Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна

Брезгливо отерев пальцы о грязнейший подол, я погрузилась в невеселые размышления, а потом и вовсе задремала, убаюканная мерным покачиванием кареты.

«Экий безумный балаган, маменька. И в страшном сне… Именно… А вы, мил-человек, не лезьте. Во-первых, я по-аглицки не разумею, а во-вторых… Гриня? Почему ты вверх ногами?.. А вы вообще в очередь, ага, в конец. Что значит занимал? Нет, тут барышня была, невеста-покойница. Я с нею давеча на площади рядышком стояла, а она теперь туточки, перед вами… Юлий Францевич? Уф, показалось… Семен? Вот ты оставайся. Только молчи. Чего? Разумеется, раскрутила. Нет, не расскажу. Потерпи. Нечего кусочничать, когда обед скоро. А я б поела, мутит уже от голода… Маменька? Хорошо питаюсь, регулярно…»

— Ты сама не в тягости, часом? — неожиданно спросила Фараония, тряхнув меня за плечо. — Тошнота постоянная, слабость, верный бабий признак.

Карета стояла в чистом поле, лошади подевались куда-то, оглобли сиротливо лежали на земле. Здесь давно никто не ездил, и почву укрывал снег. Луна висела в сереющем небе как приколоченная, яркая, неживая, звезд не было, облаков тоже. Пейзаж походил отчего-то на театральную декорацию. Прибыли, значит, приехали, не в мирских уже пределах. Хорошо. Зябликов разжал пальцы, отпустив бесполезные вожжи.

Зевнув, я посмотрела на чародейку, та приподняла брови, сказала с нажимом:

— Евангелина!

— Чего?

Запахло жженым сахаром, взгляд чародейки затуманился, она смотрела будто сквозь меня, а потом расхохоталась, ухая по-совиному.

— Экая вы, Елизавета Афанасьевна, веселушка. — Я спрыгнула с облучка. — Давай, Герочка, отомри, спускайся. Евсей Харитонович, а чего вы Ивана-то по дороге не высадили?

Двери кареты с обеих сторон были распахнуты настежь.

Оба служивых топтались снаружи. Давилов хлопнул младшего товарища по плечу:

— Боязно было мальца одного оставлять.

Старунов покачнулся от удара, но устоял, был писарь вял и тих, пришло в голову, что с Зябликовым они составили нелепую парочку пришибленных созданий. Эх, Ивашка-букашка, что ж тебе так не везет в жизни? Случайно ведь под раздачу попал, ни за что. Эх…

— Командуй, сыскарка, — велела Фараония.

— А мы, вообще, где? — повела я широко рукой. — В каком именно месте переход произошел? Каюсь, сама задремала и не заметила.

— Так все заснули, — ответила чародейка, — во сне и перешли. Ты зверушку допроси, Герочку своего покорного. Он непременно при себе амулет какой-то имеет, поганым колдовством напитанный.

— Амулет?

— Ну да. Отбери свиристелку, нам она пригодится обратно выбираться.

— Геродот, — подошла я к Зябликову, — ключик отдай.

Отставной корнет достал из-за пазухи куриную косточку в нитяной разноцветной оплетке, протянул мне на раскрытой ладони. Фараония выхватила амулет.

— Работа на навью похожа. Любопытненько… Здесь вот на земляную жилу привязка… Ого! Никогда еще такого не видала, темные арканы, которые кровь заклинают…

Она бормотала, держа артефакт у лица, цокала языком. Длинные костлявые пальцы без остановки шевелились, плотный привычный запах ее волшбы приобрел гнилостный какой-то оттенок.

— Веди, Геродот, — вздохнула я. — Пора нам с барином познакомиться.

Мыслей в голове уже никаких не осталось. Столько уже думано-передумано. Нечего воду в ступе толочь. Работай, Попович, и будь что будет, пан или пропал.

Снег не проваливался нисколько, стелился под ногами плотным ковром до самого горизонта. Зябликов брел впереди, я за ним неотлучно, прочие поотстали. Обернувшись через плечо, я увидела Квашнину, чинно под ручку шествующую с Давидовым, замыкающего нашу процессию Ивашку, карету, издали похожую на выброшенного на берег моря дохлого кита.

— Далеко еще, Герочка?

— До луны только, она дверью в чертоги графские служит.

Я быстро ухватила корнета под локоть.

— Графские? Заклятие на молчание здесь не действует? И имя назвать можешь?

— Теодор Васильевич Попов.

— Перфектно! Место? Ты многословнее отвечай, подробно, разрешаю. И только правду.

— Проклятая усадьба, только не явная ее сторона, изнаночная. Вход у висельной осины, под тем холмом мы лошадушек и лишились. Жалко, я хотел их в изнанке костяными скакунами поднять. Амулет этот, который вы, госпожа, столь легкомысленно мадам Фараонии оставили, такое тоже может.

— Понятно.

— Вы б забрали от греха.

— Про барина рассказывай.

— А чего рассказывать? Упырь он упырь и есть. Лет сто уже здесь обитает, крестьяне из окрестных деревень…

— Не то, — перебила я корнета. — Что за чертоги? Сколько прихвостней при нем служат? Расположение комнат?

Он принялся монотонно и бестолково говорить. Из помещений его лишь в одну залу допускали, в обрядовую, там и алтарь, и ризница, и иконы разные на стенах, только не простые, а поганые. Лично барина он не лицезрел ни разу, распоряжения получал от лорда Асмодеуса, того господинчика, с которым я его на перроне заметила. Этот самый лорд Зябликова в некромантские приспешники и приспособил. Герочка фотограф был, любитель. На почве хобби сошлись. Асмодеуса не столько процесс интересовал, сколько карточки срамные.

— Я же кого снимал? Девиц непотребных, которые у Мими промышляли, у них ни фактуры, ни характеру, одно слово…

Смачно выплюнутое это слово мне не понравилось.

— А вам других хотелось? Чистых, нетронутых?

— Не мне! — испугался Герочка. — Я просто заказы исполнял, ничего более!

Он застонал, дернулся.

— Что ж вы со мною, госпожа, делаете? Приторговывал еще карточками через ту же Мишкину. Она, дурында, про барина не знала, не догадывалась даже, думала, всем в городе Бобруйский заправляет.

— А Чиков?

— Чиков знал, но рассказать никому не мог, даже ей, полюбовнице. От тех знаний вразнос пошел, опий безудержно потреблял. Только что ему, покойнику, сделается от зелья? Так, временное забытье. — Зябликов рассмеялся, будто припомнив нечто забавное. — Сереженька самоубивец. С вечера повесится, в петле повисит, а наутро трубочку раскуривает. Доныне положения своего не осознал, бегает на четвереньках, что пес подзаборный, кровушки просит. Его ведь одним из первых обратили, чтоб свой человек при главном толстосуме крыжовеньском был.

— А тебя почему обошли?

— Потому что я хитрый, облаточку, которой причащают, не жую, в кулаке прячу. Неохота мне вечной жизни вкушать, такой неохота. Госпожа, — корнет сильно прижал мой локоть, — давайте вместе сбежим? Отберем у старухи амулет, из холма выберемся, пусть чародеи меж собою разбираются, пусть хоть весь город под землю заберут. А? Вместе на воле заживем, я при вас до самой смертушки останусь.

Предложенная перспектива восторга у меня не вызвала, посему я велела собеседнику от советов воздержаться. Горизонт, к которому мы шли, приблизился, небо оказалось серым натянутым полотном, луна — круглым отверстием, из которого струился пульсирующий свет.

— Почти добрались. Страшно, госпожа, мочи нет. Неужели вы не замечаете, что эта тварь задумала?

— Без вопросов! — бросила я резко, остановилась, поджидая остальных. — Зачем тебя за мною следить приставили?

— Это я придумал, — похвастался Зябликов. — Прямо озарение накрыло. Как вы меня в поезде под орех разделали, бежать хотел, только с ножками переломанными не особо побегаешь, прочие подельники меня бы в два счета настигли. Ну, я удавочку на шею приспособил, знал, что не подействует, ежели самолично, сделал вид, что сознание потерял, а когда меня к лорду Асмодеусу в Крыжовень доставили…

— Гелюшка! — позвала Фараония, которая шла, тяжело опираясь на руку Давилова, пеший поход давался ей нелегко.

Евсей Харитонович держался молодцом, успевал даже на ходу поддерживать беседу со спутницей. Старунову моцион вообще на пользу пошел, он встретил мой взгляд, зашевелил осмысленно губами. Я парню кивнула, громко ответила чародейке:

— Все хорошо, Елизавета Афанасьевна, мы вас ждем. — А корнету вполголоса велела: — Ни с кем, Геродот, кроме меня, говорить не смей. Со мною, только если по имени к тебе обращусь. Понял? Ты тот еще прохвост, гений-выживальщик, авось и сейчас вывернешься. Клянусь, если удастся мне подле Семена Аристарховича оказаться, я тебя освобожу. Тогда по своему разумению действуй. Только предупреждаю: беги, Зябликов, куда глаза глядят из Крыжовеня. После я амнистий устраивать не буду, арестую, засужу, за все свои делишки ответишь.

— Законом грозишься? — улыбнулась чародейка, расслышав финал моей речи. — Чиновная ты барышня.

— Какая есть. Значит, так, дамы и господа. — Я кивнула, указывая на светящийся круг. — Это двери, за ними — поганый некромантский храм с алтарем и прочими полагающимися прелестями. Переступив порог, мы окажемся в начале церковного прохода, по сторонам лавки, до алтаря саженей двадцать…

— Допрос провести успела? — хмыкнула Фараония. — Без разницы нам топография, внутри нас в любом случае кодла упырья поджидает. Посему… — Она резко выбросила вперед правую руку с косточкой-амулетом, та щелкнула, раздвинулась из кулака в обе стороны, утолщилась, превращаясь в посох. — Старушка-веселушка авангардом выступит. В атаку!

Герочка замычал. Отшатнувшись от костяной палицы, я проводила взглядом скрывшуюся в пятне света чародейку. Луна немедленно погасла, оставив на холсте косую пепельную руну. Зябликов дергал меня за рукав, чтоб позволила говорить.

— Чего? — спросила я недовольно, но обернулась на новый звук.

Евсей Харитонович стрелял из револьвера в улепетывающего со всех ног Старунова. Парень петлял, что твой заяц, и, судя по резвости, ни одна из шести пуль его не настигла. Скоро его нескладная фигура скрылась за снежными островерхими холмами, которых, в этом я могла поклясться, еще недавно и в помине не было.

— Трус! — выругался Давилов. — Трус и мерзавец, дезертир мокроштанный. Ну ничего, есть еще в Берендийской империи мужики с честью. За двоих сражаться буду.

Он отщелкнул барабан, гильзы упали под ноги горохом. Толстые потрескавшиеся пальцы коллежского регистратора слушались его плохо, он вставлял в гнезда новые патроны, оставляя на гладком металле грязные следы. Я посмотрела на Зябликова.

— Чего ты сказать хотел?

Корнет выпучил глаза, я поправилась:

— Изрекай, Геродот.

— Вместе надо было, кучно, проход только амулетом открывается.

— Понятно.

— Отважная женщина боярыня Квашнина, — одобрил Давилов. — Подождем, она непременно…

Не слушая, я подошла к пепельной руне.

— А правду говорят, Евсей Харитонович, что в чардейских разных… — поискав в памяти нужное слово, я выбрала самое красивое, — …кластерах время по-разному идти может? Например, здесь минуточка всего пройдет или две, а внутри два часа?

Я показала на руну, пальцем к ней не прикасаясь.

— Чего не знаю, того не знаю, — признался коллежский регистратор.

То, что его «кластеры» не впечатлили, было даже немного обидно. Геродот мычал — он знал, но я тоже знала, меня по этой теме такие специалисты натаскивали, не фотографам-любителям чета, поэтому к нему обращаться не стала. Помолчали. Из далеких запредельных далей донеслось петушиное кукареканье, сменившееся малиновым колокольным звоном. Рассвет. Там рассвет, значит, все хорошо, значит, Семка упыря удержал, передышку городу до следующей ночи выиграл.

Давилов вытер взопревший лоб, посмотрел на платок, скомкал его, спрятал в рукаве. Ноги изрядно утомились от стояния, я бы присела, но брезговала. Окружающий снег казался мне нечистым, не водою кристальной, а слипшимся пеплом. Оберег задрожал, нагрелся. То ли призывал кто, то ли колдовал во вред. Рассмотреть, тянется ли от груди ниточка и какого именно цвета, я не успела. Вспыхнуло нестерпимо ярко, Фараония возникла из сияющего круга, картинно опершись на посох.

— Елизавета Афанасьевна!

— Она самая! — Чародейка присела в реверансе. — Можете меня отныне великой истребительницей упырей прозывать.

Ее подошвы на снегу оставляли бурые следы.

— С главным-то что, с барином? — спросила я, отведя взгляд. — Он предложение наше принял?

— Упыриной истребительницей и великой дипломатшей. — Хихиканье женщины показалось мне не вполне трезвым. — Поначалу свиристелка дохлая в отказ пошла. «Что вы такое, боярыня, придумали? Какие такие Мани с пузами?»

— С самим графом говорили?

— Чего? А, нет, некромант явиться не соизволил, хотя пошумела я изрядно. С дворецким договаривалась, Асмодеус, что ли, урод трупешный, так его потрепала, что даже личину человеческую потерял, сызнова натянуть не может.

— Госпожа Квашнина, — перебил коллежский регистратор строго, — Мария Гавриловна где? Она в безопасности?

Фараония пожала плечами с томностью, ее возрасту и комплекции не подходящей.

— Асмодеус сказал, ее и пальцем не тронули.

Давилов шагнул к чародейке и наотмашь ударил по лицу, от пощечины голова женщины дернулась, на коже остался грязный отпечаток.

— Прощения просим, боярыня, не в себе вы, пьяны либо заморочены.

— Гадкий ты, Евсейка, — погрозила Фараония пальцем, — от силушки, что по жилам струится, от волшебной чистой силы пьяна. Знаешь, сколько лет таиться приходилось, по струйке, по капельке пользовать? Хотя знаешь…

Квашнина запнулась, посмотрела на меня с виноватой улыбкой.

— Одну минуточку.

Схватив посох обеими руками, она зажмурилась, пробормотала какую-то абракадабру. Запах ее волшбы уже вовсе стал трупной, сладковатой вонью разложения. Раньше меня непременно бы замутило, сейчас просто поморщилась, стараясь дышать через раз. «Когда это уже все кончится, матушка? Семку, мерзавца, на коленях заставлю прощения просить! Будешь заместо меня два шкапа дел архивных в папки подшивать, на статую конную велю взобраться и кукарекать оттуда, пока городовой не снимет».

Зябликов опустил мне на плечо дрожащую руку, то ли поддерживал, то ли, наоборот, поддержки искал.

— Извините, — сказала Фараония трезвым спокойным голосом, — увлеклась. Упыри с барышней Попович желают беседовать лично.

— Зачем?

— Чтоб ты на их реликвиях поклялась до наступления темноты гроб с покойным Блохиным доставить. Ты, деточка, не бойся, фикция одна это, а не клятва.

— Понятно. Геродот, пусти, больно. — Зябликов с такою силою сжимал мне плечо, что наверняка оставил там изрядный синяк. — Идемте.

Чародейка подняла посох.

— Держитесь, нужно, чтоб мы все к артефакту прикоснулись.

— Геродот, исполняй, — велела я, беря корнета под локоть, — моя связь с ключом через тебя будет. А вы, Евсей Харитонович, здесь обождите. Баталий у нас в ближайшее время не предвидится.

Коллежский регистратор не подчинился, цапнул палицу, его рука рядом с холеной Герочкиной выглядела вовсе ужасно, будто у растрескавшегося глиняного болванчика. Фараония шагнула назад, втаскивая нас в пульсирующий свет. Полыхнуло, в уши ударил торжественный органный аккорд.

Я проморгалась. Высокий храмовый свод поддерживали резные колонны в виде обнаженных человеческих фигур, женщины, мужчины, похожие, даже идентичные. Видела я уже эти лица, они же украшали камин в развалинах генеральской усадьбы. Обещаных лавок не наблюдалось вовсе. По обеим сторонам прохода стояли на постаментах закрытые одинаковые гробы. Чародейка все пятилась, под ногами болотисто чавкало, поэтому вниз я предпочла вовсе не смотреть. На стенах висели иконы, то есть, тьфу, срамные картинки. Покраснев, я отвела взгляд. Впереди, за спиною Фараонии, частично просматривался поганый алтарь и некто высокий, в парчовой ризе и рогатой золоченой шапке. Три раза тьфу!

— Девица! — грохотнул некто. — Назови свое мирское имя.

За алтарем клубилось янтарное чародейское марево. Я отпустила локоть Герочки и остановилась. Мужчины продолжали движение, будто прилипнув к посоху. Зрелище выходило презабавное. Ризоносец то появлялся, то пропадал, скрытый идущими фигурами. Фараония, заметив мое отсутствие, позвала встревоженно:

— Гелюшка, нельзя, увязнешь!

Я посмотрела вниз, пронзительно завизжала и припустила к алтарю со всех ног. Увязать в том, что представляло собой пол в поганом упырьем храме, не хотелось абсолютно. Это было похоже на свежую требуху, или несвежую, не суть, но явно не приготовленную, а сырую. Мамочки!

На приличной крейсерской скорости обогнув троицу спутников, я вскочила на ступеньку алтарного подножия. «Забавно здесь пространство изогнулось. Мужик с рогами стоит еще выше, однако из прохода его фигуру скрывали от меня Квашнина со товарищи. Что это значит? Что низ здесь — это верх и алтарь на самом деле находится в углублении. Перфектно, Попович, эта бесценная информация — именно то, что тебе нужно! Да любая пригодится, лишь бы от подступающей паники отвлечь. Спокойно, Геля, дыши. Воняет-то как. А чего ты хотела? Представь, что у мясника обыск совершаешь. У мясника-неряхи, на него именно за небрежение донос настрочили, он тухлятиной торговал. В этой самой шапке, а передник у него под ризой».

— Что ты там бормочешь? — спросил воображаемый мясник.

Я подняла голову. Лучше бы этого не делала. Ну и рожа! В жизни у него бы мяса не купила. Вообще мяса больше не куплю. Пусть Крестовский мне жалованье увеличивает, буду исключительно в ресторациях питаться. А еще членство в наимоднейшем вегетарьянском клубе оформлю.

Взвизгнув по случаю, я отвернулась, наблюдая, как спутники мои преодолевают последние аршины требухи. Прикоснувшись задом к ступеньке, Фараония выдернула артефакт и, задрав неприлично ногу, взобралась наверх. Герочка ее опередил, запрыгнул козленочком, присел у моих ног с видом комнатной собачки. Хуже всех пришлось Давилову, он попытался, кряхтя, подтянуться на руках, но грузное тело мешало. От усилий на граните оставалась глиняная крошка. Чародейка протянула мужику посох, он за него ухватился, повис, дождался, пока Фараония сплетет руну, и вознесся, будто выдернутый из пруда жирный карась. «Рыбы тоже есть не буду, хотя устав вегетарьянский, кажется, позволяет. Так чем тогда питаться? Ватрушками с расстегаями? Тебя с этой диеты разнесет, Попович, за считаные месяцы. От ватрушки, кстати, я бы сейчас не отказалась».

— Ну вот, Гелюшка, — сказала Квашнина, — этого господина зовут Асмодеус, ему тебе поклясться надобно.

— Приблизься, — громыхнул тот, — и назови свое мирское имя.

Отодвинув ногою Зябликова, я преодолела оставшиеся ступени, встала напротив упыря и представилась:

— Надворный советник Попович, мокошьградского чародейского приказа сыскарь. А я вас еще на вокзале запомнила, когда вы меня из Крыжовеня провожали, цилиндр на вас был и воротник бобровый, и лицо. То есть последнего побольше было, прям и щека была, и зубы сквозь эту вашу дырищу не просматривались, и нос орлиный такой. Давно гниете? Лет пять?

Чародейское марево немного просвечивало, за ним угадывалась обстановка приличной гостиной, стол, кресла, фигуры, в этих креслах сидящие. Семен? Так просто и не разглядишь. Сколько до него? Может, аршина два, а может, версты, это уж как повезет. Прыгнуть? Я скосила глаза на Зябликова, он стоял на коленях, покачиваясь из стороны в сторону, мало что соображая от ужаса. Фараония держала посох у груди, может, от атак магических меня прикрывала, Евсей же Харитонович щурился, пытаясь, как и я незадолго, проникнуть взором за янтарную завесу.

— Ты безумна? — предположил после паузы Асмодеус без пафосных уже завываний. — Умишком повредилась?

— Чего? — Риза у него была новенькая, с иголочки, парча, тиснение, жемчуга, а выше я глаз не поднимала. — А, нет… То есть, может, и повредилась по ходу дела, но пока этого не замечаю. Вас болтливость моя чрезмерная удивляет? Так от нервов, от них, зловредных. С нами, барышнями, ведь как: углядим чего противное, это я сейчас не о вашем, господин Асмодеус, обличье, а в общем… — Запнувшись, я поморщилась и предположила плаксиво: — Меняться с нами вы не будете? Мани Бобруйской за тело пристава не отдадите?

Упырь расхохотался, жемчужное шитье пошло волнами.

— Тебе, Попович, торговаться со мною нечем!

За спиною ахнула Квашнина:

— Что значит — нечем? Ты, свиристелка, посмел зарок нарушить и гроб с покойником выкопать?

«Свиристелки» у нее были всегда разные, но одинаково неприличные. Эта конкретно указывала на крайнее легкомыслие упырьей маменьки в выборе постельных партнеров. Ответа чародейка дожидаться не стала: грюкнуло, свистнуло, жемчужные горошины ризы брызнули во все стороны, Асмодеуса сбило с ног.

— Ногу его держи, Геродот! — прокричала я и прыгнула к янтарной завесе, оттолкнувшись ногами от алтарного постамента.

Прорвусь, смогу. Потому что не чародейка ни разу, потому что перехлест этот мудреный только на владеющих силою действует. А простецы вроде меня…

— Геля! — вопила Фараония. — Куда, бешеная?

Давилов стрелял из револьвера, не лучшее решение в искривленном волшбою пространстве. Герочка завизжал, одна пуля, срикошетив, наверное, попала в него. Звуки доносились до меня приглушенно, я брела сквозь вязкий колдовской кисель, не в силах сделать ни единого вздоха. Семен! Это был он. Смотрел на меня сапфировыми очами, шептал: «Это неправда, бред, видение безумца. Сгинь, морок, сгинь!» Говорить без воздуха невозможно, я попыталась артикулировать: «Помоги». Он не мог, даже если бы захотел. Перед моими глазами мельтешили уже не янтарные кисельные разводы, а разноцветные пятна предсмертного удушья.

— Что ж, Гелюшка, ты, по крайней мере, попыталась. Все, занавес, прощальный поклон. Такая грустная история у нас получи…

Мамаев ковырнул землю носком сапога.

— Не сумневайтесь, вашбродь, — сказал приказной Степанов, — место то самое, здесь именно раньше висельный холм стоял, а туточки, — мужик повел рукой, — усадьба проклятая генерала Попова.

Эльдар Давидович посмотрел на Федора, будто прикидывал, какую скулу ему первую ударом своротить.

— Туточки?

— Тамочки, — подтвердил приказной. — Кто угодно подтвердит. До третьего дня то есть.

Чародей с крыжовеньским болваном находились в центре круглого пространства выжженной до полной сухости земли. За пределами круга была непролазная грязь с островками не стаявших до конца сугробов, кое-где зеленела весенняя травка. Там стояли повозки, перебирали копытами лошади, мастеровые снимали с телег пузатые кувшины с маслянистыми потеками на боках, снимали осторожно, чтоб не растрясти.

— Копать надо, — сказал гнум Дворкин, опершись на черенок лопаты. — Сейчас ребята разметят по памяти.

— Обождем.

Мамаев осмотрел добровольных помощников. Местные жители, среди которых угадывались приказные, гнумы, неклюды, несколько селян. Сплошь мужики, одна только женщина, дурочка безумная с дохлой собачонкой, запеленатой на манер младенчика, прижимала сверток к груди, бродила бестолково, Ниночку свою звала, видно, дочку покойную. Несчастная баба.

— Чего ждать? Траншейки сейчас пророем, чтоб по ним гнумий огонь разлить. Зря, что ли, трое суток без роздыху его собирали? — Дворкин кивнул на кувшины. — Чисто все будет, надежно.

Другой шум, тоже из старших, который командовал у телег, посмотрел вдаль, приложив руку ко лбу, и направился к ним быстрым шагом.

— Едет кто-то из города, во весь опор несется!

— Это Зорин, — сказал Эльдар. — Обождем, мужики, может, он узнал чего.

Иван спрыгнул с коня за пределами выжженной земли, бросил повод помощникам, побежал, поднимая клубы пыли.

— Изрядно мы припозднились.

— На три дня. Геля точно с Семеном?

— Точно. Она, коллежский регистратор Давилов, письмоводитель Старунов…

— Знаю, Ваня! — перебил Мамаев. — Впятером их у Крыжи в последний раз видали. Еще некто Зябликов там наблюдался с госпожою Квашниной, директрисой сиротской богадельни. Только я надеялся, что они цели не достигли и в город вернулись.

— И в приюте их нет. — Иван Иванович вздохнул и достал из кармана серебряную витую подвеску. — В одной из камер приказа на гвоздике обнаружил.

— Семенов оберег.

— Он его нарочно снял. Ну и… — Зорин качнул подвеской. — Послание нам в него запаковано.

Эльдар схватил кулон, сжал в кулаке, зажмурился. Прочие присутствующие почтительно поглядывали на чародеев, негромко между собою переговариваясь. Только безумица продолжала громко звать Ниночку. Через несколько минут Мамаев открыл глаза и витиевато выругался:

— Спаситель… рода… человеческого…

— Другое важно, — сказал Зорин. — Семка уверен был, что Геля в безопасности будет, не знал, что она следом за ним отправится. Ты здесь все осмотрел, ничего не учуял?

— Глухо, как в могиле, петля их на изнанку утащила. Все, как Семен… трам-та-ра-рам… Аристархович задумал. Только и остается гнумьим огнем сверху заполировать.

— Вот-вот, — поддакнул издали Дворкин.

— Да погоди ты, огнелюб… — Зорин повел носом, будто принюхиваясь. — Изнанка дело такое, ее завсегда вывернуть возможно.

— Нечего выворачивать! А ну как оттудова опять упыри полезут?

— Ежели полезут… — Иван Иванович прошелся вбок, ступая с танцевальными перекатами. — Ежели вдруг… Много у вас мазута?

— Изрядно, — осторожно ответил гнум.

— Вызывающая пентаграмма? — встрепенулся Мамаев. — Огненный первоэлемент?

— Две. Одна на одну, внахлест. — Зорин подхватил с земли пучок деревянных колышков и подбросил их над головою.

— Десять лучей? Может…

Колья один за другим вонзались в сухую землю, размечая контуры геометрической фигуры.

— Не горячись. Нам не дыру до тонких пределов прожечь, а только наше обратно выдавить.

Мамаев повернулся к мужикам.

— Такое дело, ребятушки… Живыми друзей своих извлечь мы не надеемся, но попробовать обязаны. Подсобите.

— Делать чего?

— Лопатами поработать, канавки по разметке выкопать, ну и после огоньком угостить.

Другой из старших гнумов, представившийся Эльдару Ливончиком, сказал решительно:

— Ваш друг Крыжовень от страшной судьбы избавил. И поделимся и подсобим. За работу, парни.

Зорин еще несколько раз поднимал в воздух колышки, десять размеченных лучей касались кромки круга мертвой земли.

— Залетного брита видал? — спросил Мамаев друга, берясь за лопату. — Волкова этого замечательного? Когда он только успел с Гелей обручиться!

— Спит Григорий Ильич и любопытства твоего утолить не сможет. Эманации над ним не дай боже, меня чуть с ног не свалило. — Иван тоже копал, вгоняя лопату на полный штык.

— А блохинская могила?

— Разорена. В яме гроб пустой распахнутый стоит. — Зорин отбросил аккуратно горстку земли. — Кладбищенский сторож сказывал, ночью барыня приехала за покойником, но опоздала. Кричала страшно, только сторож к ней выходить не стал. Семен на каждом доме в городе обережных рун наляпал, может, и на сортирах дворовых даже…

— Получается, сосуд для воплощения у некроманта уже имелся?

— Получается, что да.

— Это плохо.

— Это сейчас не важно. Ежели Семену удалось сущность закуклить, сосуд не сыграл.

— Почему?

— А я знаю?

— Ванечка, — Эльдар остановился, посмотрел вопросительно на друга, — не совершаем ли мы с тобою ошибки?

— Во-первых, Мамаев, я твое начальство, ты не раздумывай, исполняй, что велено, сам слыхал, как Крестовский на меня приказ оставил. А во-вторых…

— Что во-вторых?

— Что бы мы с изнанки сюда ни призвали, обратно закуклим, запечатаем. А Геля достойна того, чтоб по-людски ее похоронить, по-человечески. Семен — ладно, он сознательно на самоубийство шел, решил вечность роль печати на зле исполнять, но Геля…

— Ладно. — Эльдар поплевал на ладони, обхватил черенок. — Уговорил.

Народ из города продолжал прибывать. Скоро выжженное поле окружала плотная толпа. В ней уже сновали коробейники, будто на ярмарке, шныряли вездесущие мальчишки. Любят берендийцы вместе собираться, даже по таким вот странным поводам.

— Дяденька, — дернул Зорина за полу сюртука конопатый пацан, — а правду сказывают, что вы ее высокоблагородие отроете?

— Брешут. Не отроем, а в мир возвернем.

— А вы сильный чародей?

— Сильный.

К ним подошел совсем крошечный мальчик, взял конопатого за руку.

— Пошли, Мишка, эти и без нас сдюжат, пошли, Костыль там за леденцы торгуется.

— Да, ребята, ступайте, — Иван посмотрел на малыша удивленно, будто уловил в его чумазой мордашке знакомые черты, — здесь скоро полыхнет все.

— Полыхнет, — хихикнул малый и потащил приятеля подальше от чародеев, — уж известно, кто у вас по полыханиям начальник.

Эльдар поднял голову.

— Звать тебя как, шпингалет?

Он ответил, обернувшись через плечо:

— Митенькой.

Мальчишки скрылись в толпе. Мамаев посмотрел на Ивана, тот ответил недоверчивым удивленным взглядом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в коей Евангелина Романовна в последний раз идет на поводу страсти к театральным эффектам

Кто при отправлении своей должности употребит какого-либо рода истязания и жестокости, тот за сие приговаривается… или к заключению в тюрьме на время от шести месяцев до одного года; или к лишению некоторых, на основании статьи 53 сего Уложения, особенных прав и преимуществ и к заключению в смирительном доме на время от двух до трех лет.

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»