Искушение Вульф Трейси

Глава 67. Говори со мной, как мистер Дарси

– Близки? – повторяю я, потрясенная… чем-то и хриплю: – Мы с ним вовсе не близки.

– Не близки? – Теперь уже в замешательстве пребывает она.

– Конечно, нет!

– Ох, я ранен в самое сердце, – говорит Хадсон, перевернув страницу своей книги.

– Замолчи, – рявкаю я, затем переключаю внимание на Мэйси. – Да, мы с ним разговариваем, но это только потому, что он никогда не затыкается.

– Хм-мм, ох и еще раз – ох, – вворачивает Хадсон и, захлопнув свою книгу, встает и идет к окну. Я начинаю беспокоиться – а что, если наше перемирие рухнет опять? А мне просто не под силу выдержать еще один раунд с Его Королевским Ехидством. По крайней мере, сейчас.

– То есть да, иногда он меня смешит, – лепечу я. – И время от времени бывает до странности обаятельным. И подмечает все и во мне, и в окружающем мире. И да, иногда он помогает мне, когда я совсем этого не ожидаю, например, когда я опасалась, что не смогу превратиться в горгулью, или когда не могла понять, каким образом зажечь свечи в читальном уголке, когда я… – Я осекаюсь, поняв, что говорю. И как это звучит.

Мэйси уставилась на меня, удивление и неловкость на ее лице уступили место шоку. А тут еще Хадсон, который, как и она, тоже вдруг замолчал. И я чувствую, что он затаился внутри меня, внимательно слушая.

– Это не то, что ты думаешь, – говорю я ей наконец.

– Понятно, – кивнув, отвечает она, и это совсем не то, чего я ожидаю. Затем она встает и подходит к своему ящику с пижамами. – Думаю, я приму сейчас душ и смою с себя сегодняшнюю грязь.

– Значит, ты больше не хочешь говорить о Зевьере? – спрашиваю я, когда она направляется в сторону ванной.

Она улыбается, улыбка освещает все ее лицо и наконец сменяет серьезность последних минут.

– Мне пока нечего сказать, – говорит она. – Разве что… ведь он понравился тебе, да?

– И даже очень. По-моему, он классный. И подходит тебе.

– Да. – Она кивает, и улыбка сходит с ее лица. – Я тоже так думаю.

Когда за ней закрывается дверь ванной, я проигрываю в голове весь наш разговор, гадая, что могло заставить ее вести себя так странно. Но единственное, что приходит мне в голову, это ее чудная реакция на мои слова о том, что мы с Хадсоном разговариваем друг с другом.

Но что же мне делать? Этот парень живет в моей голове – так разве я могу просто игнорировать все, что он говорит?

– Пожалуйста, не делай этого, – говорит Хадсон, стоя у окна. Думаю, он любит это место, потому что там он смотрится, как один из этих мрачных героев из романов сестер Бронте.

– Ну нет, – фыркает он. – У сестер Бронте все герои слабые, жалкие и странные. Я определенно герой романа Джейн Остен. – Он принимает надменный вид, вздернув подбородок и выпятив грудь. – Как насчет самого мистера Дарси?

Я прыскаю со смеху, как он и хотел, потому что как же тут не смеяться? Он выглядит сейчас так нелепо, что я не могу не хохотать. Особенно когда он напускает на себя оскорбленный вид.

– Никому не говори, но лично я никогда не была фанаткой Дарси, – говорю я, когда наконец перестаю смеяться.

– Что? Да это же святотатство, форменное святотатство!

Теперь он смеется вместе со мной, его лицо сияет, голубые глаза блестят. И я не могу этого понять. Не могу, и все.

– Чего ты не можешь понять? – спрашивает он, и его смех сменяется серьезностью, истолковать которую я тоже не могу. Впрочем, возможно, он находит меня такой же непонятной.

– Я не понимаю, как ты можешь быть таким со мной и в то же время являться воплощением зла? Так не бывает, в этом нет смысла.

– Тебе так кажется, потому что ты не хочешь, чтобы это имело смысл, – говорит он и, осмыслив мои слова до конца, оскорбляется уже не для вида, а всерьез. – Воплощением зла? Ты считаешь меня воплощением гребаного зла?

– А как еще прикажешь называть то, что ты делал?

– Это было необходимо, – отвечает он, качая головой с таким видом, будто ему не верится, что мы вообще ведем этот разговор. Впрочем, возможно, это кажется невероятным и мне самой.

– Необходимо? – бесцветным голосом повторяю я. – Ты в самом деле считаешь, что убить столько людей было необходимо?

– Не делай этого. Не суди меня, ведь ты не знаешь, о чем говоришь. Тебя там не было. Горжусь ли я тем, что сделал? Нет, совсем не горжусь. Сделал бы я это опять? Да, черт возьми. Иногда приходится делать ужасные, жуткие, чудовищные вещи, чтобы не дать случиться тому, что было бы еще хуже.

– Значит, ты думаешь, что, делая все это, ты предотвратил нечто худшее?

– Не думаю, а знаю. И то, что ты мне не веришь, не отменяет того факта, что так оно и есть. А просто говорит о том, что ты вообще ничего не знаешь. – Он запускает пальцы в свои волосы и снова поворачивается к окну. – Но чему я удивляюсь? Мой младший братец тоже ничего не знает, однако ты веришь ему, а не мне.

– Что ты хочешь услышать? Что я доверяю тебе больше, чем Джексону? Что я верю тебе, а не моему суженому?

– Твоему суженому. – Он разражается резким, лающим смехом, от которого меня мороз продирает по коже, хотя я и не понимаю почему. – Да. С какой стати тебе верить мне, не своей паре?

– Знаешь, что? Это нечестно. Ты пытаешься представить дело так, будто речь идет всего лишь о твоем слове против его слова, но в действительности вся школа так боялась тебя, что они плели заговоры с целью убить меня, лишь бы не дать Лии воскресить тебя из мертвых. А люди не ведут себя так просто потому, что им кто-то не нравится, что бы ты там ни говорил.

– Люди боятся того, чего не понимают. Так было и будет всегда.

– Что это значит? – шепчу я, мысленно приказывая ему повернуться ко мне лицом. – Скажи мне, Хадсон.

Он поворачивается, но, когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах что-то страшное. Что-то темное, отчаянное и полное такой ослепляющей боли, что это разрывает мне душу.

– Ты думаешь, у Джексона есть сила? – шепчет он, и его шепот каким-то образом заполняет всю комнату. – Ты понятия не имеешь о том, что такое настоящая сила, Грейс. Если бы ты это знала, если бы представляла себе, что могу сделать я, тебе не было бы нужды задавать мне эти вопросы, потому что ты бы уже знала ответы.

Глава 68. Правда глаза колет

У меня сжимается горло от уверенности, которой полон его голос, от жути и тьмы, которых он даже не пытается скрыть. Часть меня хочет попросить его объясниться, но другой, большей части меня слишком страшно услышать ответ.

Поэтому я ничего не говорю, а просто продолжаю лежать на кровати, прижимая к груди подушку Мэйси и слушая звук воды, льющейся в душе.

Хадсон тоже молчит, стоя у окна и глядя на тускло освещенный кампус.

Между нами висит напряженное молчание, холодное и лишенное всякого тепла, как тундра зимой. Оно болезненно отдается в заполняющей меня пустоте, и все во мне ноет.

Мне отчаянно хочется сказать что-нибудь – что угодно, – лишь бы разбить лед, сковывающий раскинувшуюся между нами пустыню, но первым заговаривает Хадсон:

– Знаешь, ты была так очаровательна, когда тебе было пять лет.

Я никак не ожидала, что он выдаст такое, и резко сажусь, поскольку странная боль, которой я упивалась, уступила место удивлению.

– О чем ты?

– Ты выглядела очаровательно, когда улыбалась, показывая отсутствие двух передних зубов. Первый выпал сам, а второй ты выбила, когда через две недели ударилась лицом о руль велосипеда.

– Откуда ты это знаешь? – шепчу я.

– Мне об этом рассказала ты.

– Нет. – Я мотаю головой. – Я никому этого не рассказывала. – Потому что иначе мне пришлось бы объяснять, что зуб, пришедший на смену выбитому молочному, рос криво, поскольку молочный был выбит, и что до того, как мне надели на зубы скобку, другие дети насмехались надо мной – поэтому-то я до сих пор так не люблю бобров.

– Ты рассказала мне, – отвечает он, невероятно довольный. – И теперь я смотрю это домашнее видео в цвете и со звуком.

– Какое домашнее видео? – насторожившись, спрашиваю я.

– То, где ты одета в миленькое темно-синее платьице в горошек, в котором ты так любила кружиться в гостиной. Мне особенно нравится твой бант из материи того же цвета.

О боже.

– Ты что, заглядываешь в мои воспоминания?

– Ну, конечно. – Он качает головой, и взгляд его нежен, а улыбка еще нежнее. – Ты была невероятно милым ребенком.

– Ты не можешь этого делать! – говорю я ему. – Не можешь просто влезать в мои воспоминания и разглядывать все, что хочешь.

– Очень даже могу. Ведь они просто лежат без дела.

– Они не «лежат без дела»! Они находятся в моей голове!

– Да, там же, где и я. – Он делает жест, как бы говорящий: это же очевидно. – Так что ты должна понимать, что я имел в виду.

– Да ну?

– Хм-мм, да. А еще мне очень нравится костюм зайчика, в который ты наряжалась, когда тебе было шесть.

– Боже. – Я прижимаю к лицу подушку Мэйси и гадаю, можно ли задушить себя с помощью радужного искусственного меха. И мне кажется, что это не такая уж плохая идея. – Зачем ты это делаешь? – стону я, пытаясь представить себе, на какие ужасные, унизительные воспоминания он может в любую секунду наткнуться в моей голове. Я знаю, их не так уж и много, но сейчас мне кажется, что их запас неисчерпаем.

– Не знаю, не знаю, но вынужден признать, что такие воспоминания у тебя есть. То, что случилось с курицей, когда ты была в третьем классе, было довольно стремно.

– Во-первых, это была не курица, а петух. А во-вторых, он был бешеный.

– У кур не бывает бешенства, – с ухмылкой говорит Хадсон.

– Что? Конечно, бывает.

– А вот и нет. – Он смеется. – Бешенство поражает только млекопитающих. А куры – это птицы, так что бешенством они не болеют.

– Да что ты вообще можешь знать? – кричу я, плюхнувшись на бок. – Ты что, вдруг стал заклинателем кур?

– Да, – с серьезным лицом отвечает он. – Так оно и есть. Хадсон Вега, всемирно известный заклинатель кур. Как ты узнала?

– Заткнись, – стону я и швыряю в него подушку, но она в него не попадает. Разумеется, не попадает, ведь на самом деле он вовсе не стоит у окна. Он находится в моей голове и смотрит домашнее видео. Я хватаю другую подушку и со стоном зарываюсь в нее лицом. – Ты такая заноза в заднице, такой головняк, такой геморрой.

– Ничего себе. Как это я пропустил воспоминание о том, как ты проглотила словарь синонимов? Надо будет его поискать. Может, оно находится рядом с воспоминанием о том, как ты потеряла лифчик от купальника на пляже Ла-Хойя? Помнишь? Тебе тогда было тринадцать лет, и ты была вынуждена попросить свою мать принести тебе полотенце, а до тех пор тебе пришлось сидеть по шею в воде.

– Я ненавижу тебя.

Он ухмыляется.

– Вовсе нет.

– Точно ненавижу, – настаиваю я, хотя и понимаю, что сейчас я говорю, как капризный ребенок.

Его смех замолкает.

– Что ж, может быть, так оно и есть. – Он вздыхает и, кажется, очень осторожно подбирает слова, прежде чем продолжить: – Но ты же понимаешь, что я смотрю только на те из твоих воспоминаний, которыми ты уже поделилась со мной, не так ли?

– Не может быть, – отвечаю я. – Я никому не могла рассказать про зуб. Или про лифчик от купальника. Или про… – Я останавливаю себя до того, как выболтаю что-то еще.

– Или о том, как тебя вырвало на туфли твоей воспитательницы в детском саду? – тихо подхватывает он.

– С какой стати мне было рассказывать тебе обо всех этих вещах? Я не рассказываю о них никому. О большей их части не знают даже Хезер и Мэйси.

– По-моему, этот вопрос ты должна задать себе самой. Если ты так меня ненавидишь, то почему ты рассказала мне обо всех этих вещах?

У меня нет ответа на его вопрос. Даже для самой себя. Наверное, именно поэтому я поворачиваюсь лицом к стене. Потому что внезапно у меня возникает такое чувство, словно я многого не знаю.

Тьма вернулась, тот черный, зияющий провал, через который я пыталась перебраться после того, как вновь стала человеком. Однако на этот раз я вижу не только пустоту, мне видны и обломки, виден пустырь, образовавшийся на месте того, что могло или должно было быть.

Это больно, куда больнее, чем я ожидала.

Хадсон больше не беспокоит меня. Но он наконец отходит от окна и садится на пол у моей кровати, прислонившись к ней спиной.

Мои глаза закрыты, и внезапно передо мной вспыхивает воспоминание: два темноволосых мальчика, старшему на вид не больше десяти лет, одетые в старомодные костюмчики и стоящие в сумрачной комнате, увешанной гобеленами. В середине комнаты стоит громадный стол, под него задвинуты огромные стулья, украшенные затейливой резьбой.

Один из мальчиков стоит около стола, и его голубые глаза полны слез.

– Нет, мама, нет, – умоляет он. – Пожалуйста, не забирай его. Пожалуйста, не забирай его! Пожалуйста, не забирай его! – Он все повторяет и повторяет эти слова, и я чувствую, как давление в моей груди все нарастает.

– Я должна его забрать, – холодно и резко отвечает его мать. – Перестань плакать и скажи «до свидания», иначе мы уедем, а ты так и не попрощаешься с ним.

Мальчик не перестает плакать, но перестает просить и подходит к стоящему в другом конце комнаты мальчику помладше, с темными растерянными глазами. Голубоглазый мальчик обнимает его, затем переносится к столу, берет с него что-то и переносится обратно, держа в руке маленькую деревянную лошадку.

Он отдает игрушку второму мальчику и шепчет:

– Я сделал для тебя этого конька и назвал его Джекс, чтобы ты не забыл его имя. Я люблю тебя. – Он бросает взгляд на свою мать, затем с надрывом говорит: – Не забывай меня, Джекс.

– Все, хватит, – говорит его мать. – Заканчивай делать уроки. К ужину я вернусь и спрошу у тебя выученный материал.

Женщина и темноглазый мальчик поворачиваются и уходят, и голубоглазый остается один. Когда за ними захлопывается дверь, он падает на колени и рыдает так, как может рыдать только ребенок. Отдаваясь рыданиям всем телом, всем сердцем, всей душой. Он безутешен, и его боль обрушивается на меня, точно лавина, сходящая с горы.

В комнату входит мужчина в деловом костюме и, возвышаясь над мальчиком, с улыбкой говорит:

– Используй эту боль, Хадсон. Она сделает тебя сильнее.

Мальчик смотрит на мужчину, и волосы у меня встают дыбом – в его глазах я вижу лютую, недетскую ненависть, от которой у меня перехватывает дыхание. Мальчик прищуривается, глядя на своего отца, и все замирает: мужчина, ребенок, сам воздух, которым они дышат. А затем все взрывается, разлетается на мелкие куски. Стол, стулья, ковер. Все, кроме мужчины, чья улыбка становится шире.

– Фантастика. Я скажу твоей матери, чтобы завтра она купила тебе щенка. – Он поворачивается и выходит из комнаты, оставив мальчика на паркетном полу, с занозами в коленях.

Он мог бы уничтожить своего отца так же легко, как стол и стулья, но не сумел заставить себя сделать это. Он не хотел быть тем, кем его хотел видеть его отец. Убийцей.

А затем воспоминание гаснет так же легко, как и возникло.

– Боже. Хадсон…

– Перестань, – говорит он мне так буднично, что я едва не начинаю сомневаться в том, что только что видела. Во всяком случае, пока он не говорит: – У меня мало детских воспоминаний, по крайней мере, таких, которые смог бы понять обыкновенный человек, так что выбор у меня был невелик. Но справедливость требовала, чтобы я тоже показал тебе что-то после всего того, что показала мне ты. Я хочу сказать, что ты видела это и прежде, но ты этого не помнишь, вот я и…

– Ты показывал мне это и прежде? – спрашиваю я, украдкой вытирая слезы со щек.

Он смеется, но в его смехе нет веселья.

– Я показывал тебе все.

Пустота, звучащая в этих словах, отдается во мне, и я закрываю глаза, не зная, что сказать. Не зная даже, могу ли я ему верить, хотя и хочу этого. Очень хочу.

– Хадсон…

– Ты устала, Грейс, – говорит он, встав с пола, и я готова поклясться, что чувствую, как он погладил меня по волосам. – Спи.

Мне столько всего надо ему сказать, но я не знаю, как облечь это в слова. А потому я делаю, как он сказал – закрываю глаза и начинаю засыпать.

Но прежде чем меня уносит сон, я все-таки подбираю слова для одной из тех вещей, которые хочу сказать.

– Ты же понимаешь, что я не хочу умирать, да?

Хадсон застывает, потом устало вздыхает:

– Понимаю, Грейс.

– Но я также не могу допустить, чтобы умер Джексон. Не могу.

– Это я тоже понимаю.

– Пожалуйста, не заставляй меня выбирать. – Я начинаю засыпать, но по-прежнему слышу его, когда он говорит:

– Я никогда не заставлю тебя выбирать. Как я могу, если знаю, что ты бы ни за что не выбрала меня?

Глава 69. Кусать или не кусать

– Грейс! Вставай! – на всю комнату верещит Мэйси еще до того, как в нашем окне начинает брезжить свет.

– Нет, – стону я, перевернувшись на другой бок и закрыв голову подушкой. – Еще темно.

Я зарываюсь глубже под одеяло, начинаю погружаться в сон о голубоглазом мальчике и его лошадке, но Мэйси трясет меня.

– Я серьезно! Ты должна встать.

– Скажи ей, чтобы она ушла, – стонет Хадсон. Его голос доносится с пола у моей кровати.

У Мэйси звонит телефон, и она оставляет попытки разбудить меня, пока отвечает на звонок.

Я смотрю вниз, на пол, и действительно, он, растянувшись, лежит там. Он тоже накрывает голову подушкой – ярко-розовой, если быть точной.

– Не суди меня, – жалуется он. – В этой комнате не из чего выбирать.

Я улыбаюсь.

– Да, но должна сказать, что ярко-розовый – это явно твой цвет.

– Ты же знаешь, что я умею кусаться, да? – ворчит он, прижимая подушку к голове.

– Да, я же та-ак боюсь, что ты меня укусишь. – Я закатываю глаза. – Пока ты находишься в моей голове.

Он не отвечает, и я уже готова поздравить себя с победой в этом раунде, когда чувствую, что его клыки осторожно царапают мою шею. Они останавливаются, только дойдя до той точки, где бьется мой пульс, и замирают над ней на пару секунд.

От интимности его прикосновения меня пронизывает жар, за которым следует ледяное дыхание паники. Потому что он не Джексон.

– Эй! Что ты делаешь? – Я начинаю отстраняться, но его уже нет.

– Показываю тебе, что, хотя я и нахожусь в твоей голове, я все равно могу укусить тебя в любое время, если ты захочешь.

– Но я не хочу! – почти кричу я, чувствуя, что мое тело все еще реагирует на его прикосновение. – В этом-то и суть.

– Я знаю, – спокойно отвечает он. – Потому-то я и не стал этого делать.

Я касаюсь шеи и понимаю, что он прав. Там нет даже самой крошечной царапины. Слава богу.

– Никогда больше так не делай, – говорю я ему. – Я не хочу, чтобы меня кусал кто-нибудь, кроме Джексона. Никогда.

Его улыбка становится насмешливой, может быть, даже немного унылой, но он не спорит со мной. А только кивает и говорит:

– Намек понял. Обещаю, что больше я этого не сделаю.

– Хорошо. – Я все равно провожу пальцами по своей шее, испытывая странное ощущение тепла от интимности его прикосновения, несмотря на то, что он так ничего мне и не сделал. – Спасибо.

– Не за что. – Он улыбается хитрой улыбкой. – Я хочу сказать, пока ты меня не попросишь.

– Тьфу. – Я ударяю его подушкой. – Ты гадок, ты это знаешь?

– Потому что я сказал тебе, что я не дотронусь до тебя без твоего позволения? – Он напускает на себя невинный вид. – Я всего лишь старался вести себя как джентльмен.

– Знаешь, что? Выкуси. – Едва я произношу эти слова, как до меня доходит, что я сказала. Еще до того, как Хадсон подается вперед с лукавым блеском в глазах, я поднимаю руку и блокирую его. – Нет! Я имела в виду не это.

– Все нормально, Грейс. – Он устремляет на меня взгляд, который наверняка растопил бы мои трусики, если бы я не была сопряжена с его братом. – Я не имею ничего против того, чтобы быть плохим.

– Да, мне говорили.

Я сбрасываю с себя одеяло, решив закончить этот разговор, даже если ради этого мне придется бежать в душ, – и осознаю, что Мэйси перестала говорить по телефону и снова разговаривает со мной.

– Извини, – говорю я ей, пытаясь понять, почему у нее такие круглые глаза и такое бледное лицо. – Я все еще спала и потому не услышала, что ты сказала. В чем дело?

– Круг! Они здесь.

– Круг? – Поначалу ее слова кажутся моему все еще сонному мозгу бессмыслицей, но, когда Хадсон начинает тихо ругаться, до меня доходит, о ком она говорит. – Здесь родители Джексона и Хадсона? – шепчу я, и эта мысль внушает мне ужас.

– Да! Король и королева плюс остальные три сопряженные пары явились сюда сегодня в пять утра. Никакого предупреждения, никакого предварительного звонка. Они просто явились к парадному входу и потребовали, чтобы их впустили. Мой отец вне себя от ярости.

– Зачем они здесь? – спрашиваю я, убирая с лица свои мерзкие кудряшки.

– Официально? Для инспекции, которую они проводят каждые двадцать пять лет, – отвечает Мэйси. – Они приурочили ее к Лударес, чтобы содействовать межвидовому сотрудничеству и дружбе.

– А неофициально? – спрашиваю я, немного боясь услышать ответ.

– Они хотят посмотреть на тебя, – одновременно отвечают Хадсон и Мэйси.

– На меня? – Да, это было неожиданно. – Почему на меня?

Я понимаю, почему родители Джексона могли бы захотеть встретиться со мной, ведь я сопряжена с их единственным ныне здравствующим (во всяком случае, насколько им известно) сыном. Но зачем им было втягивать остальных членов Круга в то, что должно быть чисто семейным делом?

Когда я говорю это Мэйси и Хадсону, они смеются – на сей раз надо мной, а не со мной.

– Это не из-за того, что ты сопряжена с Джексоном, – говорит Хадсон. – Вряд ли это может иметь для них значение – если только они не считают, что это угрожает их власти. Что действительно имеет для них значение – что точно имеет значение для всех членов Круга, даже для тех, кто не жаден до власти, – так это то, что ты первая горгулья за тысячу лет.

– Не все ли им равно? Что им может сделать одна-единственная горгулья? И к тому же не очень-то и сильная, – говорю я им обоим.

– Во-первых, – многозначительно отвечает Мэйси, – хотя о том, что ты горгулья, ты узнала недавно, это вовсе не значит, что ты не сильна. Это значит, что у тебя есть какое-то время для того, чтобы понять, в чем тут суть. Ты даже не знаешь еще всего того, на что способны горгульи, не говоря уже о том, что можешь делать конкретно ты. Так что да, они, конечно же, боятся. Если бы они не боялись, король не убил бы всех горгулий во время последней волны убийств, и Круг наверняка бы не позволил ему безнаказанно их истребить. Хотя его члены по большей части трусливы, в большинстве случаев они бы не согласились на полномасштабный геноцид, если бы он не служил их интересам.

– Черт возьми, Мэйси, скажи нам, что ты думаешь об этом на самом деле! – восклицает Хадсон.

Я смеюсь, и Мэйси вопросительно смотрит на меня.

– Хадсон согласен с твоей оценкой, – говорю я ей.

– Это потому, что моя оценка верна. А его отец – настоящий говнюк. – Она бросает на меня взгляд, который красноречивее всяких слов. – Что ж, яблоко от яблоньки недалеко падает.

Хадсон закатывает глаза, но ничего не говорит в ответ. Как мне кажется, в истории наших с ним отношений это происходит впервые. Однако он выпрямляется, прислоняется к моей кровати и ерошит пальцами свои короткие спутанные волосы. Я знаю, что на самом деле он нереален – так почему же сейчас на нем надеты только фланелевые пижамные штаны и нет рубашки? В чем тут дело – он в самом деле снял рубашку или же это я по какой-то необъяснимой причине представляю его себе без нее?

И, разумеется, он слышит эту мысль и подмигивает мне.

– Я позволяю тебе решить этот вопрос самой.

Я не обращаю внимания на жар, обжигающий мои щеки, и вместо этого сосредоточиваю его на Мэйси.

– Но почему, скажи на милость, из-за того что Круг решил нанести нам этот не сулящий особых радостей визит, я должна вставать в, – я смотрю на мой телефон, – о господи, в пять пятнадцать утра?

– Потому что они созывают собрание, которое должно состояться до начала уроков. А значит, мы все должны быть в актовом зале в шесть тридцать, одетые в парадную форму.