Искушение Вульф Трейси
Тем более что никакие мои усилия, похоже, не могут успокоить ее.
Это у нее не в первый раз. Когда мы с ней были вместе заключены в камне, это случалось несколько раз. Поначалу она справлялась с этим в одиночку, но со временем, научившись доверять мне, начала позволять помогать ей.
Нет, речь шла не о моей магической силе, поскольку моя сила не действует на нее, а о моем обществе. Я помогал ей голосом. Прикосновением или, во всяком случае, его близким подобием. Я так привык обращаться к ней – и привык к тому, что она обращается ко мне, – что не иметь такой возможности теперь, когда она сама не своя, мне просто невыносимо.
– Держитесь, Грейс. Мы уже почти пришли, – говорит учитель.
– Почти пришли куда? – спрашивает она, и голос ее звучит сипло.
– В кабинет вашего дяди, куда же еще? Он давно вас ждет.
Ее мысли несутся вскачь, она пытается понять, в чем дело. Я беспокоюсь о том, что же она сделает, когда выяснит, что к чему? И о том, что правда еще крепче привяжет ее к реальному миру, а от этого мне станет труднее достучаться до нее. Поверить не могу, что все наши тщательно продуманные планы пошли прахом – что дело обернулось вот так.
Мы сворачиваем в узкий коридор, и Грейс сует руку в карман за телефоном. И думает только об одном – о Джексоне.
О Джексоне, а не обо мне.
Ничего не понимаю.
Я знаю, что узы сопряжения считаются неразрывными, но узы, связывавшие ее с Джексоном, превратились в ничто в самый первый месяц нашего совместного заточения. До того как мы научились выносить друг друга. И задолго до того, как мы начали испытывать друг к другу чувства. С тех пор я заглядывал туда по меньшей мере раз в неделю и не видел ничего.
Мы оба решили, что это, должно быть, произошло потому, что мы оказались заточены вместе навсегда. Узы сопряжения распадаются, когда люди умирают. А разве то, что случилось с нами, не было похоже на смерть?
Однако, обнаружив, что есть способ вернуться, мы оба поняли, что должны воспользоваться им. Мы обязаны Джексону хотя бы этим.
Теперь же, когда она вернулась в Кэтмир и мы больше не заперты в каком-то другом измерении, узы их сопряжения нельзя не заметить. Они здесь, на самом видном месте, и действуют так, словно были здесь всегда.
Воспоминания о нем – о них двоих вместе – предстают передо мной. Улыбки. Прикосновения. Поцелуи. Она погружается в одно из этих воспоминаний, и это разрывает мне душу, заставляет меня чувствовать себя никчемным.
Меня захлестывает гнев, и я ожидал его, ожидал этой ярости, вызванной тем, что девушка, которую я люблю – девушка, которая поведала мне почти все свои сокровенные секреты и мысли, которая знает почти все мои сокровенные секреты и мысли, – стоит передо мной и грезит о другом. И не просто о другом парне, а о Джексоне.
Я ожидал гнева, но не ожидал боли, которая сопровождает этот гнев. Она обрушивается на меня, как цунами, душит меня, раздирает то, что осталось от моей души, на такие мелкие клочки, что я не могу себе представить, как сумею собрать их воедино.
Будь у меня тело, я бы рухнул на колени. Но в нынешнем моем положении мне остается только одно: чувствовать – нет, не чувствовать, а терпеть, – ее любовь к Джексону и радость оттого, что она увидит его вновь.
Но Грейс испытывает не только радость. К радости примешиваются смятение, тревога и даже некоторая злость, когда она наконец задает тот самый вопрос, которого я ожидал и в то же время боялся:
– Какого черта тут происходит?
Учитель отвечает:
– Полагаю, Фостер надеялся, что это ему расскажете вы.
Это не тот ответ, которого она ожидала, и ее тревога превращается в панику. Это невыносимо. Как бы я ни был зол, как бы мне ни было больно, – я не могу вынести мысли о том, что она тоже испытывает боль. А потому я тянусь к ней, воспользовавшись путем, ведущим в самый центр ее разума и ее души, и отдаю ей все, что еще осталось во мне самом.
Это немного и не идет ни в какое сравнение с тем, что я хотел бы ей дать, но я чувствую, что это успокаивает ее.
Помощница Фостера, сидящая за своим рабочим столом, говорит:
– Я сейчас. Мне нужно только…
Оторвав глаза от экрана своего компьютера, эта женщина смотрит на Грейс поверх полукруглых фиолетовых очков и замолкает на середине фразы, осознав, кто стоит перед ней. Она тут же вскакивает со стула и начинает звать Фостера так истошно, будто она узрела целый сонм привидений.
– Финн, скорее сюда! – Пожилая помощница Фостера выбегает из-за своего стола и обнимает Грейс – как бы мне хотелось, чтобы на ее месте был я. – Грейс, как я рада тебя видеть! Как чудесно, что ты здесь!
Грейс тоже сжимает ее в объятиях, но она по-прежнему понятия не имеет, что тут происходит, и это становится еще одним мучительным напоминанием о том, что все, что, как я думал, связывало нас двоих, больше ничего для нее не значит.
– Я тоже рада вас видеть, – отвечает наконец Грейс.
– Финн! – опять вопит помощница Фостера, вопит прямо над ухом Грейс, так что ее голос действует на нервы не только Грейс, но и мне. – Финн! Это…
Дверь кабинета директора школы распахивается.
– Глэдис, у нас же есть интерком… – Фостер тоже обрывает речь на середине фразы, и у него округляются глаза, когда он видит перед собой Грейс.
– Привет, дядя Финн. – Когда помощница Фостера наконец разжимает свои объятия, в мозгу Грейс царит хаос. Она машет своему дяде рукой, но явно не может взять в толк, что к чему.
Мне никогда еще не было настолько тошно оттого, что я не вполне жив – сейчас я отчаянно хочу встать между ней и остальными, дать ей минуту для того, чтобы подумать. Дать хоть какую-то передышку.
Но это невозможно. Ее дядя продолжает потрясенно смотреть на нее.
А Грейс глядит на него, затем неловко произносит:
– Извини, что я побеспокоила тебя.
Если дело дошло до такого, если она даже не осознает, что между тем, что она помнит, и настоящим моментом прошло столько времени, то я ее уже потерял… прежде, чем она стала по-настоящему моей.
И, когда я вижу, что все наши тщательно продуманные планы летят в тартарары, все внутри меня обращается в пепел. Как же Теннисон мог так заблуждаться? Потому что «лучше любить и потерять, чем вовсе не узнать любви»[30] – это полная чушь.
Пусть они все поцелуют меня в зад
– Хадсон —
Два года назад
Что надо сделать, чтобы тебе надрали задницу?
К моему лицу летит кулак, и в обычный день я бы просто немного отклонился назад, чтобы он прошел мимо, даже не прибегнув к моей магической силе, – но сегодня не обычный день. Совсем не обычный. А потому вместо того, чтобы отклониться, я, подавив желание закатить глаза, напротив, подаюсь вперед и даю этому кулаку заехать мне прямо в челюсть.
Хотелось бы мне сказать, что из глаз у меня сыплются искры, что я ощущаю во рту кровь, но, по правде говоря, моя мать бьет крепче. Намного крепче.
Сейчас я пытаюсь кое-что доказать, а потому делаю то, что могу, чтобы удар выглядел более сокрушительным, чем он есть. Ради этого мне, разумеется, приходится прикусить язык, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Для убедительности я даже немного шатаюсь, затем нарочно поворачиваю голову, чтобы подставиться под апперкот слева.
Этот удар в самом деле причиняет мне чуть заметную боль и даже рассекает кожу на челюсти – из-за кольца с кровяным камнем на пальце того, кто атакует меня. Он смеется и заносит кулак, чтобы нанести еще один удар.
Этот смех достает меня, и мне хочется стереть самодовольство с его лица. Я чувствую раздражение не потому, что этот малый сильнее меня, а потому, что это не так. Я только делаю вид, что дерусь, я не использую своих сил, а он держится так, словно он тут крутой, хотя меня, можно сказать, одолевает зевота.
Но я не достигну своей цели, если позволю себе зевать или если надеру задницу этому козлу, хотя он это и заслужил. Я слишком долго ждал этого случая, чтобы позволить гордости – или спортивному интересу – помешать мне совершить то, что я задумал. Так что я притворяюсь, будто не вижу ноги второго парня, которая ударяет меня в солнечное сплетение. Затем валюсь на колени и не мешаю им бить меня и дальше – удары сыплются на мои плечи, шею, подбородок.
Краем глаза я вижу отца – он стоит, прислонившись к стене и сложив руки на груди, и на лице его играет гадливая и презрительная усмешка. Рядом с ним примостился какой-то мерзкий человековолк, на физиономии которого написано еще большее отвращение – и большее веселье, – чем на физиономии моего отца. Немудрено – ведь именно его сын сейчас пинает меня… кажется, этого ушлепка зовут Коул.
Еще один пинок – на сей раз в висок – и сопливый человековолк смеется… а мне хочется прикончить его. Но нет, нельзя, надо упасть. Чем скорее я это сделаю, тем скорее смогу перейти к осуществлению следующей части плана. К тому же, хотя это и необходимо, я не люблю доставлять удовольствие таким козлам.
Я валюсь на пол и ударяюсь своим и без того рассеченным подбородком об пол. На сей раз крови куда больше, чем при первом ударе… Да, раны на голове всегда сильно кровят.
Мой отец выходит вперед: это знак того, что он видел достаточно; и я ожидаю, что он остановит избиение, поскольку я наглядно продемонстрировал ему, насколько я никчемен. Но он не останавливает его. Вместо этого он кивает всем трем моим противникам, и они принимаются бить меня еще усерднее. На меня обрушивается град ударов кулаками, ногами, локтями и коленями – удары прилетают со всех сторон.
Но я все равно не даю сдачи. Пусть делают все, что им вздумается, чтобы произвести впечатление на моего отца. Потому что дело не в том, что они делают со мной, а в том, что я позволяю им делать. Сейчас цель оправдывают средства, а я работаю над достижением этой цели уже очень давно. Слишком давно, чтобы позволить садистским наклонностям моего отца пустить мой план под откос.
Удары все сыплются и сыплются, пока у меня всерьез не начинает гудеть голова. Теперь у меня все болит, тело ноет, и я знаю, что потом боль станет намного сильнее. Но троица моих обидчиков начинает выдыхаться: я слышу это по их тяжелому дыханию, чувствую по скорости ударов, вижу по лицу моего отца, на котором уже написано не отвращение, а усталость, чего я и добивался с самого начала.
Наконец он небрежно машет рукой, делая им знак прекратить. Удары прекращаются так же внезапно, как и начались, но перед тем, как эти трое уходят, один из них – кажется, этот сопляк-человековолк – нарочно с силой наступает на мою кисть, и я слышу и чувствую, как мои кости с хрустом ломаются под его ботинком.
Из всех повреждений, которые я сейчас получил, только это напрягает меня. И только это вызывает во мне злость.
Мой отец едва удостаивает меня взглядом, прежде чем выйти из комнаты, за ним следуют его свита и вожак человековолков. Когда за ними закрывается дверь, я понимаю, что это наконец свершилось. Я добился того, к чему так долго стремился.
Я лежу на полу еще несколько минут, чтобы все выглядело убедительно, если они вернутся, а также, возможно, отчасти потому, что у меня раскалывается голова. Но, в конце концов, становится ясно, что король не вернется, чтобы посмотреть, как я.
Когда он небрежно махнул рукой, я понял, что он поставил точку, что он наконец-то махнул на меня рукой, но, когда имеешь дело с Сайрусом, нельзя быть чересчур осторожным. Может, он и не блещет умом, но у него чертовски хорошо развит инстинкт самосохранения. Его делает опасным это, а также тот факт, что он готов на все, лишь бы достичь своих целей.
Наконец я отрываю себя от пола и быстро составляю мысленный перечень травм. Судя по головной боли, у меня сотрясение мозга. Челюсть не сломана, но все же изрядно пострадала, вывихнуто плечо, несколько ребер треснуло, все остальные части тела тоже здорово болят.
Чего не сделаешь ради победы.
Самое худшее во всем этом – если не считать того, что мне пришлось проглотить свою гордость, – это переломанные кости кисти руки. Весит этот чертов человековолк немного, но он основательно раздавил ее своим тяжелым ботинком.
Посмотрев на часы, я вижу, что в этой так называемой «драке» были разбиты и они. И еще мой телефон, что злит меня больше, чем само избиение. Ведь я как-никак ожидал его уже несколько недель. И даже напрашивался на него. Но мне был нужен этот телефон.
Ходить мне трудновато, но сейчас меня больше беспокоит не это, а вправление костей плеча и руки до того, как они начнут срастаться. Удар плечом о ближайшую стену быстро ставит его на место, затем я пару мучительных минут работаю над кистью и привожу в порядок разломанные кости. Я накладываю на кисть повязку – придется оставить ее в таком виде хотя бы на несколько часов, – затем возвращаюсь в мои апартаменты. У меня назначена встреча, пропустить которую я не могу.
Уотерс уже ждет меня, когда я вхожу, и хотя он и не бранит меня за опоздание, зато презрительно фыркает и выгибает бровь. Затем я говорю ему:
– Сегодня у нас будет последний урок.
Презрение сменяется чем-то иным. Настороженностью? Сожалением? Надеждой? Не знаю, да и знать не хочу. Сейчас мне надо беспокоиться о других вещах, я не могу позволить себе размышлять еще и об этом.
– Ты в порядке? – осведомляется Уотерс, положив деревянный брусок на верстак, стоящий у окна.
Я не даю себе труда скрыть свое пренебрежение, когда подхожу к рабочему месту, которое он приготовил для меня. Это единственный ответ, который он получит от меня, и, судя по его вздоху, он это знает.
– Я горжусь тобой, – говорит он.
Мне еще никто никогда не говорил этих слов, и на секунду я теряю дар речи, потому что у меня пересохло во рту.
– Вы не обязаны мной гордиться, – наконец выдавливаю я из себя.
– Гордятся не по обязанности. – Он аккуратно раскладывает инструменты рядом с деревянным бруском.
– Я не могу этого знать.
Я хочу взять лобзик, но, когда берусь за ручку, мою руку пронзает адская боль. Я стискиваю зубы и все равно продолжаю держать его, но после пары попыток понимаю, что из этого ничего не выйдет.
Внутри меня нарастает гнев. Я знаю, что неразумно сердиться после избиения, под которое я подставился нарочно, но от этого моя ярость не утихает. Мне плевать на все эти удары, плевать на сотрясение мозга и выбитое плечо, но что до кисти руки и этого последнего урока… то, что мне придется его пропустить, напрягает меня больше, чем я готов признать.
– Вряд ли мы сегодня сможем позаниматься резьбой, – говорит Уотерс, и в его голосе с четкой артикуляцией нет ни капли сожаления.
– Я справлюсь, – отвечаю я сквозь зубы. – Мне просто нужен другой инструмент.
Но что бы я ни пытался использовать – нож для резьбы, стамеску, долото, – я не могу добиться нужного результата.
Наконец я сдаюсь, досадуя на свое бессилие, и, швырнув стамеску на верстак, начинаю смотреть в окно.
– Вы можете идти, – небрежно говорю я Уотерсу. Ведь он, в конце концов, всего лишь мой домашний наставник.
За моими словами следует долгое молчание, затем вздох, словно исходящий из самых глубин его существа.
– С тобой все будет хорошо, мой мальчик.
– Я могу за себя постоять, пусть даже теперешний мой вид говорит об обратном.
– Я никогда в этом не сомневался. – Он кладет руку мне на плечо, и я не могу не думать о том, что сейчас он дотронулся до меня впервые за все те десятилетия, что учит меня.
– На тот случай, если мне больше не представится случай сказать тебе это, для меня было большой честью быть твоим наставником все эти годы. Я…
– Вы не обязаны это говорить, – отвечаю я, чувствуя, что мое сердце начало биться в два раза быстрее.
– Я вообще не обязан говорить хоть что-то, – резко бросает он, артикулируя слова еще четче, чем обычно. – Однако это не умаляет правдивости того, что я хочу сказать.
Он замолкает, делает глубокий вдох и медленный выдох.
– Мой мальчик, наблюдая за тем, как ты растешь в этом… доме, я боялся увидеть, каким человеком ты станешь.
– Да, знаю. Я ни на что не гожусь.
– Это не то, что я собирался тебе сказать.
– Вы и не обязаны это говорить, – отвечаю я ему, стараясь не обращать внимания на то, что его слова ранят меня больнее, чем тысяча ударов. – Я знаю, какой я.
– Правда? – В этих словах заключено больше насмешки, чем я когда-либо слышал от Уотерса. – Неужели?
Я машу рукой в сторону дивана, стоящего в середине комнаты – и он мгновенно распадается в прах.
– Я… я выродок. Ошибка природы.
– Ты то, чем хочешь быть, – отвечает он.
– Если бы только это было правдой. – Я беру деревяшку здоровой рукой и начинаю вертеть ее. – Я знаю, что я собой представляю. Знаю, от кого я произошел.
– В том-то и дело, мой мальчик. Твое происхождение – это лишь ничтожная часть тебя. – Он окидывает меня взглядом с головы до ног. – То, что ты сейчас выдержал, доказывает это.
– Это были пустяки, – говорю я.
– Нет, не пустяки. Не унижай себя – или меня, – пытаясь утверждать, что это не так.
Он смотрит на деревяшку, которую я по-прежнему верчу в руках.
– Твое происхождение и то, что ты терпишь, – это лишь малая часть того, что ты собой представляешь и чем ты можешь стать. Главное – это то, что находится внутри тебя и что ты с этим делаешь.
– Я показал вам, что у меня внутри. – Я смотрю туда, где только что был диван.
– Нет, ты показал мне, что ты можешь сделать. Это не одно и то же. – Он берет у меня деревяшку и кладет ее обратно на верстак. – Ты можешь использовать свой дар не только для того, чтобы разрушать.
– Неправда.
– Правда. – Он кивком показывает на деревяшку. – Давай, попробуй.
– Моя рука…
– На сей раз тебе не надо использовать руки.
Поначалу я не понимаю, о чем он, а когда понимаю, мне хочется посмеяться. И сказать ему «нет». Но, если честно, мне хочется, чтобы он был прав. Хочется, чтобы мне было свойственно нечто большее, чем способность уничтожать, хотя именно этот дар пригодится мне, чтобы остановить моего отца. Поэтому мне и надо было доказать ему сегодня, что я ни на что не годен. Потому что, реши он, что есть хотя бы один шанс использовать меня как оружие, он бы ни за что не разрешил мне отправиться в Кэтмир.
Ни за что не позволил бы мне хоть секунду побыть свободным.
Ни за что не дал бы мне возможность предотвратить тот ужас, который он задумал.
– Я не могу это сделать, – говорю я Уотерсу, сосредоточившись на деревяшке. И, разумеется, ничего не происходит.
– Проблема состоит в том, что ты ассоциируешь свой дар со смертью. Видишь только разрушения, которые он может произвести. Но он также может убирать все лишнее и являть миру прекрасное, являть красоту.
Я сглатываю ком в горле.
– Вы не понимаете, о чем говорите.
Я ожидал, что он оскорбится, но его взгляд только становится мягче.
– Разве, вырезая что-то из дерева, мы не убираем все лишнее? В материале уже живет красота; просто нужен кто-то, кто освободит ее от оков.
Мои руки начинают дрожать, но я не пытаюсь коснуться дерева. Я не могу. Возможно, потому, что слишком сильно хочу, чтобы он оказался прав.
– Не бойся уничтожить его, сынок. Представь себе, чем может стать эта деревяшка, и дай себе волю.
– Если я дам себе волю, то уничтожу все.
– Если ты дашь себе волю, то обретешь то, что тебе необходимо.
Я не верю ему. Не могу позволить себе поверить ему. Но по выражению его выцветших зеленых глаз я вижу, что мне не удастся откосить. Единственный способ убежать от этой деревяшки на верстаке – это разнести весь дом на кирпичи.
А это сведет все мои усилия на нет. Я не могу этого допустить. Тогда я подвел бы Джекса и весь мир.
И я делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации. Я представляю себе конечный результат таким, каким хочу его увидеть, и выпускаю на волю крошечную частицу моей силы, сознавая, что из этого ничего не выйдет.
Однако… у меня получается. Почти.
Все ненужное дерево тает, превращается в мельчайшие опилки. На станке остается точная копия той лошадки, которую я вырезал для моего брата много лет назад. Приглядевшись получше, я вижу несколько изъянов, несколько мест, где я сработал не совсем точно. Но теперь у меня бешено колотится сердце. Что, если я и впрямь могу не только разрушать?
– Очень хорошо, – говорит Уотерс, начав собирать свою наплечную сумку. – Отлично.
– Но что… – Я с усилием сглатываю. Я бы ни за что не представил себе эту чертову лошадь, если бы считал, что есть хоть один шанс на то, что Уотерс окажется прав. – Что мне делать теперь?
– То, что хочешь, – отвечает он, складывая в сумку другую деревяшку.
– То, что можешь, – продолжает он, застегивая пряжку.
– То, что должен, – заканчивает он, похлопав меня по руке. – Теперь все в твоих руках.
И я тренируюсь. Несколько часов. Пока мне не удается скопировать лошадку в точности, не убрав ни единой лишней частицы древесины.
Мы оба стоим и смотрим на конечный результат. Я всегда знал, что должен сделать. Но теперь я знаю почему.
Я отправлюсь в Кэтмир не затем, чтобы разрушить гнусный план моего отца. Я отправлюсь в Кэтмир, чтобы убрать все безобразное и неправильное и тем самым явить миру, какой истинно прекрасной может быть эта школа.
Благодарственное слово
Для того, чтобы написать такую большую и сложную книгу, не хватило бы усилий одного человека, а потому я должна поблагодарить двух женщин, которые сделали ее создание возможным – Лиз Пеллетье и Эмили Сильван Ким.
Лиз, у меня такое чувство, будто мы с тобой пережили войну, и, может быть, даже не одну, и я могу сказать одно: спасибо, спасибо, спасибо. Спасибо за то, что ты заставила меня и эту книгу выйти из моей зоны комфорта, спасибо за твою неизменную решимость рассказать эту историю и спасибо за те титанические усилия, которые ты приложила, чтобы мы завершили эту работу, притом в неимоверно короткие сроки. Мы составляем замечательную команду, и я настолько люблю тебя, что не могу выразить это словами.
Эмили, что тут вообще можно сказать? Ты была рядом во всех перипетиях работы над каждой из моих последних шестидесяти четырех книг, и я так тебе благодарна. Спасибо за твой энтузиазм, за твою поддержку, за твою дружбу и за всю ту помощь, которую ты оказывала мне поздно ночью. Ты самый лучший литературный агент и самая лучшая подруга на всем белом свете.
Стейси Кэнтор Абрамс, пока я трудилась над этой книгой, прошла годовщина со дня выхода в свет моего первого романа для молодежи, и я вдруг поняла, что мы работаем вместе уже десять лет. Мне так повезло, что столько лет назад ты купила «Бурю». Я столькому научилась от тебя и считаю тебя своим близким другом и замечательным редактором.
И всем остальным в «Entangled» и «Macmillan», сыгравшим роль в успехе трилогии «Жажда», спасибо, спасибо, спасибо. Спасибо тебе, Бри Арчер, и тебе, Элизабет Тернер Стоукс, за то, что вы все время создавали для моих книг чудесные обложки, спасибо тебе, Джессика Тернер, за твою потрясающую работу по маркетингу и рекламе, спасибо тебе, Мередит Джонсон, за твою помощь с этой книгой во всех твоих ипостасях. Спасибо тебе, Тони Керр, за твою гибкость и невероятную заботу о моем детище. Спасибо тебе, Кертис Швелак, за чудеса, которые ты творишь в производстве, и за то, что ты миришься с моими постоянными опозданиями. Спасибо тебе, Кейти Клэпседл, за то, что ты так любезно отвечала на тысячи моих вопросов, спасибо тебе, Рики Кливленд, за то, что ты всегда такая потрясающая, спасибо тебе, Хезер Риччо, за весь твой энтузиазм и за помощь с тысячью самых разных вещей. Спасибо тебе, Хайме Боде, за то, что ты так болеешь за эту трилогию, и вам, Нэнси Кэнтор, Грета Гансельман и Джессика Мигз, за то, что вы с таким вниманием относились к каждой странице этой истории.
Спасибо тебе, Эдит Ким, за то, что ты стала замечательным тестовым читателем, и за то, что ты вдохновила меня на создание одного из моих самых любимых персонажей.
Спасибо тебе, Шерри Томас, за все те годы, что мы с тобой дружим, и за те ежедневные сообщения, которые одни только и заставляли меня не опускать руки, когда бывало трудно. Мне так повезло, что ты моя лучшая подруга.
Спасибо тебе, Меган Бити, за всю твою помощь и энтузиазм в создании «Жажды». Ты лучше всех!
Спасибо тебе, Стефани Маркес, за все. За твои помощь, поддержку, любовь, подбадривания, энтузиазм и радость. Спасибо за то, что ты охраняла мой покой и заботилась о моей матери и моих мальчиках в те дни, когда я не могла оторваться от клавиатуры, за то, что ты всегда заботилась обо мне, и за то, что ты мирилась с бессонными ночами и моим брюзжанием с такими достоинством, добротой и любовью.
Спасибо моим трем мальчикам, которых я люблю всем сердцем и всей душой. Спасибо за то, что вы понимаете, когда мне вечерами приходится закрываться в моей комнате и работать, вместо того, чтобы общаться с вами, за то, что вы вносили свой вклад, когда вы особенно были мне нужны, за то, что вы остаетесь со мной на протяжении всех трудных лет, и за то, что вы лучшие сыновья, которых только можно пожелать.
И наконец, спасибо всем фанатам Джексона, Грейс и всех остальных. Спасибо, спасибо, спасибо за ваши неизменные поддержку и энтузиазм, которые вы оказываете трилогии «Жажда». Ваши письма, твиты и посты так много значат для меня. Спасибо за то, что вы решили отправиться в это путешествие вместе со мной, и за то, что, читая «Искушение», вы наслаждались не меньше, чем я сама, когда писала эту книгу. Я люблю и благодарю каждого из вас. Целую и обнимаю.
Читать бесплатно другие книги:
