Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна

— Барышни до рассвета разговаривали, — сообщил мне Андрон Ипатьевич, сидящий в столовой за завтраком и газетою, — теперь спят. Желаете кофе?

Я желала. Хрущ был трезв и собран. Пока я завтракала, он рассказал, что успел нанести визит в приказ, оставив там донос на барыню Бобруйскую, пожаловался, что конкретных никаких фактов сообщить в нем не смог. Это было нехорошо, но ожидаемо. Дело служивые не откроют, но, когда до суда дойдет, зарегистрированный в крыжовеньском приказе документ дополнит заключение медицинской комиссии. Адвокат азартно перебирал возможные варианты развития судебных заседаний. С приятным удивлением я отмечала профессионализм Андрона Ипатьевича, им продемонстрированный, и попивала кофе, ожидая прихода шефа. Время приближалось к одиннадцати, Семен явно задерживался.

— Вы разве не осведомлены? — удивился Хрущ, когда я спросила его, не видел ли он в приказе мое начальство. — Его превосходительство еще вчера отбыл. Погодите, я же забыл, служивые просили для вас конверт передать. Где же он…

— Отбыл? — Во рту стало противно, зов, отправленный Семену, остался без ответа, чародей либо скрывался, либо свой оберег снял. — Куда?

Адвокат с остервенением рылся в карманах.

— Мне не сказали, а я не спрашивал. Вот!

Конверт оказался обычным почтовым, без марки, надписанным: «Надворн. совета. Попович Е. Р. лично в руки». Почерк Крестовского. Надорвав конверт, я достала два свернутых листа бумаги. Оба они были чистыми, но немного отличались. Один был чуть более желтоватым, со следами старых сгибов, раньше он в квадратик сложен был, а не втрое, как для почтового конверта надобно. Едва заметная табачная крошка, прилипшая к уголку, убедила меня в том, что эта бумага из кисета Блохина.

— Что бы это значило? — Хрущ вытягивал шею, рассматривая послание.

Мои руки дрожали, а грудь сжалась от подступающей паники. Спокойно, Попович, соберись. Вдох, выдох, вдох, выдох.

Продышавшись, я хотела ответить адвокату, что сей же миг во всем разберемся, но не успела. Ливрейный лакей, появившийся в дверях, сообщил с неуместной торжественностью:

— Господин Зябликов с визитом к барышне Попович! Прикажете принять?

Герочка впорхнул в столовую весенней нарядною птичкой, проворковал комплиментик, приложился к ручке, облобызал полу шлафрока. Выглядел Геродот Христофорович расчудесно, а рабский свой ошейник поместил поверх галстука, подобрав последний в тон навского артефакта.

— Здоров, полностью здоров и готов к служению госпоже моей! Сундучок еще доставил, велите, ваше высокоблагородие, слугам багаж внести. Платьица все в порядке, мундирчик вычищен и отглажен, воротнички накрахмалены…

— Сядьте, не мельтешите, — перебила я Герочку и кивнула Хрущу: — Уединиться мне надобно, Андрон Ипатьевич, заодно переоденусь.

И, быстро собрав со стола бумаги, ушла к себе. Сундук уже ждал меня в спальне, но сейчас он интересовал меня мало. Упав на колени перед кроватью, я достала из сумочки чародейские очки. Они не пригодились. Туманная руническая вязь, оставленная Семеном на моем запястье, вспыхнула янтарным светом, осыпалась искрами на лежащее на постели письмо. Предполагая самое страшное, я смотрела, как чародейские светляки тускнеют, а под ними на бумаге проступают бисерные буковки.

«Прости, душа моя, — писал Семен Аристархович, — за невольный обман. Клятву я исполню, все тебе расскажу. Знаю, другого ты ожидала, разговора обстоятельного…»

Сморгнув набежавшие слезы, я поднялась с пола и села в кресло у туалетного столика, продолжая читать письмо.

«Я ошибся, Гелюшка, страшно ошибся, когда позволил тебе в уездный Крыжовень поехать, самому надобно было. Потому что не твоя это битва…»

Вот ведь болван какой! На ерунду чернила тратил. Не моя? Подробности где? Следующий абзац вовсе можно было пропустить за его неинформативностью. Отступи, отпусти, прости… Вот любопытно, Степан Блохин натворил дел, и теперь Семен должен был это исправить. Потому что друг, учитель и чародей. Блохин пытался в Крыжовене порядок навести, такой, каким он его понимал. Силенок ему для сбычи мечт недоставало, потому…

«Степка хотел новый источник найти, чтоб великим чародеем стать и ничем при этом не брезговал: ни навьими артефактами, ни колдовством темным. И в какой-то момент призвал с самой изнанки мирозданья некую сущность…»

Крестовский эту сущность никак не называл, но считал, что именно она Крыжовень колпаком непроницаемым для чародейства накрыла. Она могла высасывать чужую силу, могла использовать ее. Семен писал, что в городе, по его наблюдениям, все чародеи слабосильны и бессилия своего не замечают, потому что служат проводниками и живыми источниками той самой хтони. Блохин тоже не сразу понял, с чем связался, а когда догадался, было уже поздно.

«Сущность эта нематериальна, для овеществления в нашем мире ей нужен сосуд, вместилище, и Степка должен был этим сосудом стать…»

Озарение Блохина настигло уже на пороге смерти. Он понял, что, помри он на земле, неназываемая хтонь займет его тело, потому как чародейство его с хтоническим по природе схоже. Крестовский не такими именно словами писал, но суть была именно в этом. Блохин понял, испугался и сделал все, чтоб последний вздох подвешенным сделать. И будучи покойником, все одно боялся, Семена призвал, чтоб тот над его телом обряд изгнания и запечатывания совершил. То есть работу переложил на других. Ах, еще предусмотрительно завещал себя за оградкою кладбищенской закопать. Потому как на погосте земля хтони принадлежит. А я бы и сама про это догадалась, если бы осмотрела захоронения со вниманием.

Здесь я отвлеклась, вызывая в памяти прогулку с Семеном по городскому кладбищу. Вот Крестовский читает эпитафию, дату изучает. Обычная свежая могила, холмик едва снежком припорошен, а дата… три года назад…

«Единственный выход, Гелюшка, все свои силы на эту сущность направить, перехлест у нее магический вызвать и закуклить на веки вечные, запечатав. И я это совершить должен, хотя бы ценою своей жизни. Посему прощай, душа моя, не держи обиды и зла. Зорину скажи, пусть дела в приказе принимает, ему теперь начальствовать. Дня три, самое долгое, затаись, ничего не предпринимай, а после призыв ребятам отправь. Если расчет мой верен, к тому времени колпак над городом развеется. Пусть чародеи наши здесь все, как положено, зачистят…»

До конца письма оставалось совсем немного, а вопросов у меня не уменьшилось.

«Другой листок Марии Гавриловне передай, пусть у нее одним горем меньше будет. И приказываю, Геля, прошу, требую: ничего не делай, не пытайся меня разыскать, помочь ты все равно ничем не сможешь, только опасности подвергнешься».

И все! Только буквы С. К. в нижнем правом уголке, оборотная сторона без следов чернил. Мало того, пока я вертела листочек перед лицом, он начал тлеть, и через минуту осыпался на колени пеплом.

Экая ты, Крестовский, высокомерная скотина чардейская! Убью мерзавца! Собственноручно придушу.

Отряхнув подол шлафрока, я пружинно поднялась и подошла к сундуку. Отглаженный мундир, завернутый в папиросную бумагу, лежал поверх прочей одежды.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, одеваясь.

— Доброе… — молвила Нюта, переступая порог.

Подозреваю, вид мой в этот момент был страшен, потому что девушка запнулась, испуганно округлила глаза.

Кивнув, я посмотрела на Марию, которая вошла следом за сестрой, подхватила с постели сумочку, сунула в нее очки и протянула девушке блохинскую бумагу.

— Это, кажется, вам.

— Вы собираетесь покинуть нас? — пролепетала Нюта. И ахнула: — Маня, что это такое?

Чародейская клятва Марии Гавриловны была на ее правой руке. Как только она коснулась письма, на безымянном пальце проявилось скрытое ранее мороком массивное обручальное кольцо, золотой ободок без камня. Оно нестерпимо вспыхнуло. Девушка зажмурилась, из-под век на щеки хлынули слезы.

— Это, — проговорила она, протягивая руки с бумагой. — Это…

Синие казенные чернила, две официальные печати, столбик подписей.

— Брачное свидетельство, — сообщила я, опознав документ с полувзгляда. — Значит, Мария Гавриловна Блохина, ваш наследник, который в ближайшие месяцы на свет появится, клейма незаконнорожденного ребенка будет лишен.

— Маня мне все рассказала, — похвасталась Анна Гавриловна, целуя сестрицу в мокрые щеки, — и про венчание тайное, и про ночки сладкие.

— Степан добрый мужик был… — рыдала мужняя жена, то есть вдова Блохина.

— Как же вам все в тайне сохранить удалось?

— Да уж с трудом. — Мария выпила воды из поднесенного Нютой стакана, промокнула рукавом слезы. — Особенно когда думала, что Степушка с Нютой… Он говорил, верь мне, Маня, не отступлюсь, не предам… Подожди, говорил… А я… А он помер…

Анна тоже всхлипнула и разрыдалась с такой силой, что слезы брызнули во все стороны.

— Соболезную, — выдавила я без чувства, пережидая дамскую истерику.

Первой себя в руки взяла Мария Гавриловна.

— Славно, — сказала она, пряча на груди брачное свидетельство, — а то я уже собиралась Андрошу под венец приглашать, чтоб ребеночек в законном браке появился. Ему-то все равно, какую жену не любить. Теперь уже не нужно. Вдовой заживу, наследника воспитаю, Нютку замуж выдам.

— Вот это не к спеху! — хихикнула сестра.

— Барышни… — начала было я.

— Простите, Евангелина Романовна, мы вас задерживаем. — Маня посторонилась, освобождая проход к двери.

— Не о том речь. — Я уселась в кресло и кивнула, предлагая девушкам последовать моему примеру: — Помощь мне нужна.

— Какая именно? Все сделаем.

О болване одном, который решил жизнь свою на победу разменять, я рассказывать им не стала. Спросила о Степане Фомиче покойном, о делах, которыми он в Крыжовене занимался. Разумеется, Нюта знала меньше чем ничего, вся надежда была на Маню. Но и она особо не порадовала. Встречались они со Степаном вовсе не по три раза в неделю, что можно было предположить, помня распорядок визитов его в бордель. А в жовтне, когда против пристава колдовство через плетеные куколки началось, так и вовсе нечасто. Куда Блохин отправлялся, делая вид, что с веселыми девицами куролесит, девушки не знали.

— Степан скрытный был, — покачала головой Мария Гавриловна, — словечка лишнего не скажет. Опасался, что я батюшке случайно проговорюсь.

— А отчего он на тайный брак решился, до Пасхи не подождал?

— Боялся, что вот-вот все расстроится. У них дело какое-то было с папенькой.

— Торговое дело?

— Чиновникам это запрещено, я знаю, — смутилась Маша, — но да, что-то прибыльное и не вполне законное. Из-за незаконности этой батюшка Степана облапошивал. Степка про то прознал, они поскандалили.

— И Блохин вас под венец потащил?

— Я не упиралась нисколько. Любила я его, он один нужен мне был, а вовсе не батины деньжищи. Только… — Маня жалобно улыбнулась. — Степке нужно было все: и деньги, что со мною получит, и победа над батей и… власть безграничная.

Признание было ей неприятно, но девушка говорила с рассудочной жестокостью.

— Велел бы за ним идти, я бы ни мгновения не раздумывала и ни о чем бы не жалела. Но он сказал, жди, папеньке твоему недолго царствовать осталось, родню твою не обижу, да и его не трону, если отступится.

Слушая этот рассказ, я думала, что для Марии, не погибни ее тайный супруг, все могло обернуться вполне ужасным образом, вместо тирана-папеньки она получила бы точно такого же мужа, жадного до денег и власти, беспринципного и жестокого.

— Понятно, — протянула я с шефовой интонацией. — А барин, про которого в городе говорят, что он всем заправляет, это ведь не покойный господин Бобруйский?

— Разумеется, он.

Нюта, почти не принимавшая участия в разговоре, сказала:

— Хотя ежели поразмыслить… ежели предположить, что какой-нибудь другой барин у нас есть… — Она задумчиво примолкла.

— Кто? — спросила я отрывисто. — Кого еще так называют?

— Ах нет, простите, это форменные глупости в голову лезут, фантазии.

— Поделитесь, умоляю, мне любой обрывочек пригодиться может.

Девушка вздохнула:

— Нинель Феофановна, которую я маменькой называть вовсе не желаю, время от времени величием бредила. Она же меня убеждала, что Бобруйский мне не отец вовсе, что от аристократа я происхожу.

— Теодор, — фыркнула Маня. — Граф Теодор, воображаемый страстный любовник.

— Фамилия его известна?

— Да куда там! Теодор, и глазами вверх ведет, будто в умилении. — Мария Гавриловна закатила глаза.

— Ваше сиятельство… — Нюта повторила сестрину пантомиму.

«Всего лишь граф? В фантазиях Бобруйская была неожиданно скромна. Почему не князь, по крайней мере?» — сркастично подумала я. Затем поднялась из кресла, поблагодарила барышень за беседу и попрощалась.

— На службу мне пора, из приказа пришлю кого-нибудь за сундуком.

— Не утруждайтесь, Евангелина Романовна, — предложила Мария. — Лучше у нас поживите, пока дела вас в Крыжовене удерживают.

Анна Гавриловна сестру поддержала, я сызнова поблагодарила хозяек и, не мешкая, отправилась в приказ.

Ну как не мешкая… Геродот Христофорович Зябликов еще увязался со своею пролеткой и страстными вздохами. Первое меня порадовало, второе пришлось пресекать. Стукнув сумочкой по загребущим рукам отставного корнета, я пригрозила:

— Дудку навью поломаю — немедленно помрешь!

— Как можно, госпожа моя?

— Не сметь меня так называть, особенно при посторонних.

— Не буду. А как?

— Ваше высокоблагородие. И трогать меня прекратить, на колени не бухаться, с лобзаниями не лезть, молчать, пока не спрошу.

Монотонно перечисляя все «не», я подумала, что в крайнем случае можно будет Зябликову ногу сломать и отправить на излечение, чтоб не мешался, потому что если лечиться, то он от меня и подальше отойти может, а здоровому ему разлука, по его же словам, болезненна. И даже прикинула, какую именно конечность и каким образом калечить.

Герочка кивал послушно и теребил змейку-подвеску.

— Ожидать в коляске, — велела я, спрыгивая у приказного крыльца. — Жаловаться на меня публике не сметь!

И, развернувшись на каблуках, уперлась любом в шинельную грудь постового.

— Не велено, — сказал служивый.

— Ты меня не признал? — распахнув шубку, я показала мундир. — Попович я.

— Пускать не велено.

— Кем не велено?

— Начальством.

Прохожие начали уже кучковаться, превращаясь в зевак, поэтому подсекать ножищи в казенных сапогах я передумала, спросила елейно:

— Каким именно начальством, мил-человек? Имя. Отчество. Фамилия. Звание?

— Не могу знать! Евангелину Романовну Попович из чародейского приказа Мокошь-града, надворную советницу, на порог присутствия пускать не велено, попытки ее проникнуть в упомянутое присутствие всячески пресекать.

Публика моему унижению радовалась.

— Эк рыжую ведьму окоротили, не все ей командовать!

— У ей револьвер имеется, у советницы энтой, сейчас выймет да палить примется…

— Экая ситуевина, никаких фильм не нужно, все туточки и задаром…

— Красненькую ставлю, что барышня полкана уделает!

— Не, не сдюжит…

Сделав шаг назад от возвышающегося надо мной постового, я заорала:

— Давилов! Выходи, шкура ты трусливая! Старунов! Оба сюда, дубины вы стоеросовые!

Шторка в окне второго этажа, там, где находился кабинет пристава, немного отодвинулась, но на крыльцо никто не вышел. Зато из арочного входа показалась целая процессия. Младшие чины, городовые и прочие двинулись к стоящей неподалеку приказной пролетке, четверо несли на носилках укрытого по подбородок верблюжьим одеялом Григория Ильича Волкова, пятый, Федор Степанов, держал в руках пухлый дорожный саквояж и трость.

Бросившись к последнему, я ухватила его за рукав и требовательно спросила:

— Что происходит?

— Велено господина пристава к вам доставить в бобруйский дом на Гильдейской улице.

— Кем велено?

— Начальством.

Бросив злобный взгляд на кабинетную шторку, я пробормотала:

— Крыса ты, Федька, предатель.

Мужик молча виновато потупился.

— Все вы крысы, Семена Аристарховича на смерть отправили, теперь воображаете, что вам все с рук сойдет. Отвечай, скотина, кто ваш барин и где обитает?

В ажитации я наскакивала на Степанова и толкала его в грудь, он отступал, не делая попыток защититься. Наконец пробасил примирительно:

— Охолоньте, вашбродь, не бабьего ума дело, без вас все порешали. Берите жениха своего, пару деньков обождите под его защитою, а там…

— Какая еще защита?

— Да известно какая, чародей сказал, вас обручальный перстень сбережет, ежели упыри… — Федор замолчал, вздрогнув, будто от удара, и заключил невпопад: — Совет вам да любовь с господином Волковым и детишек побольше.

— Это тебе тоже чародей сказал?

— Нет, это я от себя.

После самодовольного этого сообщения Федор кивнул и побрел к пролетке, где уже полулежал закутанный в одеяло Григорий Ильич.

Женихом я решила пренебречь, довольно балагана. Могла бы перстень его с руки сорвать — немедленно бы это сделала, да еще бы в площадную грязь втоптала. Но пришлось просто стоять и смотреть, как крыса-Степанов берет поводья, прочие служивые уносят пустые носилки и коляска неторопливо едет через площадь в направлении Гильдейской.

Перфектно! Ты, Гелюшка, ничего совершать не смей, а чтоб наверняка, я тебе таких палок в колеса повставляю, что и не сможешь.

Что делать? Что?!

Выругавшись вслух по-гнумьи и облегчения не испытав, я привлекла вокабуляр обитателей самого общественного дна, чем вызвала восторг зевак. Обведя толпу злобным взглядом, я закричала:

— Весело вам, иродам? Поганый вы народ, все до единого. Гнилые люди. Над вами тут упыри начальствуют, а вы и рады шеи под ярмо подставлять!

Расхристанная рыжая девица, под шубой которой чернел бесполезный чиновничий мундир, страха ни в ком не вызывала. Да и не хотела я их страха, орала просто, чтоб злоба наружу вышла, чтоб не болело так в груди.

Какие-то пацаны неподалеку уже начинали лепить снежки, зачерпывая мокрый снег руками из стаявшего грязного сугроба. Как только в меня полетит первый снежок, толпу будет не остановить, меня забросают всем, что под руку подвернется. Нарядный господинчик из публики широко улыбнулся, блеснув золотой фиксой, сказал спутнику:

— Экая амазонка, об такую даже барин клыки мог бы обломать! — Я без труда прочла фразу по губам, вздрогнув при слове «барин». — Ты, Косой, присмотри, куда барышня отправится, познакомиться…

Дальше разбирать не стала, чтоб действительно под обстрел снежками не попасть, отвернулась и прошествовала к пролетке с послушным Герочкой. Ушла в последний момент, промедли хоть немного, хлебнула бы еще больше позора. Хотя куда уже больше…

— С базарной площади правь, — велела я Зябликову, — не спеши, медленно поезжай. Направо останови у первой же попавшейся ресторации.

Геродот Христофорович пучил глаза, демонстрируя желание разверзнуть уста вопросами, но исполнял приказания молча.

Золотозубый сказал «барин», сказал «познакомиться». Он явно из фартовых. Его шестерка сейчас меня пасет, смотрит, куда я отправилась. Я отправлюсь в ресторан, сяду за столик и буду ждать приятного знакомства. Если от коллег помощи не получить, я буду искать ее в другом месте и у других людей. Это первое. Второе: Семен не собирался сдаваться без боя, не такой он мужик. Значит…

Предупредительный халдей провел нас с Герочкой к столику, я выбрала ближайший к витринному окну, чтоб с улицы меня было видно, принял заказ, я тыкала наобум в золоченое меню. Официант удалился, пыхтение отставного корнета мешало сосредоточиться, я бросила отрывисто:

— Чего еще?

— Ваше высокоблагородие, — зашептал Геродот с преувеличенным почтением, — это правда, что наш жених Григорий Ильич с аглицкими чародеями на короткой ноге?

— А если и правда?

— Это ведь великолепно, гос… то есть ваше высокоблагородие, тогда нам с вами ровным счетом ничего не грозит, барин… — Зябликов ойкнул, прислушался к себе и продолжал увереннее: — Вы уж будьте так добры, когда отпускать меня будете, записочку отпускную черкните, что претензий не имеете и оттиск перстня поставьте, чтоб я барину показал.

— А он бритских чародеев уважает? — спросила я светским рассеянным тоном, мысленно сделав сыскарскую стойку.

— Именно что уважает, не боится, нет, нисколечко, но почтение имеет.

— Любопытно, — равнодушно бросила я, складывая на столе перед собою салфетку с таким расчетом, чтоб перстень был виден собеседнику. — Как там они прозываются?

— Орден Мерлина.

— Да, кажется, так. В честь великого аглицкого чародея. Чем он там знаменит? Ах, кажется, змей всех на острове извел и хтонь какую-то до купы.

Зябликов кивал, я предположила:

— На вашу крыжовеньскую сущность похожую?

Герочка кивнул, ойкнул, захрипел, схвативши себя за горло, изо рта потекла дорожка розовой слюны. Передав ему салфетку, я велела:

— Пересядьте за другой столик.

В залу входил давешний золотозубый фартовый. Зябликов, уже было привставший, чтоб исполнить приказ, отнял от лица салфетку:

— Какие люди и без охраны! Туз! Наше вам почтение.

— Брысь, шавка. — Блеснула фикса, и на меня уставились невероятные серые глаза оттенка неба перед грозою. — Позвольте отрекомендоваться, Евангелина Романовна.

Не расхохоталась я чудом, сдержалась, наступив себе на ногу другой ногой, изо всех сил вдавив каблук. Фартового звали мистер Ас, Джек Ас. Хорошо еще без отчества, потому что эдакого надругательства над отечественными прозваниями я бы точно не перенесла. Ас по-бритски значило «туз», а Джек, скорее всего, при крещении звучало как Яков.

Яшка Туз был русоволос, круглолиц, обладал среднепривычным берендийским носом с чуть вздернутым кончиком, сломанными в драках ушами и в довесок к золотой нарядной фиксе — парочкой железных зубов в менее заметных снаружи местах, ростом в два аршина с половиною, то есть чуть выше среднего. Одетый с провинциальным шиком, мистер Ас демонстрировал окружающим столь непомерный апломб, такое непрошибаемое высокомерие, что мог на первый взгляд показаться безобидным шутом. Шутом он не был. В глазах видна была расчетливая хитрость и звериное равнодушие. Именно эти качества позволили ему стать королем местного преступного сообщества, и они помогали ему на шатком этом троне удержаться.

— Господин Волков, — проговорила я, жестом приглашая Туза сесть напротив, — был счастлив встретить в вашем лице англомана.

— Старина Грегори…

Развалившись на стуле, фартовый сперва погнал прочь халдея с подносами, после, дождавшись другого, изменил заказ, велел принести «ту самую бутыль», оказавшуюся не привычно круглой, а квадратной. Янтарное ее содержимое, похожее с виду на коньяк, но пахнущее вовсе сивухой, полагалось пить из стаканов, набросав туда льда. Повосторгавшись и чокнувшись за здоровье своего спящего жениха, стакан я отставила, не пригубив. Мистер Ас расспрашивал о Волкове, но без интереса, будто прощупывая почву, удовлетворялся общими ответами. Я, в свою очередь, спросила о здоровье знакомого мне по стычке в сиротской богадельне господина Обуха. Туз предложил выпить не чокаясь, за помин души. Не донеся до рта стакан, я поинтересовалась о судьбе похищенных из дома директрисы Чиковой драгоценностей. Мне предложили оставить поиск жемчужного гарнитура полиции и напомнили, что я в Крыжовене отнюдь не в служебном качестве пребываю. На что я опечалилась, подумав, что с огромным удовольствием арестовала бы этого Яшку, вздохнула и сказала:

— Надеюсь, Грегори разыщет все украденное.

— Да сдались вам эти побрякушки, Евангелина Романовна! Вашу красоту смарагды оттенять должны, то есть изумруды. Желаете подарок?

— Не желаю. Лучше расскажите мне, какие драгоценности ваш барин предпочитает.

В дымных серых глазах блеснули смешинки.

— Надо мной бар нет.

— А кто есть? — спросила я быстро.

Туз ответил веско и спокойно:

— Один только Господь, перед которым я за свои грехи отвечу.

Торжественную паузу, воцарившуюся после этих слов, нарушать не хотелось. Мы с собеседником смотрели друг другу в глаза, не мигая. Фартовый первый отвел взгляд, сказал шутливо:

— Про барина вам лучше Герочку своего расспросить.

— Да помрет он, до сути даже не дойдя, — махнула я рукой. — Шестерка, что с него взять.

— А попробуем? Только придется головешку его набриолиненную после отрезать. Вы крови боитесь?

— Ни в малейшей степени, — ответила я честно, не уточняя, что крови-то нет, не боюсь, а вот покойников боюсь до тошноты и обмороков. — Голову сечь обязательно?

— Обычай у нас в Крыжовене такой, не древний, а вполне новый, чтоб покойники после не поднимались.

— Так барин ваш… некромант?

Туз кивнул и откинулся на стуле, позволяя халдеям расставить перед нами блюда со снедью. Еда меня не интересовала, я едва дождалась, чтоб официанты отошли.

— И давно он шалит? С какого времени заметен?

— Дайте подумать… — Яшка полюбовался жиденьким супом в своей тарелке. — С год примерно упыри по Крыжовеню принялись шастать, но и раньше звоночки были всякие.

Он зачерпнул ложкой, снял пробу, мечтательно прикрыл глаза.

— И вы ничего не предпринимали?

— Мы — это кто?

— Да кто угодно. Люди, обыватели.

— У нас, Евангелина Романовна, каждый за себя. Кому удалось упыря обезглавить, тот молодец, а не сдюжил, отправляйся упырье войско пополнять.

— А приказные?

— Они, что ли, не люди?

— Они законом на защиту подданного имперского населения поставлены. Пристав Блохин что говорил?

— В личной беседе? — продолжал куражиться Туз. — Что-то не припомню даже.

— Разумеется, — хлопнула я ладонью об стол, — у вас другие темы со Степкой были для разговоров.

Фартовый застыл, приоткрыв рот. Наконец сказал:

— Ваша горячность, Евангелина Романовна, вовсе удивительна. Пошутил я. Не знаком был со Степаном Фомичом.

— Меня ваши делишки с покойным приставом занимают мало, сейчас мало. Предположу… Хотя нет, даже предполагать не буду, чем вы втроем с Бобруйским промышляли. Мне нужна информация, мистер Ас. Кто такой барин? Где его найти? Кто ему служит?

— Купца еще приплели, — вполне натурально удивился фартовый. — А на вопросы отвечу так, на первых два — не знаю, а на последний — кто угодно из живых и все из мертвых, кому родня не озаботилась головы прежде погребения отсечь. Бобруйский! Может, он со мною дела вел, только я не с ним, с Сергунькой Чиковым договаривался. Но это пока он жив был, а как помер, я сразу Степану Фомичу сказал, что ничего общего с упырями…

— Погоди, Яков, — перебила я фартового, не заметив, что перешла с ним на «ты» и ухватив его за руку. — Чикова совсем недавно застрелили.

— А до этого он вешался, в травне еще, и топился, и от опия помирал. И всякий раз… — Он перегнулся через стол, не замечая, что окунает кончик шелкового галстука в суп, стиснул с силою мои пальцы. — Чую я покойников, Геля, как зверь кровь чую. Ходят среди нас, людьми притворяются, только гнилые внутри.

Я посмотрела на сидящего за соседним столиком Зябликова, тот без аппетита ковырялся в тарелке, любуясь настенным натюрмортом. Проследив мой взгляд, Туз хрипло хохотнул:

— Герочка живехонек, от него только страхом пахнет. Боится болезный, что его, такого раскрасавчика, мимо воли обратят.

— Он сам на себя навский артефакт подчинения нацепил, — пожаловалась я, — таскается вот теперь, никак не отстанет. Я уж собиралась его калечить, чтоб в больничке полежал.

— Очень на него похоже. — Галстук свой фартовый из супа вынул, а руку мою отпускать и не думал, перебирал интимно пальцы, поигрывал перстнем. — Хочешь, я эту змейку с него сниму? Поглядим, куда наш пострел метнется прятаться.

— Ты можешь? — Выразить крайнюю степень удивления можно было, лишь всплеснув руками, для этого мне понадобились обе конечности.

— Я на этих цацках навьих собаку съел. Думаешь, чем мы с Блохиным промышляли? Всего-то и надо нужную мелодию наиграть. Доставай дудку, сейчас мы фраерка освобождать будем.

— Не время, — остановила я фартового. — Зябликов мне еще пригодиться может, он единственный, про кого мы точно знаем, что он барину служит, он нас в логово отведет.