артефакт погиб! Мерлинцы небось за головы свои аглицкие сейчас хватаются. Любопытно, а другую палицу они наколдуют? А если нет? С кого господин фальшивый пристав за потерю спросит? С меня? Ай, пусть. Скажу, что, во-первых, ни в чем не виновата, а во-вторых, сами. Потому что следить лучше за имуществом надо.
Шлагбаум заставы был поднят, торчал пальцем в небеса, грозил нарушителям. Постовой смотрел на нас из будки, крестился. На досках над его головой золотилась защитная руна.
— Гнумы давно пробегали? — спросила я весело служивого.
— Да уж с полчаса. — Он перекрестился и отдал честь. — Ваше высокоблагородие! А до того чудовища… приказные… неклюды…
Последние слова доносились уже издали, потому что кордон мы пересекли без задержки, Зябликов, не получив приказа придержать коней, старательно их подгонял. «Кстати, я б про неклюдов послушала, чего они там. Ладно, хорошо едем, скоро сама все увижу».
За городом снег сойти не успел, нарядно серебрился под луною, только дорога, превратившаяся в болотную хлябь, выглядела бесконечным дождевым червем или вовсе пиявкой. Колеса вязли в грязи, но лошадки трусили бодро. Карета вознеслась на холм, открылся вид на реку, внизу на берегу сновали фигуры, частично человеческие, частично нет. Еще валялось всякого изрядно. Велев Геродоту придержать лошадей, я спрыгнула с облучка; под ногами хрустнул наст, и я побрела, увязая в снегу.
— Ты чего в очках? — спросил удивленно Ливончик и затараторил, ответа не дожидаясь: — Порешили супостатов! Тех, которые разбежались, неклюды в полях ловят. Ну, знаешь, те, у которых ипостась быстрая, волчья или лисья…
— Сыскарка, — прорычал некто огромный, светло-серый, с зелеными кляксами на шкуре. — Рыжая…
И стал обращаться. «Обзывается еще рыжей. Сам вообще в бриллиантовой зелени. Волшебное средство, доложу я вам, даже в звериной ипостаси не сходит». Я отвела взгляд в сторону, неаппетитное это зрелище, когда неклюд обратно перекидывается, а после — неприличное. Потому что они без одежды это все делают.
— Ну здравствуй, сыскарка, — сказал голый Шандор.
— Ты б прикрылся чем, дядюшка.
— Так нечем! — расхохотался неклюд. — Не смущайся, скромница, в теле мужском стыда нет, одна красота.
— Это очень от тела зависит.
Лед с реки еще не сошел, серебрился, как положено, островок вон темнеет живописный, я его рассматривала с тщательностью.
— Зависит, с чем сравнивать, — согласился неклюд. — Бабы, на мой вкус, гораздо мужиков красивше.
— Седина в бороду, бес в ребро. Ну чего над девицей куражишься, старичина? — Ливончик снял сюртук, оставшись в жилетке поверх льняной рубахи. — Пузо прикрой, сластолюбец косматый.
Шандор захохотал, но одежду принял. Его лицо, как обычно после обращения у неклюдов, поросло густой бородищей, волосы достигали плеч.
— Отчего вольные братья на ночную охоту выйти решились? — спросила я.
— Чародей твой просил. Ну, в смысле начальник. Семеном кличут. Хороший мужик, сначала к старшим на поклон пошел, на коленях в шатре стоял. Да чего ты глаза таращишь? Обычаи он получше некоторых чиновных девиц знает. Правильно просил и слова правильные молвил. Охраните, сказал, чтоб колдун подземный живых в свое логово не тащил.
— И вы согласились?
— Отчего хорошему человеку не помочь? — Неклюд качнул косматой головой. — Семен этот все правильно рассудил. Говорит, упырей в город барин тайными чардейскими тропами доставить сможет, а живых придется поверху таскать, тут вольный табор и пригодится. Предупредил еще, чтоб к логову не совались, там серебром все помечено. Сам, сказал, я этого не видел, но непременно некропуп защитою от вашего брата озаботился.
— Некромант.
— Точно! Мант! Откуда у меня этот пуп взялся? — Неклюд оттопырил сюртук и заглянул под него, видимо проверяя наличие собственного пупка. — Короче, хороший мужик чародей Семен, земля ему пухом.
Он прижал левой рукой одежду, а правой перекрестился.
— Пупом, — скрипнула я зубами.
— Чего?
— Того! Ладно, дядюшки, поздравляю с победою, вынуждена откланяться. Ах, еще… Служивые наши приказные, которых спасали…
— Так спасли! — Неклюд махнул рукою. — Вон, около повозки толпятся. Славные какие лошадки. Откудова такие? Эх, жаль, зверем пахну, не подойти, взбесятся.
Я повернулась и стала взбираться обратно на дорогу. Злилась на Крестовского, бормотала:
— Значит, вот оно как, ваше превосходительство? Все успели, всем озаботились, только мне сообщить забыли. Хватай, Попович, свою косточку, убийство Бобруйского расследуй, а мне не мешай. Мизогин! Высокомерный мужлан! Ты умница, Геля, канцлером станешь. А сам… Тьфу!
— Вашбродь! — Старунов подал мне руку, помогая. — Бегите!
Давилов стоял у открытой дверцы кареты; он обернулся к нам, замахал приветственно. Прочие приказные уже брели вразнобой по дороге к городу, штыки винтовок торчали над их сгорбленными спинами. «Это хорошо, — решила я, — пусть Туз знает, что без присмотра не останется, что настоящая власть покой жителей охраняет».
— Чего? Куда бежать? — посмотрела на Ивана.
Парень затрясся, замотал головой из стороны в сторону, глаза его побелели, губы сжались в тонкую линию. Вздохнув, я сняла очки, спрятала их в сумочку и, придерживая Старунова за локоть, повела его к карете. Герочка неподвижно сидел на облучке, Фараония выглядывала изнутри.
— Евсей Харитонович мне всю баталию живописать успел. Что с мальчиком?
— Видения у него, — вздохнул Давилов. — Навроде снов наяву. Подергается с четверть часа, после прорицает, будто пристав покойный явился и что-то ему сообщил.
— Бывает, — сказала Квашнина, — сейчас в эфире такие эманации чудовищные происходят от столкновения разнородных сил, все что угодно приключиться может. Экая досада. Нам с Евангелиной Романовной торопиться надо, а мальчик сам идти не в состоянии.
— Начальство за ним присмотрит, — кивнула я на коллежского регистратора. — Не пропадут.
Давилов сказал с достоинством:
— Никак нет, ваше высокоблагородие, барышня Попович, с вами в логово отправлюсь. Уж простите меня, дурака старого, за недоверие, за то, что арест совершил. Сплоховал Евсейка. Не отговаривайте, Евангелина Романовна, должок за мною перед его превосходительством, перед вами.
— Так садитесь, — потянула его в карету Фараония. — И мальчика сюда давайте. Покатается, отойдет от транса.
Спорить я не стала, неожиданно навалилась страшная усталость. «Когда это все уже кончится, мамочки? Помереть бы уже, отоспаться и чтоб не говорить ничего и не слушать. Попасть бы в какое унылое посмертие, навроде киселя, и бултыхаться в нем без цели, без смысла. Перфектно бы получилось».
Мы поехали. Пока не скрылся с глаз берег Крыжи, я махала гнумам с неклюдами, а после придвинулась к Зябликову, ухватила его за подбородок грязными исцарапанными пальцами, повернула лицом к себе:
— Дело в следующем, Геродот: слуха у меня нет, удавку с головы твоей пустой я не сниму и через тысячу лет. Понял? Твой единственный шанс от нее избавиться — подле Семена Аристарховича со мною вместе оказаться. Единственный, Гера, и последний. Если я замечу, что нашу связь кто-то другой разрушить пытается, дудку немедленно сломаю и ты помрешь. Если понял, кивни.
Отставной корнет выпучил глаза, а когда я, сообразив, в чем, собственно, проблема, отпустила его голову, отчаянно закивал вниз-вверх.
— Вот и умница.
Читать бесплатно другие книги:
