Искушение Вульф Трейси
– О каком подслушивании может идти речь, если твои мысли просто-напросто кричат на всю округу, как зазывалы на карнавале? Так что их трудно не услышать. И меня от этого тошнит.
– Знаешь, что? Ты ведешь себя как козел, и мне непонятно почему. Что, вчера ты израсходовал всю норму любезности на этот месяц?
– Может, ты хочешь сказать – на этот год? – спрашивает он с гадкой ухмылкой.
– Скорее уж на десять лет. – Я встаю и подхожу к столу у двери, чтобы взять мой горячий шоколад – и какую-нибудь книгу. Потому что мне совсем не улыбается провести следующие несколько минут, слушая нытье Хадсона.
– Поищи в противоположной части комнаты. По-моему, там есть сборник сказок – ведь ты все равно потчуешь себя всякой брехней.
– О боже! – Я резко поворачиваюсь к нему, сжав кулаки. – Да что с тобой? Ты ведешь себя как последний говнюк!
Поначалу мне кажется, что он ответит мне – видно, что он много чего хочет сказать, когда придвигается ближе, – но он просто буравит меня взглядом горящих глаз, стиснув зубы.
Проходят томительные секунды, напряжение между нами растет, но, когда я уже готова психануть или заорать на него – или сделать и то и другое, – из спальни выходит Джексон с черной курткой в руках.
– Я не знал, взяла ли ты верхнюю одежду, – говорит он, протягивая ее мне. – Стадион отапливается, но до него надо идти несколько минут.
Хадсон отворачивается, бормоча непристойности, и какая-то часть меня хочет схватить его за руку и потребовать, чтобы мы закончили этот непонятный разговор.
Но Джексон ждет меня, такой классный и такой чертовски сексуальный в своих черных облегающих спортивных штанах и черной компрессионной футболке, которая обтягивает каждый его мускул. А их у него много.
– Я взяла куртку, – говорю я ему, показав кивком на спинку дивана, где оставила куртку, придя сюда. – Но спасибо.
– Не за что. – Он улыбается и, взяв пустой рюкзак, складывает в него бутылки с водой – затем открывает деревянную дверцу в нижней части одного из книжных шкафов, достает коробку моих любимых батончиков мюсли и кладет пару батончиков в тот же рюкзак.
– Где ты их взял? – спрашиваю я, немного удивленная и очень тронутая.
– Я заказал их, когда мы сошлись, на тот случай, если ты проголодаешься, когда мы будем у меня. Они прибыли, когда ты… – Он неопределенно машет рукой, как бы говоря обо всем, что произошло. – И я спрятал их, чтобы они были под рукой, когда ты вернешься – и вот ты здесь.
– И вот я здесь, – повторяю я, млея от мысли о том, что он заботится обо мне, даже когда я об этом не знаю. – Спасибо, – снова говорю я.
Джексон закатывает глаза.
– Перестань меня благодарить, – говорит он мне, застегивая рюкзак на молнию прежде, чем взять с дивана мою куртку и помочь мне надеть ее. – Все это пустяки.
– Никакие это не пустяки. – Я хватаю его за руку, когда он поворачивается к двери. – Это очень важно, и я тебе благодарна.
Он чуть заметно поводит плечом, но я вижу, что ему понравились мои слова. Однако, глядя на его лицо в утреннем свете, я понимаю, что утомление, которое я заметила, объясняется не только тем, что он еще сонный. Он чувствует себя как выжатый лимон, хотя и не хочет об этом говорить. По открытым книгам, разложенным на столе, видно, что он поздно лег спать, ища информацию о Неубиваемом Звере. Мы уже знаем, что тот обитает на волшебном острове в Арктике, но Джексон хотел узнать о нем побольше, чтобы мы смогли подготовиться лучше. Надо думать, он также хотел выяснить, есть ли у этого чудища слабые места.
Я чувствую стеснение в груди. Я знаю, его гложет страх перед тем, что может натворить Хадсон, если мы вернем его обратно, не отобрав у него предварительно магическую силу.
– Ты готова? – спрашивает он, сделав шаг назад. – Уже почти девять.
– Почти готова, – отвечаю я, обвив руками его талию, и ищу нить наших уз сопряжения, распознать ее легко после того, как вчера я увидела внутри себя все эти нити.
– Что ты делаешь? – спрашивает он.
Вместо ответа я берусь за черно-зеленую нить нашего сопряжения и направляю по ней энергию прямо в него.
– Перестань! – Джексон отстраняется. – Ты не обязана это делать.
– Я ничего не обязана делать, – отвечаю я. – Но делаю. – Теперь, когда я держу в руке нить уз нашего сопряжения, уже неважно, касаюсь я Джексона или нет. И я не отпускаю ее, пока не вижу, что к Джексону вернулись силы.
– Что ты делаешь? – спрашивает Хадсон. – Ты не можешь просто взять и отдать ему всю свою энергию. Что же ты будешь делать, когда она понадобится тебе самой?
Я улыбаюсь Джексону, но отвечаю им обоим:
– Я могу делать все, чего хочу – а я хочу заботиться о Джексоне.
– Возможно, ты изменишь свое мнение, когда сегодня тебе зададут жару на стадионе.
У меня перехватывает дыхание. Я знала, что он нанесет мне ответный удар, но все равно удивляюсь, почувствовав этот удар, направленный в мою грудь. Это напоминает мне о том, что, общаясь с Хадсоном, я начала ослаблять свою защиту, поверила, будто он и вправду считает, что я сильнее, чем полагают все остальные. И почему-то – не знаю почему, – обнаружив, что это не так, я чувствую такую печаль…
К тому же он совершенно неправ. У нас есть план, и теперь, когда я умею переходить в ипостась горгульи, я знаю что мы сможем его осуществить.
Мы выиграем турнир Лударес и получим кровяной камень.
Добудем драконью кость с Кладбища Драконов.
И да, не факт, что нам удастся добыть сердечный камень Неубиваемого Зверя, но Джексон уверен, что мы сумеем это сделать.
Раздобыв все это, мы сможем выдворить Хадсона из моей головы раз и навсегда – и он больше никому не причинит вред. Джексон наконец сможет выспаться, и, возможно, у нас получится нормально закончить выпускной класс.
Впервые с тех пор, как я узнала, что в моей голове застрял Хадсон, мое лицо расплывается в улыбке. У нас есть план. Выиграть турнир. Добыть кость. Убить зверя. Как любит говорить Мэйси, это проще простого. Нам это под силу.
Мы с Джексоном выходим из башни, держась за руки, и мое поднявшееся настроение лишь чуть-чуть портится, когда я, кажется, слышу, как Хадсон бормочет:
– Мы все обречены.
Глава 59. Два вампира в одной берлоге не уживутся
Мы с Джексоном добираемся до стадиона первыми. Поскольку на мне надето четыре слоя одежды, он заставляет меня снять верхние два – что мне совсем не нравится, поскольку я никак не могу согреться после того, как мы прошли через лес, но он говорит, что иначе я начну потеть, а это сделает обратный путь в тысячу раз тяжелее.
Нет, температура тут не так уж и ужасна – во всяком случае, по меркам Аляски, – но что-то подсказывает мне, что здесь я буду мерзнуть и в середине июля.
– Ну, так над чем мы будем работать сегодня? – спрашиваю я, сняв куртку, худи и лыжные штаны. От того факта, что на мне по-прежнему надеты флисовые штаны, лосины, топик и термофуфайка, у меня голова идет кругом – и я уверена, что так будет всегда. Действительно, можно вывезти девушку из Сан-Диего, но вывести Сан-Диего из девушки – никогда…
– Думаю, сегодня мы посмотрим, что ты можешь делать, – говорит Джексон. – А Флинт хочет, чтобы мы сообща обговорили нашу игровую стратегию.
– Да, он относится к этому серьезно, – замечаю я, начав разминаться. – Неудивительно, ведь на тренировки у нас остается всего два дня, а ставки в игре так высоки.
– О, думаю, у него есть масса причин для того, чтобы желать победить, – говорит мне Джексон, глядя на меня с видом, понять смысл которого я не могу. – К тому же думаю, ты не понимаешь, какую важную роль играет здесь турнир Лударес. Из-за него вся школа с нетерпением ждет марта, а победители могут потом с полным правом хвастаться своим успехом до конца учебного года. Надо также иметь в виду, что в прошлом году команда Флинта заняла второе место – наверняка в этом году он постарается добиться победы.
Я нагибаюсь, касаюсь ладонями земли и вытягиваю ноги.
– И хорошо, ведь только так мы сможем добыть кровяной камень.
Джексон согласно хмыкает, но, глядя на него снизу, я вижу в его глазах блеск, говорящий о том, что сейчас, когда я нагнулась, он смотрит на мой зад.
– Перестань, ведь сейчас мы должны говорить о состязании, – говорю я и расставляю ноги, чтобы с помощью наклонов в стороны размять косые мышцы.
– Джексон! – К моим щекам приливает жар, но мне приятно, что он получает такое же удовольствие, глядя на меня, как и я, глядя на него, – ведь я наслаждалась его видом с тех самых пор, как утром увидела в этой облегающей футболке.
– Извини, – говорит он, подойдя и потерев рукой мою спину. – Просто иногда я особенно остро осознаю, как мне повезло, что у меня есть ты.
От его откровенности у меня начинают дрожать колени. Но я выпрямляюсь, не желая дать ему заметить свое волнение – во всяком случае, до тех пор, пока он не наклоняется и не целует меня в обе щеки.
– Ты прекрасна, Грейс, и внутри и снаружи. И я так рад, что ты нашла меня.
Теперь мне уже не скрыть своих чувств.
– Я тоже очень рада, что нашла тебя, – говорю я, обхватив руками его талию и прижав его к себе. – И что не обращала внимания на твои призывы убраться из Кэтмира.
– Не знаю, о чем я тогда думал.
– Я тоже не знаю. – Я целую его в ключицу и отстраняюсь. – Но, с другой стороны, возможно, ты в чем-то был прав. Ведь сначала была эта история с Лией, а теперь – с Хадсоном… Я рада, что не знала, что со мной будет, так как, знай я это заранее, я бы бежала отсюда со всех ног. И тогда я бы упустила тебя. И не было бы нас. Но теперь, по прошествии времени, твое предостережение кажется мне куда более оправданным и понятным.
Я ожидаю, что он посмеется вместе со мной, но он не смеется. Вместо этого у него делается страдальческий вид, которого я терпеть не могу и который говорит, что он терзает себя из-за того, над чем он совершенно не властен.
Может, попробовать поднять ему настроение, сделать то, что я делаю обычно, когда пытаюсь образумить его? Но теперь я уже успела убедиться, что это действует на него далеко не всегда. Так что вместо того, чтобы сесть и поговорить по душам, я делаю то единственное, что приходит мне в голову.
Я отстраняюсь и говорю:
– Поймай меня, если сможешь.
Он недоуменно поднимает бровь.
– Что ты сейчас сказала?
Я делаю несколько больших шагов назад.
– Я сказала – поймай меня, если сможешь.
– Ты же понимаешь, что я вампир, да? – Теперь поднялись уже обе его брови. – Я хочу сказать, что мне ничего не стоит… – Он мигом переносится ко мне. – Поймать тебя.
Он пытается обнять меня, но я отталкиваю его.
– Нет, не так.
– Ты хочешь сказать, что есть и другой путь?
Я многозначительно шевелю бровями, глядя на него, и делаю еще несколько шагов назад.
– Всегда есть другой путь.
– Что ж, хорошо. Я укушу…
– Нет, я не дам тебе этого сделать. – И я делаю то, чему меня вчера в прачечной научил Хадсон. Я заглядываю внутрь себя, вижу разноцветные нити и беру в руку ярко-платиновую. Внезапно на меня наваливается странная тяжесть.
– Грейс, с тобой все в порядке… – Джексон осекается, и его глаза потрясенно округляются, когда я прямо перед ним начинаю превращаться в камень. Но, в отличие от того раза в коридоре, я не дожидаюсь своего превращения в статую, а останавливаюсь раньше.
И у меня получается! Как и вчера вечером, я становлюсь горгульей, но при этом по-прежнему могу двигаться, могу ходить. Я остаюсь той же самой Грейс, только в обличье горгульи.
– О боже! – Джексон подходит ближе. – Ничего себе.
– Классно, да? – Я протягиваю ему руку, чтобы он пощупал ее. – То есть если не считать рогов. – Я смущенно провожу рукой по одному из них.
– А мне нравятся эти рога. – Джексон ухмыляется. – Они придают тебе изюминку.
– Ага, щас. Та-аакую изюминку.
– Я серьезно. Они выглядят отлично. Ты выглядишь отлично.
– В самом деле? – Мне тошно оттого, что я чувствую себя беззащитной, когда задаю этот вопрос, тошно оттого, что мне нужно знать, что Джексон любит также и эту мою ипостась. И я куда лучше понимаю теперь, что чувствовал Джексон, когда ожидал моей реакции на весть о том, что он вампир.
– В самом деле, – отвечает он, водя пальцем по тыльной стороне моей ладони от запястья до кончиков пальцев.
– Ты тренировалась, чтобы научиться превращаться в горгулью? – спрашивает он, когда мы проходим немного дальше. – Это получилось у тебя так легко.
– Вчера вечером Хадсон помог мне…
Я осекаюсь, когда у Джексона делается совершенно каменное лицо.
– Хадсон помог тебе? – переспрашивает он.
– Да, всего несколько минут, когда я занималась стиркой. – Меня вдруг охватывает желание сказать это как можно скорее. – Сущие пустяки. Я нервничала из-за нашей сегодняшней тренировки, вот он и объяснил мне, как это делают те, кто меняет обличья. Оказывается, с горгульями это работает так же.
– Погоди. Значит, ты нервничала по поводу прихода сюда для встречи со всеми остальными? – Джексон стискивает зубы, и в глазах его я вижу сожаление и отвращение к себе. – Почему ты не сказала об этом мне? Я бы пришел сюда вместе с тобой до встречи и работал с тобой столько, сколько бы ты захотела. Или сказал бы им, что мы не можем прийти. Я бы никогда не стал принуждать тебя к тому, от чего тебе не по себе.
– Я это знаю. Просто… – Я пожимаю плечами, не зная, что хочу сказать.
– Просто что?
– Я чувствовала себя очень неловко, понятно? Все здесь ведут себя так, словно быть сверхъестественным существом – проще простого, и мне унизительно признавать, как я психовала, узнав, что тогда, в коридоре, я превратилась в горгулью. И я не хотела при всех сесть в лужу.
– Во-первых, тебе не из-за чего чувствовать себя неловко. Большинство наших нервничают, когда учатся пользоваться своими способностями, своей магической силой. Это совершенно нормально, и я бы тебе это сказал, если бы ты меня спросила. А во-вторых, выходит, тебе унизительно признаться в этом мне, но не Хадсону? Ты что, издеваешься?
– Перестань, Джексон, я не это имела в виду. Мне просто хочется, чтобы ты видел меня сильной. – Я хочу запустить руку в волосы, начисто забыв, что они тоже каменные, так что я просто касаюсь камня. Как неудобно.
– Мне нет нужды видеть тебя такой, Грейс. Потому что ты такая и есть. Ты сильная и классная, и никто не знает этого лучше меня – ведь ты дважды спасала мою жизнь.
– Я говорю не об этом.
– Я знаю, но именно это я вижу, когда смотрю на тебя. Так что если тебе в кои-то веки нужна помощь или ты чувствуешь неуверенность в себе, почему ты не хочешь обратиться с этим ко мне? Почему ты обратилась к Хадсону?
– Черт возьми, Джексон, я не обращалась к Хадсону, у меня просто не было выбора. Я ведь не могу избавиться от него, так что же мне делать?
В глазах Джексона появляется настороженность.
– Как это у тебя не было выбора? Не было выбора в чем? Что ты хочешь этим сказать?
Я почти что вижу, как в его голове крутятся колесики, когда он пытается все это осмыслить, и мне вдруг приходит в голову, что сказать Джексону, что Хадсон знает все мои мысли – это все равно что ступить на минное поле без миноискателя. Это жутко, опасно и очень, очень рискованно.
Но по его лицу – и по его вопросам – видно, что сейчас уже поздно сдавать назад, да я бы и не стала этого делать, потому что лгать своей паре – это плохо. Но так же плохо набрасываться на нее из-за самого обыкновенного замечания о самом обыкновенном решении, которое она приняла относительно использования своей собственной силы…
А посему я не сдаю назад, не извиняюсь и не пытаюсь кривить душой. Вместо этого я делаю глубокий вдох, стараясь подавить нарастающие во мне раздражение и тревогу, – и говорю Джексону правду, как ее понимаю я сама:
– Я хочу сказать, что ему известно все, о чем я думаю. Не только то, что я делаю, но и хочу ли я есть, или какое белье я думаю надеть, или что я совершенно не понимаю физику полетов. Так что да, он знал, что я нервничала из-за того, что мне нужно превратиться в горгулью – да и кто бы на моем месте не нервничал, если учесть, что я даже не помню, как сделала это в первый раз? Как не помню, если уж на то пошло, и превращение в человека. Я беспокоилась, что не смогу превратиться в горгулью. Я беспокоилась, что не смогу вернуть себе человеческий облик. Я беспокоилась вообще обо всем. И в этот поздний час я решила заняться стиркой именно потому, что пыталась не думать об этом, чтобы заснуть.
Я уже завелась, а потому начинаю ходить взад и вперед – и мои ощущения при этом отличаются от тех, которые я испытываю, ходя туда-сюда в человеческом обличье, но в то же время и похожи на них. Я подумаю об этом потом, когда Джексон не будет смотреть на меня с таким видом, будто у него взрывается мозг.
– Так что да, Джексон, – продолжаю я, – Хадсон выручил меня. Не потому, что я что-то имела против тебя, а потому, что он оказался рядом.
Джексон смотрит мне в глаза, и у него дергается лицевой мускул, но он ничего не говорит.
Мой гнев проходит, и на его место приходит печаль. Джексон ни в чем не виноват, как и я сама. Я вздыхаю.
– Гребаный Хадсон.
– Ох. Давай, не стесняйся, Грейс. Скажи мне, что ты чувствуешь на самом деле, – говорит Хадсон, вдруг появившийся за спиной у Джексона на искусственном газоне, где он лежит, открыв пьесу Сартра «Нет выхода».
Глава 60. Мыльные оперы о сверхъестественных существах – это надолго
– Ты что, издеваешься надо мной? – кричу я, повернувшись к Хадсону и чувствуя, что моя печаль сменяется раздражением. – Тебе обязательно было появляться именно сейчас?
– Я тут уже давно, но ваша перепалка начала мне докучать. – Он зевает и потягивается, что бесит меня еще больше – как он и хотел. – Иными словами, мне стало чертовски скучно.
– О, мне так жаль! Ведь я, как ты знаешь, живу лишь для того, чтобы исполнять любой твой каприз.
– Да, знаю, – соглашается он. – И должен признать, что ценю это и именно поэтому говорю тебе, что вся эта ваша словесная баталия не по мне. Но ты не переживай. Я знаю, что к следующему разу ты все утрясешь.
Я отлично понимаю, что он специально выводит меня из себя, но все равно попадаюсь в эту ловушку.
– Ты мерзок, ты это знаешь? Как слизняк.
Он опять зевает.
– Знакомая песня, Грейс. Попробуй придумать что-нибудь поновее.
– Это происходит на самом деле? – врезается в наш разговор голос Джексона. – Я говорю с тобой, а ты говоришь с ним?
– У меня нет выбора… – начинаю я.
Глаза Джексона превращаются в черный лед.
– Не лги мне, не говори, будто ты делаешь это против воли. Ты повернулась к нему. Похоже, он куда интереснее, чем я…
– Нет, Джексон. Конечно же, это не так.
– Грейс, мой брат попросил тебя не лгать, – говорит Хадсон. – Но не суди его строго. Он не виноват в том, что так скучен.
Я зло смотрю на Хадсона.
– Прекрати! Ничего он не скучен!
– Так я тебе и поверил. – Еще один зевок. – А я-то думал, ты тут тренируешься, осваиваясь с твоей ипостасью горгульи. Впрочем, должен признать, что мне нравится то, что ты сделала со своими рогами.
– С рогами? – Я машинально касаюсь моего левого рога. – О боже, он стал больше. Как это могло произойти?
– Уверен, что такого вопроса Джексон еще не слыхал, – сухо комментирует Хадсон.
– Я, знаешь ли, все еще здесь, – стиснув зубы, говорит Джексон. – Я все еще здесь, черт возьми.
– Я знаю. Прости, Джексон, прости. Просто он самый доставучий человек на планете, и он никак не заткнется.
– Осторожно, Грейс. Еще немного, и ты заденешь мои чувства, – язвит Хадсон.
– Да неужели мне так повезет? – огрызаюсь я, прежде чем опять повернуться к Джексону, на лице которого написаны злость и изумление.
– Он что, ведет себя так весь день? – спрашивает он наконец. – Пристает к тебе, пока у тебя не делается такой вид, будто ты сейчас взорвешься?
– Да, и я в самом деле взрываюсь! Именно это он и делает. Снова и снова.
– Ух ты, моя лапуля. Послушать тебя, так я так силен. – Хадсон строит мне глазки, но я вижу в них некоторое сожаление, как будто он думает, что, возможно, зашел слишком далеко. Но я не могу ему верить. Вполне может быть, что он всего лишь сожалеет о том, что мы с Джексоном больше не хотим вцепиться друг другу в глотки.
– Ох, опять.
– Опять. Выкуси.
Он не улыбается, но я вижу его клыки.
– Ты то и дело предлагаешь мне тебя укусить, и когда-нибудь кто-нибудь поймает тебя на слове и укусит.
– Ага, кое-кто меня уже кусал, – парирую я.
– Не напоминай мне об этом.
Его тон теряет свою обычную веселость, голос становится бесцветным, лицо непроницаемым. Он опять ложится на поле, кладет лодыжку на поднятое колено и, поднеся к лицу пьесу «Нет выхода», начинает читать.
Всем своим видом он показывает: «Мне ни до чего нет дела» и «Да пошли вы все на хрен», – и я не знаю, что на это можно сказать. Или что об этом думать.
Прежде чем я успеваю что-нибудь ответить, Джексон говорит:
– Прости меня. – Он подходит ко мне сзади и обвивает руками мою талию.
Я инстинктивно напрягаюсь, затем заставляю себя расслабиться, одновременно приняв человеческое обличье. Потому что какой смысл злиться на него? Разве я не взбесилась бы, если бы в голове у него сидела какая-то девица, отбирающая у меня все его внимание, узнающая о нем все до меня, заставляя меня чувствовать себя лишней? Взбесилась бы, да еще как.
И я подавляю свое раздражение и, повернувшись, обнимаю его.
– Нет, это ты меня прости. Я понимаю, что тебе это нелегко.
– Это нелегко нам обоим. – Он наклоняется и нежно целует меня в шею. – Я не должен этого забывать.
– Об этом должны помнить мы оба, – отвечаю я. – Прости, что иногда я слишком увлекаюсь, ругаясь с Хадсоном, и забываюсь.
– Не извиняйся. Назойливость – это один из главных талантов моего брата.
– Какого черта, – ворчит Хадсон, и тон у него сейчас еще более раздраженный, чем утром. – Это не входит даже в первую десятку моих талантов.
Мне приходится напрячь всю свою волю, но на сей раз я игнорирую его, сосредоточив все свое внимание исключительно на Джексоне – насколько это вообще возможно, если учесть, что Хадсон продолжает болтать.
– Спасибо, что ты понял, как мне из-за этого тяжело. Я знаю, это тяжело и для тебя, и я благодарна, что ты пытаешься облегчить мою ношу.
Джексон вздыхает, сжимает меня еще крепче и отвечает:
– Спасибо и тебе за то, что понимаешь, как это сказывается на мне. Обещаю, мы выдворим его из твоей головы и сделаем это так скоро, как только возможно.
– Лучше было бы еще скорее, – шучу я, и моя шутка срабатывает – Джексон смеется.
Он прижимает меня к себе еще несколько секунд, пока мы не замечаем, как на стадион заходят Флинт, Мэйси и еще двое, которых я не знаю.
Джексон еще раз целует меня в шею и нехотя отстраняется. Но перед тем как отпустить меня, он шепчет:
– Он правда знает, какое на тебе надето белье?
– Черное в белый горошек, – отвечает Хадсон, не отрывая глаз от книги.
Я вздыхаю.
– Правда.
Джексон явно рассержен, но, к счастью, он ничего не говорит.
А вот Хадсон не смущается.
– Завтра тебе стоило бы надеть красное в белый цветочек. Это мое любимое.
Прежде, чем я успеваю придумать подходящий ответ, сзади ко мне неслышно подбирается Флинт и сгребает меня в объятия. Затем разворачивает к себе лицом и, к моей досаде, распевает:
– Грейс, Грейс, детка.
Я не могу не заметить, что Джексон оскалил клыки.
И Хадсон тоже…
Это вам не роман для подростков. Я живу в мыльной опере, повествующей о сверхъестественных существах, и остается лишь гадать, что случится в следующей сцене.
Что за жизнь?
Глава 61. Попурри из монстров
– Ты готова показать этим ребятам, как это делается, Грейс? – спрашивает Флинт, наконец поставив меня на землю.
– Как делается что? – недоумеваю я, украдкой проверяя, вся ли моя одежда на месте. Обнимая меня, Флинт всегда проявляет слишком уж много рвения.
– Как надо летать, детка! – Он раскидывает руки в скверной имитации крыльев и полета и носится вокруг меня, как трехлетний малыш, изображающий самолет, что выглядит мило, но совершенно нелепо.
– Я готова к тому, чтобы ты сам показал им, как летать, – говорю я ему.
– Ни за что! Ведь мы с тобой в одной лодке. То есть ты, я и Иден. – Он с ухмылкой оборачивается к девушке, стоящей за ним, и манит ее вперед.
Она устремляет на него взор с таким видом, будто ни за что не снизойдет до ответа на этот плебейский жест. Но, заставив его прождать ровно столько, чтобы он понял, что она сдвигается с места только потому, что сама того хочет, наконец шествует к нам с видом, ясно говорящим: «Со мной шутки плохи».
– Это Иден Сеонг, – говорит Флинт, когда она наконец приближается к нам. – Одна из моих ближайших друзей, она умеет здорово управляться с мячом Лударес.
– Как и со всем другим, – говорит она, лениво растягивая слова, и даже голос ее кажется мне классным.
Я поверить не могу, что не заметила ее прежде, ведь ее никак нельзя назвать незаметной. Она высокая, как и Мэйси, с прямыми черными волосами, ниспадающими до ягодиц, и челкой, закрывающей брови и доходящей до фиолетовых глаз. Я приглядываюсь, уверенная в том, что они просто синие, но нет. Они и вправду фиолетовые, и это самые обалденные глаза, которые я когда-либо видела.
Она одета во все белое – белые спортивные штаны, белые кроссовки и белый топик, открывающий татуировку, изображающую корейского дракона и покрывающую ее плечи и обе руки. Она дракон, как и Флинт. Круто.
У нее много пирсинга – несколько сережек в ушах, а также в носу и в одной из бровей, причем все проколы украшены сверкающими драгоценными камнями разных цветов. На руках у нее красуется не менее десятка колец также с яркими камнями, но это не кажется неуместным, а только придает ей еще больший шик.
Не стану лгать, она уже нравится мне, нравится даже до того, как пожимает мне руку и говорит:
– Быть горгульей – это самая крутая штука, о которой я когда-либо слышала. Хорошая работа.
Я смеюсь.
– Хорошая работа? При чем тут я? Разве у меня был выбор?
Она пожимает плечами.
– Никто не может выбрать, кем быть на молекулярном уровне, Грейс. Но важно, что ты с этим делаешь, и пока что все, что ты делала, было круто.
– Об этом я ничего не знаю.
– А я знаю. И ты должна послушать меня. Меня слушают все.
Это похоже на высокомерие, но она так очаровательна, так похожа на рок-звезду. Неудивительно, что Флинт обожает ее.
– Так оно и есть, – говорит мне Флинт, одной рукой обнимает ее за плечи и сжимает так крепко, что она сердито смотрит на него. – Она дает очень хорошие советы.
Иден устремляет на него возмущенный взгляд, что только заставляет его сжать ее еще крепче. Но, когда он пытается взъерошить ей волосы, она выворачивается из-под его руки и заламывает ее ему за спину, отчего он взвизгивает – и выкашливает лед, – что вызывает смех и у Джексона, и у Мэйси, и у незнакомого мне парня, пришедшего вместе с Иден.
– Ты закончил? – вопрошает она, сощурив глаза.
– Пока да. – Флинт дарит ей свою самую чарующую улыбку, и она закатывает глаза. Но отпускает его руку.
Читать бесплатно другие книги:
