Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна
— Нас? — Туз покачал головой. — На такое я ни в жизнь не согласный.
— Тогда зачем ты мне это все рассказал?
— Молчать не мог больше. Ты когда на площади нынче кричала, что все мы гнилые, дрогнуло сердце. Я, Геля, в Бога верую, а то, что в Крыжовене творится, — воле его противно до самой крайней степени.
— А не боишься, что барин тебя накажет? Услышит и накажет. Он ведь слышит все, упырь, крысиное ваше величество.
— Он чародеев только слышит, — ответил Туз с улыбкой, — а я, к счастью, человек.
— На три примерно четверти. — Думала я уже о другом, потому говорила рассеянно: — Чего?
Посмотрев внимательно в серые глаза, я уточнила:
— Ну, или половина у тебя людская, на остальную ты, Яшка, явный неклюд. Где сегодняшний день проводить собираешься? Мне бы вечерком переговорить еще с тобой коротенько.
— Неклюд?
— Ты сам говорил, что смерть, как волк, чуешь и страх тоже. Плюс у тебя зрачки забавно на свет реагируют. Предположу, что внутренний твой зверь не волк вовсе, а, к примеру, рысь.
— Неклюд?
— Ну чего заладил? Бывает. У мамки спроси. Жива мамка-то?
— Приютский я, сирота.
— Тогда поверь мне на слово. Давай, мистер Ас, назначим друг другу свидание и попрощаемся до вечера.
Договорились встретиться здесь же часу в десятом. Я оставила за столом пребывающего в крайней степени растерянности фартового, Герочку даже звать не пришлось, сам соскочил с места, чтоб вперед халдея подать мне шубу.
Значит, по порядку. Что мы имеем? Некоего некроманта, появившегося в Крыжовене примерно с год назад, его частично живых, частично дохлых подручных. Упырье войско, как говорил Туз. Что у нас супротив этого? Надворная советница с револьвером. Ну, положим, если Семену удастся главного закуклить, армия его опасности не представит. Кстати, любопытная несостыковка получается. Крестовский вчера еще собою жертвовать не собирался. Что его передумать заставило? Что-то, что в тереме Бобруйских случилось? Вспоминай, Геля. Вы на поминках сидели, потом ты к лекарю бегала. Что происходило в твое отсутствие? И зачем Семен чешуйку у гнума приобрел?
Лавочка гравера оказалась закрыта. Не просто даже закрыта, витрина была поверх ставней заколочена крест-накрест досками. Не желая верить в неудачу, я пробежалась до «Фотографического храма искусств Ливончика», чтоб убедиться, что и это заведение покинуто.
— Ваше высокоблагородие, — догнал меня испуганный Зябликов, — что случилось?
— То, чего следовало ожидать, Геродот, — пнула я крылечко, — то, что всем нерасторопным болванам, навроде меня, причитается. Ступай за коляской, к кузнечным мастеровым поедем.
Зябликов рысцой устремился по направлению к ресторану, на двери за моею спиной звякнул колокольчик.
— Геля! — Соломон Леевич втащил меня внутрь. — Зачем ты здесь?
Ставни не пускали в салон ни единого солнечного лучика, носатое лицо гнума освещалось красной фотографической лампой, которую он держал в руке.
— Имущество-то свое упаковал уже, дядюшка?
— А что я, по-твоему, делать должен?
— Да делай, что тебе угодно.
— Пришла зачем?
— Да какая разница? У тебя же времени, поди, ни минуточки нет, скарб ждет. Беги, Ливончик, спасайся.
Гнум шмыгнул носом.
— Уезжай из города, Попович, пережди, пока чародеи меж собой разбираться будут.
— Где?
— Так у неклюдов, в таборе. Они наших всех примут беженцев, по договору стародавнему меж нашими народами, скажешь, что от меня.
— Нет, Ливончик. Я не про то спрашиваю. Где логово вашего главного упыря?
— Эх, Геля, — вздохнул гнум, красные отблески лампы пробежались по пустому помещению, — не стоит тебе туда соваться.
— Это я сама решу. Где?
— Ну придешь ты к барину, дальше что?
— По ситуации. У него мой любимый… начальник то есть.
— Рыжий чародей? Дворкин мне рассказывал, он чешуйку…
— Об этом второй вопрос. Для чего она надобна?
— Так для сплава.
— Это понятно. Что за сплав? Оружейный?
Может, Семен собирался изготовить специальный клинок против главного упыря, но потом решил, что не успеет? Достав из сумочки артефакт, я показала его на ладони.
— Так любимый… кхе-кхе… начальник тебе чешуйку преподнес?
Это «кхе-кхе» мне вовсе не понравилось, и тон вопроса, сочувственно-грустный, и повлажневшие глаза собеседника.
— Дядя Моня!
— Сразу видно, не в гнумьих традициях тебя маменька воспитала. Для кольца это сплав, для обручального.
— Что?
— Обычай такой. Когда парень девицу замуж зовет, эту блес гюшку преподносит, ежели гнумка согласная, она подарок берет и кует колечко суженому. Неужели ты не знала? — Ливончик вытер рукавом глаза. — Трогательно так, мочи нет. Он тебе, дурынде, в любви признался, думал, приличную гнумскую барышню перед собою видит, а ты не поняла даже.
То ли мне сейчас морочили голову, то ли Семен Аристархович мою гнумскую семейственность несколько больше реального воображал. И, положим, чешуйку мне не преподнесли, я сама ее со стола во время допроса стащила. Маменька тоже еще… Как можно было дитятку о таких важных вещах не поведать? За родителя моего покойного она по людским законам выходила, в церкви венчалась, но все равно…
— Колечко ковать собственноручно надобно? — спросила я, пряча чешуйку обратно.
— Непременно самой. И как расплавишь, в котел крови своей капни, это уже не обязательно, но примета такая, чтоб любовь крепче в браке была.
— А прочие ваши мастеровые тоже из города подались?
— Ты немедленно, что ли, ковать собираешься? — Ливончик шмыгнул носищем жалобно.
— Так спрашиваю, из любопытства.
— Не осталось нынче в Крыжовене гнумов. Мы беду страшную лучше прочих чуем.
Со вторым он не врал, что касаемо первого, были у меня сомнения. В салоне, то есть в главной его комнатенке, мы с Ливончиком были одни, но из-за двери доносилось время от времени некое шебуршание, слышались низкие мужские голоса и лязг стали. Беженцы? Ну-ну. Насколько я успела прознать, гнумское население Крыжовеня составляли сплошь мужчины. Взрослые, холостые, бездетные и более-менее, по обычаям своего народа, вооруженные. Чародеями они не были в нашем человеческом понимании, но магией своей обладали.
Фотограф Ливончик, гравер Дворкин и еще пара десятков отважных воинов. Про самопожертвование Семена они знают, к чему-то готовятся. К битве? К войне?
— Где логово, дядюшка? — требовательно спросила я. — Все равно ведь узнаю, только времени займет больше.
— Не твоя это битва.
— Моя, даже больше чем ваша. Я…
— Мы клятву давали тебя в дело не мешать.
— Кому? Крестовскому?
Соломон покачал головой. Скрипнув зубами от бессилия, я подумала, что и здесь его превосходительство постарался все ниточки оборвать, не верил в мое послушание, правильно не верил. А я, дура наивная, ему доверяла, на целый день отпустила делишки тайные обтяпывать. И на что этот мизогин подаренное время использовал? На альянсы? На то, чтоб меня из игры вывести? Ладно, не время страдать. Клятвы мне не пересилить, но, может, удастся ее немножко обойти.
— Хорошо, — пожала я плечами, — в драку не полезу, но помощь-то оказать не запрещается? Тыловую, так сказать, поддержку?
— В церковь сходи.
— Чего?
— Помолись за чародея своего, женщина.
Перфектно! Как мне изящно на мое место только что указали. Ступай, баба, молиться, больше толку от тебя нет. И это говорит мне гнум, представитель расы, где женщины столетиями наравне с мужчинами сражались плечом к плечу! Все-таки некомпактное проживание размывает обычаи малых народностей империи.
Ну погодите у меня, носом землю рыть буду, но цели добьюсь! Соратник мне нужен разумный, в чародействе поднаторевший, с которым Крестовский ни о чем договориться не успел. Не соратник даже, а соратница. Потому как к противоположному полу доверия у меня вовсе не сохранилось. Умная женщина-чародейка? По счастью, знакома я с персоной, полностью описанию соответствующей. К ней и отправлюсь.
На улице уже некоторое время Геродот Христофоровович выводил тенорком:
— Ева! Госпожа моя! Ваше высокоблагородие!
Я подтолкнула Ливончика к внутренней двери.
— Ступай, мне сцена нужна для представления.
Дождавшись его ухода, я вывалилась из салона на руки Герочки.
— Нет никого! Все ушли, крысы трусливые.
Зябликов бросил пытливый взгляд в дверной проем.
— С имуществом?
— Гнумы свое имущество обожают, — сообщила я гадливо. — Сквалыги малорослые.
— А зачем вам, ваше высокоблагородие, гнумы понадобились?
Окинув бывшего корнета придирчивым взглядом, я протянула:
— А ведь мне, Зябликов, толку от тебя никакого нет. Одни хлопоты.
— Госпожа…
— Прогоню я тебя, бестолкового, ты мне только мешаешь, конспирацию рушишь.
— Пригожусь! Отслужу! Евангелииа Романовна, никак мне от вас нельзя, помру ведь во цвете лет!
За спиною мужчины меж торговых рядов я заметила знакомую фигуру, потому проговорила рассеянно:
— Оставайся пока и думай, как заклятие свое хитроумное обойти, чтоб имя и место логова барина сообщить.
Герочка уверил, что все силы мысли немедленно задействует, я, не слушая, уже быстро шла через площадь. У скобяных лотков толпились покупатели, один из них, кряжистый мужик в треухе, был увлечен торговлей и не замечал чужих ручонок, нацеленных на его мошну. Ухватив рябое ухо отрока Михаила, я прошипела прямо в него:
— За старое принялся, преступник малолетний? — И потащила мальчишку прочь.
— Тетенька… Геля… пусти… прости…
Затолкав Мишку в простеночек между дощатых лавок, я брезгливо отерла ладонь о полу шубы.
— Ну? Безобразим?
— Бес попутал. Честное слово, не буду больше! Вот те крест.
— Почему не в приюте? Почему сызнова по карманам промышляешь?
— Так скучно, — оправдывался пацан, — мочи никакой нет. Ничего целыми днями не делаем, спим только до обеда да едим. Директриса говорит: «Играйте, вы же дети». Только сколько ж можно… А чего этот фармазон с тобой таскается?
Я обернулась мельком на Зябликова, тот переминался с ноги на ногу, прислушиваясь к разговору. Какой хороший вопрос. Действительно, зачем? И как далеко он может от меня отойти безболезненно? Нужно проверить.
— Слинять бы мне по-быстрому, — шепнула я Мишке, — чтоб фармазон не сразу догнал. Подсобишь?
— Легко, — сплюнул в грязь пацан. — Ежели чего, мы с мелким и Костылем у церкви обосновались, ночлежка там…
Не закончив фразы, Мишка сунул в рот пальцы, свистнул, прыгнул мимо меня из простеночка и, сорвав с головы Геродота Христофоровича цилиндр, припустил прочь. Зябликов рванул за ним. Я же быстрым шагом вернулась к салону Ливончика и взобралась на облучок Герочкиной коляски. Послушная поводьям лошадка зачавкала копытами по грязи, и мы быстро покинули базарную городскую площадь, направляясь туда, где я могла найти поддержку сильной независимой чародейки. Елизавета Афанасьевна Квашнина была моей последней надеждой.
Два столичных чародея Иван Иванович Зорин и Эльдар Давидович Мамаев сидели друг против друга за массивным кабинетным столом и молчали. Между ними на зеленом казенном сукне столешницы лежала обычная телеграмма с обычными вполне словами. Картонка, на которую клеилась телеграфная лента, носила следы разнообразных на себя воздействий.
— Шеф приехал, зпт., - проговорил Эльдар по памяти, цитируя послание не в первый уже раз — встретили, зпт., поселили, зпт., обогрели, тчк. Попов ч, тчк.
Чародейское молчание происходило вовсе не от растерянности, а от усталости, вызванной многочасовой волшбою.
— Попов ч… — улыбнулся Зорин. — Просто, эффектно, в ее обычной манере. «Яти» свои она, скорее всего, во все шесть слов вставила, телеграфист их по правилам грамматики исправил. Ладно, шевелиться пора, Эльдар Давидович, посмотрим, что там в Крыжовене затаилось.
— К шапочному разбору только поспеем.
— Типун тебе на язык.
— И на него согласен, только бы ошибиться.
Шквальный порыв ветра распахнул оконные створки, смел со стола бумаги, закружил их хороводом, а когда ветер стих и белые прямоугольники посыпались вниз, укрывая ковром пол, чародеев в кабинете уже не было.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в коей Евангелина Романовна заручается чародейской поддержкой, но пожинает горькие плоды собственной служебной ошибки
Преступление или проступок, учиненные безумным от рождения или сумасшедшим, не вменяются им в вину, когда нет сомнения, что безумный или сумасшедший по состоянию своему в то время не мог иметь понятия о противозаконности и о самом свойстве своего деяния. Однако же учинившие смертоубийство или же посягнувшие на жизнь другого или свою собственную, или на зажигательство безумные или сумасшедшие заключаются в дом умалишенных, даже и в случае, когда бы их родители или родственники пожелали взять на себя обязанность смотреть за ними и лечить их у себя.
Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, 1845
Над стенами приютской богадельни потрудились маляры со штукатурами, громада здания теперь весело голубела в свете частых фонарей. Луна, казалось, с одобрением заглядывала в намытые окна, не смущаясь нисколько решетками на них. Я поднялась по ступенькам и дернула цепочку дверного звонка.
— Госпожа моя… ваше высокоблагородие… — Герочка тяжело дышал от бега.
— Зябликов! — позвонила я повторно. — Долго же вы меня искали.
— Так я за коляскою… а вы… а она…
— Коляску пришлось бросить. — Дернув в третий раз, я продолжала звонить без остановки. — Внимание она привлекала, и вообще…
— И шубу?
Свободной рукой я погладила воротник надетого на меня мужского пальто и, сдернув с головы парик (завитой конский волос, оттенок блонд, рубль десять копеек в лавке на углу Каретной улицы), сунула его Зябликову.
— Перфектно, правда? А что же вы, Геродот Христофорович, не померли в разлуке?
От необходимости отвечать Зябликов был избавлен лакеем, распахнувшим наконец двери богадельни.
— Евангелина Попович, — сообщила я, — к госпоже Квашниной.
— Извольте обождать.
Дверь захлопнулась, я повернулась к Герочке:
— Ну, как наши мысленные экзерсисы? Придумали, как мне информацию нужную сообщить?
Тот держал перед грудью парик, запутавшиеся в белесых локонах пальцы дрожали. Герочке было страшно, очень страшно. В продолжение всего времени, когда он безуспешно пытался меня настичь, ужас буквально рвал его на части. Но не разорвал. А это значило, что Зябликов мне врет. Не раб он мне вовсе, а вражеский соглядатай. Обиды или разочарования от открывшихся фактов я не испытывала, потому как, помри Зябликов во время эксперимента, вина на мне бы была. А так…
Распахнув пальто, я сняла с пояса сумочку (ну не носить же столь приметный аксессуар на виду), достала навью дудку.
— Держите. В ресторане, где мы с вами нынче столовались…
Отставной корнет в ужасе отмахнулся париком:
— Нет!
— …в десятом часу господин Туз будет присутствовать, — заключила я с нажимом. — Он снимет с вас артефакт.
— Нет!
Разжав пальцы, я переступила через дудочку и вошла в двери богадельни, открытые лакеем. Сбежит Зябликов, и ладно, останется, тоже неплохо, есть у меня мыслишка одна про наилучшее его использование. Герочка пока крайнее страдание изображал, бухнулся на колени, кричал истошно, плакал.
— Барыня ожидают, — сказал лакей с почтением и закрыл дверь, отсекая от нас звуки зябликовской истерики. — Извольте пройти в кабинет.
Эхо шагов возносилось к потолку вестибюля, люстра горела желтовато, еще более походя на созревший гигантский прыщ. В коридорах пахло паркетной мастикой, на подоконниках лежали детские игрушки и книжки с картинками, воспитанники, скорее всего, готовились отойти ко сну, учебное крыло пустовало. Дверь директорского кабинета была приоткрыта, лакей указал на нее, поклонился, предлагая мне войти. Мадам Фараония подняла голову от документов:
— Гелюшка, я так и знала, что ты не уедешь!
Квашнина встала из-за письменного стола, распахнула объятия. Я бросилась к ней, прижалась, вдыхая присущий чародейке запах жженого сахара, и отчаянно разрыдалась.
— Елизавета Афанасьевна, вы моя последняя надежда!
— Ну, ну, милая… ну, ну…
Фараония повела меня к уютно горящему камину, усадила в креслице перед низким столиком, дала в одну руку носовой платок, в другую — рюмочку с малиновой наливкой. Это было ошибкой, в расстройствах я телом не владела, попробовала одновременно пить и сморкаться, облилась липкой жидкостью, испачкала красным платочек.
— Эк тебя разобрало! — налив сызнова, чародейка поставила рюмку на столик. — Ну, рассказывай. Почему не уехала? Что стряслось?
Запах жженого сахара усилился, артритные пальцы чародейки сплели в воздухе аркан, и мундир мой очистился от грязи, а платочек вернул девственную белизну.
Сильна в волшбе тетка, ох как сильна.
Одобрительно шмыгнув носом, я начала свой рассказ. История, изложенная с самого начата, с письма, пришедшего на адрес столичного приказа, времени заняла изрядно. Приходилось еще постоянно отвлекаться на уточнения.
— С того света? А как чародеи твои про то поняли? — спрашивала Фараония. — Всевидящее око? Некромант?
Я отвечала подробно и не таясь, Квашнина охала, ахала, всплескивала руками, опрокидывала в себя наливку, вытирая ладонью губы. Часть рассказа, касаемая событий в тереме Бобруйских, заставила Фараонию расхохотаться.
— Гаврилу любовница супруги порешила? Нинелька-затейница. А Манька успела за пристава замуж выскочить и даже пузо нагулять? Как же ты, Попович, барышня молоденькая, этот клубок умудрилась распутать? Восторг, чистый восторг.
О многом директриса и без меня знала: и о припадках Нюты, и о карточной игре барыни Бобруйской. Про графа приснопамятного даже слыхала кое-что, то есть сочетание имени Теодор и титула ей было знакомо, вот только сейчас она не припоминала, в какой именно связи.
Краснея от стыда, я рассказала о визите в приказ, о коллегах-предателях, о фартовом Тузе, о высокомерных гну мах, связанных клятвой, о Герочке, который сейчас бродит под окнами богадельни. И с каждым сказанным словом мне становилось чуточку легче. Пожилая чародейка была перфектным слушателем, именно таким, который был мне, переполненной обидой и отчаянием, надобен.
— Вот и получилось, что Крестовский меня будто бы для охраны Марии Бобруйской оставил, а сам… — закончила я со всхлипом. — И что теперь делать?
— Ты совета хочешь, или помощи?
— И того и другого, а в-третьих, понять хочу.
— Что понять?
— Все. Мотивы начальства, причину, по которой он на самопожертвование решился, ошибки свои.
— Ну, ошибка твоя одна, — хмыкнула женщина, — слепое доверие. Ты без вопросов и сомнений приказы своего чародея исполняла.
— Нас ведь подслушать могли.
— Я не про нынешнюю ситуацию, а вообще. Ты, Геля, не просто сыскарь, а сыскарь-чародей, а в волшбе разобраться не удосужилась. Поэтому сейчас и не понимаешь, что к чему.
— Меня, Елизавета Афанасьевна, другому учили.
— Чему, например?
— О том, в чем не разумею, у специалистов советов спрашивать.
— Вот тебя и бортанули, разумницу. — Фараония кряхтя поднялась из кресла, достала новый графинчик. — Хорошо, я есть, не оставлю в неведении.
Мне пить не хотелось, полная рюмочка стояла нетронутая. Квашнина, задумчиво повертев в руках графин, вернула его в шкапчик и неожиданно спросила:
— На Семене твоем, когда он в Крыжовень приехал, никаких необычных украшений не появлялось?
— Кольцо, — ответила я удивленно, — на безымянном пальце, навроде обручального…
— Вот все и сошлось! — Квашнина плюхнулась в кресло и закинула ногу на ногу, подняв нижними юбками пенную волну. — Семушка твой большую часть сил кольцом запечатал, чтоб их на эту хтонь направить при случае.
— То есть он заранее к битве готовился?
— С первого дня.
Испытав облегчение от того, что колечко Семена оказалось вовсе не от Головиной, я немедленно устыдилась. (Недостойная бабья ревность, Попович!) И с удвоенным вниманием далее слушала Елизавету Афанасьевну.
— Почему он именно сегодня на битву решился? Тоже не тайна за семью печатями. Гнумы чародею о приближении беды сообщили. Может, некромант своими подземными щупальцами до Степановой могилы смог добраться. Оттого и спешить пришлось.
— И что теперь?
— Будем надеяться, что сил Семену Аристарховичу для магического перехлеста хватит.
— Предположим, хватило. Дальше?
— Хтонь закуклится, чародей при ней роль печати исполнять останется. Твои коллеги из столицы приедут, магический фон зачистят, оставшихся без командира упырей упокоят, над Блохиным обряд проведут. Хорошо все кончится. Гнумы еще алебардами своими побряцают.
— А Крестовский?
— Что — Крестовский? Такая его доля чародейская, знал, на что шел. Да, чуть не забыла. Григорий Ильич ото сна воспрянет…
— Зачем, — перебила я Фараонию, — некроманту именно Семен понадобился? На чем уверенность, что хтонь его на расстояние перехлеста приблизит, основывалась?
— Крестовского призвала сила земли, та же, что и Блохина. Судя по твоему рассказу, из Семена сосуд для сущности может даже лучше получиться. Потому что живое тело всяко вкуснее дохлого. — Квашнина задумчиво пожевала губами. — Граф Теодор… Конечно! Помнишь усадьбу, возле которой тело пристава обнаружили?
— Усадьба генерала Попова, — приподняла я брови.
— А звали его как раз Теодор. Теодор Васильевич Попов! Стой, куда побежала?
— Коляску одолжите? — обернулась я с порога.
— Погоди! — Фараония со скрипом поднялась. — Одну не пущу, вместе поедем.
Именно этого предложения от Елизаветы Афанасьевны я и ожидала. Директриса призвала колокольчиком лакея, велела запрягать, распахнула дверцу смежной гардеробной комнатенки, где вперемешку с одеждой лежали на полках и подставках разнообразные предметы чародейского мастерства.
— Я тебя, Гелюшка, прекрасно понимаю, — говорила Квашнина, надевая богатую горностаевую шубу, — сама молодая была, что такое любовь девичья, прекрасно помню.
— Не из любви ерепенюсь, — возразила я, переминаясь на пороге, — то есть не только из-за нее. За правду я и за справедливость.
— Еще службу свою сыскарскую сюда приплети!
— С ней что не так?
— Да то, девчонка, что ты своими действиями прямые приказы начальства не исполняешь. Тебе Крестовский что велел? А ты?
— Я, Елизавета Афанасьевна, как раз служебному протоколу следую, в отличие от его превосходительства. Это он статусом своим пренебрег, чтоб дорогих людей защитить.
Мы уже шли быстрым шагом по пустынному коридору, Фараония из-за роста своего высоченного меня опережала. Обернувшись через плечо, она с издевкой спросила:
— То есть Семен Аристархович тебя любит?
— Нет! — Догнав женщину, я взяла ее под руку. — Нет, любить можно только равных, а я, к сожалению, ему не ровня, так, барышня забавная из простушек, чуть полезнее собаки-ищейки. Семен Блохина покойного оберегает.
Коляска у директрисы была богатая, целый экипаж, запряженный четверкою вороных орлейцев. Чародейка сама взобралась на облучок править, я рядышком уселась. Щелкнул звонко кнут, застучали копыта, подпрыгнули ритмично рессоры. Эдак мы минут за сорок до места домчим.
— Ничего не понимаю, Гелюшка, — говорила Квашнина. — Не поспеваю умишком своим стариковским за твоими размышлениями.
Мимо нас проносились вывески лавочек, фонари, заколоченные ставни. Время было не особо позднее, к девяти приближалось, но город будто вымер. Тут даже не гнум догадается, что-то нехорошее грядет. Придерживаясь за каретную финтифлюшку, я привстала и поглядела назад. Геродот Христофорович следовал верхом в арьергарде.
— К Тузу ступайте, Зябликов! — прокричала я.
— Никак не возможно… госпожа моя строгая…
— Сядь, — велела Фараония, дернув меня за полу пальто, — упадешь еще. Ну едет и едет твой корнет.
— Он врун, Елизавета Афанасьевна, и соглядатай, самим барином ко мне приставленный.
— Отчего так решила?
— Вот вы скажите, человек, на которого навий артефакт надет, как далеко от своего хозяина удалиться может?
— До полуверсты, и то болезненно это.
— А Герочка вполне спокойно в больничке лечился, пока я убийство купца расследовала. Я специально на карте города линейкой мерила. Второе: подчиненный приказ хозяина как исполняет? То есть добуквенно, правда? А Зябликову госпожой меня величать я запретила, однако же вопит.
— Ну и зачем он при тебе, как думаешь?
— Это просто. Барин решил, что моя скромная персона ему для торга с Крестовским пригодится, он, видимо, тоже любовь между нами вообразил.
Читать бесплатно другие книги:
