Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век Акунин Борис

Правительница и оберегатель

Пора подробнее рассказать об удивительной женщине, которая смогла подняться на высшую ступеньку власти в патриархальном, мизогинистическом московском обществе и почти семь лет удерживала анахроничную государственную систему от окончательного развала.

Софья Алексеевна не была оценена по достоинству ни современниками, ни историками. В опасных ситуациях она вела себя так, что ее, используя выражение Бисмарка, назвавшего французскую императрицу Евгению «единственным мужчиной Парижа», следовало бы в 1682 и потом в 1689 году назвать «единственным мужчиной Москвы».

Не нужно думать, что царственное происхождение было серьезной подмогой для ее взлета. Царские дочери в России XVII века были совершенно бесполезными и никчемными созданиями. Их нельзя было даже выдать замуж: иностранные принцы не берут, а за своих подданных – зазорно. Софья родилась четвертой из девяти дочерей Алексея Михайловича и, как остальные царевны, была обречена провести жизнь на женской половине дворца, среди приживалок, шутов, карлиц и «божьих людей», никогда не иметь какой-либо личной жизни и в конце концов окончить свои дни монахиней.

Царевна появилась на свет 17 сентября 1657 года и получила очень хорошее для московской девицы образование. Известно, что она умела читать по-польски и хорошо разбиралась в международной политике. Современник и мемуарист князь Борис Куракин, записки которого я буду часто цитировать, пишет: «царевна Софья Алексеевна была великаго ума и великой политик».

Красотой и женственностью Софья не блистала. Французский дипломат де Невилль, видевший правительницу, описывает ее так: «Она ужасно толстая, у нее голова размером с горшок, волосы на лице, волчанка на ногах, и ей по меньшей мере 40 лет». (На самом деле царевне тогда было едва за тридцать – государственные заботы преждевременно ее состарили.) Правда, неизвестно, считали ли Софью уродливой тогдашние русские, относившиеся к женской полноте иначе, чем европейцы. Во всяком случае, внешность не помешала царевне жить полной жизнью – с той же смелостью, какую Софья проявляла в политике.

После смерти царя Алексея строгий присмотр за царевнами прекратился, и те из них, кто был веселей нравом, стали себе позволять разные мелкие вольности. Куракин упоминает как о чем-то общеизвестном, что и Софья, и ее сестры завели «голантов» из числа придворных певчих, имевших доступ на женскую половину. Однако Софья Алексеевна скоро выбрала в возлюбленные птицу иного полета – одного из друзей и конфидантов царя Федора князя Василия Голицына. Их связь, вначале скрываемая, впоследствии, когда царевна стала правительницей, перестала быть тайной. «Понимали все для того, что оной князь Голицын был ее весьма голант; и все то государство ведало и потому чаяло, что прямое супружество будет учинено», – пишет Куракин. Это была эпоха, весьма отличная от времен любвеобильной Екатерины Великой, и русских людей несомненно скандализировало поведение Софьи. То, что она тем не менее стойко оберегала свою любовь, не может не вызывать восхищения.

Софья Алексеевна. А. Антропов

Некоторые историки полагают, что привязанность Софьи к Голицыну объяснялась сугубо рациональными резонами – правительница ценила в князе деловые качества, а никакого «амура», возможно, и не было. Однако сохранившиеся письма царевны к фавориту свидетельствуют о большом чувстве. Это чтение вообще дает портрет женщины сильной и яркой. Она называет Голицына «свет мой Васинька» «радость моя, свет очей моих», «душа моя». «…Я верно грешная перед Богом и недостойна, однако же дерзаю, надеяся на его благоутробие, аще и грешная. Ей! Всегда того прошю, штобы света моего в радости видеть, – пишет она в разлуке. – … Велик бы мне день той был, когда ты, душа моя, ко мне будешь; если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила перед собою». Встречаются в переписке места и вовсе откровенные: «А мне, свет мой, не верится, что ты к нам возвратишься; тогда поверю, как увижу в объятиях своих тебя, света моего». В этой любви статный красавец Голицын проявил куда меньше мужества и преданности, чем Софья.

Сблизились они еще у ложа вечно хворающего Федора (больше при тогдашних придворных обычаях было негде). Софья ухаживала за братом старательнее других царевен, и, судя по дальнейшим событиям, не только из сестринской любви. Она должна была присутствовать и при обсуждении государственных дел, причем вряд ли по-девичьи помалкивала – иначе трудно объяснить ту быстроту, с которой царевна сплотила вокруг себя единомышленников в мае 1682 года. Мы видели, как переворот, даже череда переворотов, совершились при самом активном участии, а в общем, и руководстве этой теремной затворницы.

В истории имя Софьи неразрывно связано с именем ее фаворита и фактического соправителя. Положение женщины, даже такой смелой, не позволяло царевне отлучаться из дворца – разве что на богомолье, поэтому все дела вершил «царственныя большия печати и государственных великих посольских дел оберегатель, ближний боярин и наместник новгородский» Василий Васильевич Голицын.

Этот замечательный деятель российской истории родился в 1643 году. Мы видели, как он выдвинулся в последние годы царствования Федора Алексеевича, пока находясь в тени двух главных фаворитов, Языкова и Лихачева. Стрелецкий мятеж отправил первого на тот свет, а второго в ссылку. Во время опасных событий весны – осени 1682 года Голицын сначала держался в тени, но по мере усиления позиций Софьи стал все больше выдвигаться на первый план. В сентябре-октябре, когда дело уже решилось, но стрельцы еще не капитулировали, князь командовал дворянским войском в Троице.

При Софье он получил один за другим несколько ключевых правительственных постов и громких званий, ведал всей внешней и внутренней политикой, командовал армией (как мы увидим, неудачно).

Правительница и оберегатель. И. Сакуров

Безусловно, это был человек большого ума и прогрессивных взглядов; не только практик, но и теоретик государственного строительства. Известно, что в его обширной библиотеке были найдены записки «о гражданском житии или о поправлении всех дел, яже належат обще народу». Рукопись, к сожалению, не сохранилась, но мы можем получить представление о ее содержании из рассказа де Невилля, имевшего долгую беседу с оберегателем. «Он [Голицын] хотел, чтобы местное дворянство путешествовало, – пересказывает по памяти посланник, – чтобы оно научилось воевать за границей, поскольку его целью было превратить в бравых солдат толпы крестьян, чьи земли остаются необработанными, когда их призывают на войну. Вместо этой бесполезной для государства службы он предполагал возложить на каждого умеренный налог, а также содержать резидентов при основных дворах Европы и дать свободу совести. Если бы я захотел письменно изложить здесь все, что я узнал об этом князе, то я никогда бы не смог сделать этого: достаточно сказать, что он хотел заселить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов – в храбрецов, а пастушеские хижины – в каменные дворцы». «…Князь Голицын, без сомнения, относится к самым умным, воспитанным и великолепным людям, которые когда бы то ни было были в этой стране, которую он хотел поставить на ту же ступень, что и другие, – пишет посланник далее. – Он хорошо говорит на латыни и очень любит бывать с иностранцами и принимать их, не принуждая напиваться, сам вовсе не пьет водки и единственное удовольствие находит в беседе. Так как он сильно презирает знать из-за ее неспособности, то смотрит только на заслуги, а использует лишь тех, за кем он их знает, и тех, кто может принести ему пользу».

Василий Васильевич, по-видимому, умел произвести впечатление на иностранцев. Слухи о просвещенном реформаторе из далекой Московии еще долго ходили по Европе, даже несмотря на все монументальные преобразования Петра. Через 30 лет после падения Голицына самый модный английский романист эпохи Дэниел Дефо в «Дальнейших приключениях Робинзона Крузо» заставляет своего знаменитого героя, путешествующего по Сибири, встретиться с опальным министром, правда, не называя его по имени, но ясно, о ком речь. «Мне недостанет здесь места полностью пересказать увлекательнейшую беседу, которую я имел с этим истинно великим мужем», – восхищается Робинзон Крузо, почти дословно повторяя текст Невилля.

Князь Василий Васильевич собрал в правительство людей весьма толковых. Дьяк Емельян Украинцев ведал иностранными и малороссийскими делами; Венедикт Змеев, имевший чин «думного генерала», заведовал военными приказами; Семен Толочанов отвечал за казначейство.

Очень большим влиянием пользовался Федор Шакловитый, выбившийся из подьячих. С точки зрения бояр он был выскочкой и, всецело обязанный своим положением Софье, неотступно стоял на страже ее интересов. Он командовал Стрелецким приказом, то есть на его попечении находилась безопасность столицы и Кремля. Чем больше опасалась Софья за свою власть, тем ближе она сходилась с решительным Шакловитым, который, в отличие от щепетильного Голицына, не боялся крови и грязи. Сплетник Куракин даже сообщает, что к концу Софьиного правления Шакловитый якобы потеснил князя не только в правительственных делах: «Надобно ж и о том упомянуть, что в отбытие князя Василия Голицына с полками на Крым, Федор Щегловитой весьма в амуре при царевне Софии профитовал, и уже в тех плезирах ночных был в большей конфиденции при ней, нежели князь Голицын, хотя не так явно. И предусматривали все, что ежели бы правление царевны Софии еще продолжалося, конечно бы князю Голицыну было от нея падение или б содержан был для фигуры за перваго правителя, но в самой силе и делех бы был помянутой Щегловитой».

Итак, правительство держалось на твердой воле регентши, государственном уме ее первого министра и стальной хватке «начальника силовых структур».

Этого было достаточно для того, чтобы на какое-то время продлить срок жизни плохо работающего государства, но не для проведения необходимых реформ. «Феодор был преобразователем, насколько он мог быть им, оставаясь в четырех стенах своей комнаты и спальни. Софья по своему полу не могла действовать иначе как из дворца», – пишет Соловьев. Еще одним гандикапом этого правления была его ущербная легитимность. По мере того как подрастали цари, власть «великой государыни царевны» выглядела всё сомнительней.

Двойная инвалидность сковывала правительству руки.

Внутренняя и внешняя политика

Куракин описывает эту эпоху благостно и даже умиленно (хотя тут нужно делать скидку на ностальгию по относительно тихим допетровским временам): «Правление царевны Софии Алексеевны началось со всякою прилежностию и правосудием всем и ко удовольству народному, так что никогда такого мудраго правления в Российском государстве не было. И все государство пришло во время ея правления, чрез семь лет, в цвет великаго богатства. Также умножилась коммерция и всякия ремесла; и науки почали быть возставлять латинскаго и греческаго языку; также и политес возставлена была в великом шляхетстве и других придворных с манеру польскаго – и в экипажах, и в домовном строении, и уборах, и в столах. И торжествовала тогда довольность народная, так что всякой легко мог видеть, когда праздничной день в лете, то все места кругом Москвы за городом, сходные к забавам, как Марьины рощи, Девичье поле и протчее, наполнены были народом, которые в великих забавах и играх бывали, из чего можно было видеть довольность жития их». По сравнению с ужасами 1682 года жизнь действительно внешне наладилась, но это было недолгое затишье перед новой бурей.

Ни одна из застарелых проблем страны не решалась. Из всех своих прекрасных прожектов Голицын осуществил только два, и оба не эпохального значения: открыл задуманную еще при Федоре первую русскую академию и дал толчок гражданскому строительству. За несколько лет в Москве было построено множество каменных домов, некоторые из них сохранились доныне.

Еще, в развитие гуманных веяний предыдущего царствования, были отменены особенно одиозные уголовные наказания вроде смертной казни за ругань в адрес царской власти (такое обычно случалось спьяну) и закапывания в землю женщин-мужеубийц – варварство, шокировавшее иностранцев. Вот, собственно, и все прогрессивные свершения просвещенного оберегателя, заметные главным образом в столице. Страна же скорее почувствовала ужесточение режима, выразившееся в новых гонениях против раскола.

Причиной репрессий был не только московский инцидент с Никитой Пустосвятом, но всё большее распространение раскольнических настроений в низах русского общества. Религиозный протест соединялся с социальным, что тревожило и светскую, и церковную власть. Самым активным гонителем старой веры был патриарх Иоаким.

В 1684 и 1685 годах вышли новые строгие законы, по которым на старообрядцев началась настоящая охота. Было приказано доносить на прихожан, которые не ходят к исповеди, и подвергать их допросу – не по еретическому ли это делается умыслу и нет ли сообщников. Виновных нещадно били кнутом, самых упорных сжигали. Так было казнено несколько тысяч человек.

Правительница и два царя. В. Верещагин

В ответ началась эпидемия раскольнических самоубийств и мятежей. Одно из таких восстаний, на Дону, не могли подавить больше двух лет. Некий проповедник Кузьма Косой, бывший кузнец, которого называли раскольничьим «папой», выстроил на реке Медведице острог, куда стали собираться все недовольные. Их было так много, что даже начались приготовления к походу на Москву – очищать ее от никонианской скверны. Раскольники были плохо вооружены, но отчаянно «кололись копьями» и «бились кирпичом». В конце концов после трехмесячной осады царский воевода крепость взял и всех, кто в ней находился, перебил.

В 1688 году было осуществлено еще одно деяние, по внешней видимости – церковного, а на самом деле политического значения: московская патриархия наконец подчинила себе киевскую митрополию. Отныне киевского владыку утверждали не в Константинополе, а в Москве. С оппозицией малороссийского духовенства было покончено.

Этот шаг стал возможен после подписания Вечного мира с Речью Посполитой. Долгая торговля из-за статуса Киева наконец завершилась.

Польский король пошел на эту тяжелую уступку вынужденно.

С 1683 года его страна в коалиции с Австрией воевала против Турции. В колоссальном сражении под Веной польско-австрийское войско под командованием Яна Собеского нанесло османским войскам поражение, но тяжелая война на этом не закончилась.

Если десятилетием раньше дипломаты Алексея Михайловича ездили к европейским дворам с предложением антитурецкого союза и ничего не добились, то теперь помощь Москвы понадобилась уже Европе.

Голицын желал воспользоваться выгодной ситуацией. Он пообещал нарушить перемирие с Турцией, если Варшава уступит Киев.

Ян Собеский долго не соглашался, но военные дела у союзников шли неважно, и Польше пришлось-таки отказаться от Киева, который русские удерживали уже двадцать лет и было ясно, что никогда не отдадут.

В Москве подписание Вечного мира и официальное возвращение «матери русских городов» отпраздновали как великий триумф, однако теперь нужно было исполнять договорные обязательства.

Кажется, правительница и оберегатель ввязались в европейско-турецкий конфликт даже с охотой. Непрочная власть часто поддается соблазну укрепить свое положение за счет «небольшой победоносной войны». Задача представлялась не очень сложной, поскольку все силы султана были заняты борьбой с европейской коалицией и России предстояло иметь дело только с Крымским ханством.

Голицын надеялся раз и навсегда избавиться от хищного соседа, захватив черноморский полуостров, и войти в историю завоевателем Крыма. Эту честь оберегатель не желал уступать никому; он лично возглавил поход.

Приготовления были колоссальными. Московских войск собралось сто тысяч, а гетман Самойлович привел пятьдесят тысяч казаков. Русская армия никогда еще не достигала таких размеров. В мае 1687 года махина медленно двинулась на юг.

Голицын на европейском рисунке конца XVII в.

К сожалению, стратег из Голицына был неважный. Он плохо продумал кампанию. Для огромной рати, в которой лошадей было не меньше, чем людей, требовалось невероятное количество фуража. Рассчитывали на степные травы, но татары, не вступая в бой, запалили сухую от летней жары равнину.

Провиант для войска везли в многочисленных обозах, но обозы начали останавливаться. «Наши лошади слабели на глазах и не могли далее тянуть орудия и даже подводы с провизией, – пишет участник похода Патрик Гордон. – Известясь, что впереди нас все сожжено и уничтожено, мы никоим образом не могли обольщаться какой-либо возможностью исполнить наши замыслы по взятию Крыма и даже пройти дальше без очевидной и неизбежной гибели». Делать нечего – пришлось поворачивать обратно. Огромные усилия и расходы пропали зря, вместо триумфа получался конфуз.

Желая хоть как-то оправдаться, Василий Голицын поступил традиционным образом – свалил вину на другого. Был пущен слух, что степь подожгли люди гетмана Самойловича, которому не хочется воевать.

Голицын приказал арестовать Самойловича и выбрать нового гетмана. Выступая перед старшиной, князь намекнул, что удобным для Москвы кандидатом является генеральный есаул Иван Мазепа (есть сведения, что Мазепа дал оберегателю взятку в десять тысяч рублей). Так власть на Украине вместо послушного московского ставленника получил честолюбивый, хитроумный и сильный вождь, про которого казаки скоро будут говорить: «От Богдана до Ивана не було у нас гетьмна».

Однако найти козла отпущения было мало. Оставались обязательства перед союзниками, а еще насущней была необходимость восстановить репутацию перед собственным народом. Права Софьи на власть не оспаривались, пока дела шли более или менее гладко, но при всякой неудаче естественным образом возникал вопрос: зачем нужна сомнительная, да еще плохая правительница, если есть законные государи, притом не детского возраста? Пусть Иван нездоров, но Петру уже шестнадцатый год – цари Михаил, Алексей и Федор в свое время были не старше.

Эти пересуды нужно было заглушить громкой победой.

Ко второму Крымскому походу теперь готовились тщательнее, целых два года. Выступили в самом начале весны 1689 года, чтобы молодую траву было трудно поджечь. Войска собрали еще больше – 112 000 одной только московской рати, не считая украинцев.

Вроде бы и момент был подходящий: в Стамбуле произошел переворот, султаном стал вялый Сулейман II, так что нападения турок опасаться не приходилось.

Но фортуна явно не благоприятствовала Голицыну. Если в 1687 году он выступил слишком поздно, то теперь слишком рано. Войско угодило в мартовские стужи и метели, из-за чего много людей померзло, а продвижение сильно замедлилось.

Тем не менее в середине мая армия оказалась у Перекопа. Голицын почему-то был уверен, что достаточно явиться к воротам Крыма, и хан сразу капитулирует. Но крымцы наскакивали на русский лагерь, уклоняясь от генерального сражения, а сдаваться не сдавались.

Снова началась жара, пресной воды вокруг не было. Перешеек укреплен стеной и рвом, без штурма не прорвешься, а прорвешься – с той стороны простирается такая же безводная крымская степь.

Голицын вступил в переговоры, затягивать которые было нельзя. Татары-то никуда не торопились, а положение огромного русско-украинского войска с каждым днем делалось всё бедственней.

Так и повернули назад, ничего не завоевав и никого не победив. На обратном пути множество ратников погибло от жажды и от сабель татарской конницы. Умирали лошади, приходилось бросать повозки.

Провал второго Крымского похода нанес непоправимый удар по престижу Софьи и ее фаворита, стал непосредственным предвестием их падения.

Но прежде чем перейти к описанию нового политического кризиса, последнего в истории «третьего» государства, нужно рассказать о главном достижении предпетровской России – освоении гигантских просторов Сибири.

Движение на восток

Открытие, исследование и колонизация неизведанных зауральских земель, начавшиеся в конце прошлого столетия с неудачного похода атамана Ермака, продолжались весь семнадцатый век и достигли естественного предела – Тихого океана.

Роль государства, занятого совсем другими заботами, в сибирских предприятиях, как и прежде, оставалась невеликой. Оно, вероятно, и к лучшему. Русские люди всегда лучше себя проявляли и добивались большего вдали от мелочной опеки начальства. Да и невозможно было бы развернуть подобную деятельность, опираясь только на ресурсы казны. Очень уж масштабным было дело. «Оно представляет собою одно из чудес истории и обнаруживает в народе, показавшем себя способным к нему, наличность совершенно своеобразных способностей и удивительной доблести», – признает даже строгий к русской истории Валишевский.

При царе Михаиле был учрежден самостоятельный Сибирский приказ и столицей зауральских владений назначен город Тобольск, даже имевший собственного митрополита. В то время появилось несколько опорных пунктов (среди них Верхотурье, Томск, Тюмень, Березов, Пелым, Сургут, Нарым, Енисейск), где сидели царские воеводы. Из метрополии им направляли небольшое количество стрельцов и переселенцев, а казаков воеводы обычно набирали сами из людей вольных. Еще присылали свинец, порох, зерно. Расходы для государства выходили невеликие, а взамен России доставались сибирские богатства, о полном объеме которых тогда не догадывались. Разведка и добыча полезных ископаемых еще только начиналась. Находили и медь, и серебро, и другую руду, но выплавляли мало – не хватало рабочих рук. Главный доход шел от пушнины.

По сведениям Котошихина, сибирские меха давали по 600 000 рублей в год – то есть почти треть всех государственных поступлений.

Среди выдающихся деятелей сибирской эпопеи можно встретить казачьих атаманов, служивых людей, промышленников, но, пожалуй, только одного крупного администратора – тобольского воеводу Петра Годунова, занимавшего этот пост всего три года (1667–1670).

Он отказался от малополезных в сибирских условиях рейтаров и солдат, заменив их новым родом войск – легкими драгунами, которые могли действовать и в конном, и в пешем строю.

Желая избавиться от хлебных поставок, которые обходились казне очень дорого, Годунов стал увеличивать пахотные площади, упорядочил сбор зерновой подати. В результате Сибирь начала сама себя кормить, это было огромным достижением.

Годунову же принадлежит заслуга составления географической карты Сибири и отчета о сопредельных землях («Ведомость о Китайской земле и о глубокой Индеи»).

Но большинство исследователей Сибири руководствовались не казенным интересом и тем более не любовью к географии, а мотивами более меркантильными. Если испанских конкистадоров заманивала в неведомые земли и моря золотая лихорадка, то сибирских первопроходцев – лихорадка меховая.

Постоянное стремление двигаться дальше и дальше на восток объяснялось тем, что, приходя на новое место, добытчики через некоторое время начисто истребляли там соболей, куниц, горностаев – и приходилось искать новые угодья и новых данников, которые платили бы ясак пушниной.

Обычно такие разведывательные группы (они назывались ватагами) устраивались по принципу артели, где у каждого была своя доля. Часто в пай входил и местный воевода, давая припасы или людей.

«Чертеж Сибирской земли» Петра Годунова (1667). Юг здесь наверху, поэтому «царство Китайское» выше сибирских рек

Если посмотреть по карте, как русские первопроходцы осваивали Сибирь, мы увидим странные зигзаги. Объяснялось это тем, что перемещались в основном по рекам – на лодках или на санях. Так было проще и быстрее, чем продираться через тайгу.

Основные открытия произошли в царствование Алексея Михайловича, в довольно короткий отрезок времени. Вот несколько главных экспедиций, благодаря которым на мировой карте появилась северо-восточная часть Евразии.

Из незадолго перед тем основанного Якутска «письменный голоа» (начальник воеводской канцелярии) Василий Поярков в 1643–1646 гг. совершил огромный трехлетний поход, целью которого было приведение в подданство новых племен. Таким образом, экспедиция – нечастый случай – была не коммерческой, а казенной. В ней участвовало 133 человека. Они спустились по Лене на плоскодонных дощаниках до реки Алдан, повернули на юг, волоком перетащили ладьи в приток Амура реку Зею, добрались по ней до самого Амура и достигли Тихого океана. Оттуда Охотским морем снова поднялись на север и так вернулись в Якутск.

За время долгого пути отряд потерял почти две трети состава в боях с туземцами и от лишений – во время одной особенно тяжелой зимовки людям даже пришлось поедать мертвецов («приели человек с пятьдесят»). Зато привезли много соболей и проложили путь на Дальний Восток следующим ватагам.

Походы Василия Пояркова и Ерофея Хабарова. А. Журавлев

В 1649 году из того же Якутска промышленник Ерофей Хабаров, вступив в долю с воеводой, сыскал более удобный путь к Амуру. Экспедиций у Хабарова было две: первая небольшая и разведывательная, нашедшая удобные волоки, а вторая уже крупная, в полтораста человек с тремя пушками, растянувшаяся на несколько лет. Амурский край показался русским достойным завоевания. Климат там был мягкий, земли пахотные, леса богаты пушным зверем, а река рыбой. Здесь жили дауры, имевшие собственные города, которые пришлось брать боем. С туземцами казаки Хабарова хоть и не без потерь, но справились, однако весной 1652 года они встретились с противником более серьезным – большим отрядом неведомых солдат, тоже вооруженных пушками и ружьями. Это были «богдойские люди», то есть подданные богдыхана (цинского императора Шуньчжи), тоже собиравшие дань в этих местах. Так произошел первый контакт русских с китайцами, приведший к кровавому бою. В своем отчете Хабаров хвастается, что одолел врагов: «Силу их всю, божиею милостию и государским счастьем и нашим радением, их, собак, побили многих», однако из опасного места пришлось уходить. Для того чтобы закрепиться в этой области, требовались более крупные силы. Освоение Амурского края произошло позднее, уже в 1670-е годы.

Третьим из великих сибирских первооткрывателей был казачий атаман и меховой промышленник Семен Дежнев, походы которого (1648–1652) пролегали через самую суровую части Евразии: от устья реки Колымы по Северному Ледовитому океану до самого конца материка, а потом вокруг Чукотки, по Беринговому проливу и вниз до Анадыря, где ватага основала острог.

Этот маршрут, который на карте смотрится логично и стройно, если верить самому Дежневу, сложился не от хорошей жизни. «Носило меня по морю после Покрова богородицы всюду неволею и выбросило на берег в передний конец за Анадыр-реку, а было нас на коче всех двадцать пять человек, и пошли мы все в гору, сами пути себе не знаем… и шел я, бедный Семейка, с товарищи до Анадыра-реки ровно десять недель, и попали на Анадыр-реку внизу близко моря, и рыбы добыть не могли, лесу нет, и с голоду мы, бедные, врознь разбежались», – пишет в отчете атаман, так что его великий поход выглядит не приключением, а злоключением. Впрочем, жанр отчета предполагал жалостливость: чем больше служивый человек перенес, тем выше награда.

Экспедиция Семена Дежнева. А. Журавлев

Пустынный и негостеприимный берег Тихого океана понадобился русским не для заселения. Пушнины в северных широтах было немного, зато там обнаружился другой ценный продукт – моржовый зуб, добываемый на Анадырской корге (отмели). Ради него и стали наведываться в эту совсем уж дальнюю часть континента.

Заселение Сибири, кажется, вообще не рассматривалось как некая государственная задача. Земли хватало и по эту сторону Уральского хребта. Поэтому населенные пункты создавались как центры сбора охотничьей и ясачной пушнины. Если природные условия позволяли, вокруг возникали сельскохозяйственные общины – почти сплошь в ближней, западной части Сибири.

Прирост населения происходил за счет присылки служивых людей, военнопленных и ссыльных, а также благодаря необильному притоку переселенцев – как самовольных, так и поощряемых правительственными льготами. Кто-то поступал в казаки или солдаты, кто-то начинал крестьянствовать или торговать, кто-то перемещался еще дальше на восток. Так Сибирь понемногу и прирастала.

Подсчитано, что в 1625 году русских там жило тысяч пять, причем крестьян не более тысячи. Двадцать лет спустя число крестьянских хозяйств дошло до восьми тысяч. В 1660-е годы русских жителей было тысяч семьдесят, но для территории, которая к этому времени охватила пространство до Тихого океана, это, конечно, мизерная цифра.

Туземного населения, плотность которого в Сибири всегда была очень низкой, и то насчитывалось раза в три или четыре больше. Колонизаторы обращались с ним не так чудовищно, как испанцы с американскими индейцами – прежде всего потому, что русская церковь не занималась насильственной христианизацией, а русские воеводы не покушались на местный уклад жизни. Но все же хватало и притеснений, и преступлений.

«Передовщики» (так называли командиров промысловых экспедиций) были людьми суровыми и грубыми, они не щадили и своих, тем более не церемонились они с «язычниками». Промысловые ватаги, бывало, и убивали, и грабили, и насиловали. Маленькие племена, не имевшие огнестрельного оружия, убегали от страшных людей прочь, так что иногда целые области оставались безлюдными.

Было в Сибири и несколько относительно многочисленных народов, способных оказать сопротивление.

Вдоль берегов Лены жили якуты, в 1642 году поднявшие восстание. Прибайкальские буряты взялись за оружие в 1644 году. На Амуре, как я уже писал, дауры пытались отбиться от казаков Хабарова. Однако эти столкновения почти всегда были следствием каких-то отдельных эксцессов и злоупотреблений. Московское государство наказывало сибирским воеводам не озлоблять местных жителей и понуждать их к покорности (под которой имелась в виду выплата ясака) мирными средствами, самым жестким из которых было взятие в «аманаты» (заложники) детей племенных вождей.

Потому-то Сибирь и можно было сохранять под контролем, не тратясь на содержание больших гарнизонов.

Единственный эпизод, когда русской администрации пришлось об этом пожалеть, связан не с сопротивлением сибирских народов, а с внешним конфликтом.

Как уже говорилось, в 1652 году казаки Хабарова наткнулись на китайцев, которые считали даурцев своими данниками, и напали на невесть откуда взявшихся «северных варваров».

Несколько лет казаки держались на Амуре, отражая атаки отрядов империи Цинь, но в 1658 году амбань (губернатор) китайской крепости Нингута прислал большое войско, которое уничтожило русский отряд Онуфрия Степанова. Сам атаман погиб, а немногие уцелевшие разбежались кто куда.

В Москве хорошо понимали, что на таком расстоянии воевать с Китаем невозможно, и еще в 1654 году правительство предприняло первую попытку договориться. Сын боярский Федор Байков отправился в Пекин с миролюбивым посланием, добирался два года, но аудиенции у императора не получил, потому что по русскому церемониалу обязан был вручить государеву грамоту непременно самому «царю Богде», а китайский церемониал такого допустить не мог. После этой неудачи нингутский амбань, по-видимому, получил приказ уничтожить пришельцев любой ценой – и исполнил его.

Но, одолев Онуфрия Степанова, китайские войска вернулись в место дислокации, и русские снова появились на Амуре – слишком уж привлекателен был этот край. Пограничные конфликты с Китаем продолжались, хоть никакой границы, то есть официально признаваемого обеими сторонами рубежа, не существовало.

Идеология Поднебесной империи, предписывавшая относиться ко всем остальным нациям как к варварам, исключала возможность дипломатической инициативы со стороны Пекина, поэтому все попытки налаживания контактов предпринимала только Москва.

Русские купцы, не связанные протоколом, добились здесь больших успехов, чем дипломаты. Самые предприимчивые из них проложили торговый путь до китайской столицы и с большой выгодой там торговали. Известно, что торговец Аблин в 1668 году, купив в Пекине товаров на 4500 рублей, по возвращении продал их за 18 751 рубль – колоссальная сумма и завидный барыш.

Но следующее после Байкова официальное посольство Москва снарядила лишь в 1675 году. Возглавил его Николай Спафарий, происхождением молдавский грек. Прежде чем поступить на службу в русский Посольский приказ, Спафарий бывал в Турции и Европе и владел несколькими языками.

Но и такому опытному дипломату удалось добиться немногого. Русский этикет опять столкнулся с китайским.

Попытки вручить императору Канси (1661–1722) царскую грамоту превратились в нескончаемую эпопею. Цинские чиновники сказали, что это невозможно, потому что в бумаге может оказаться что-нибудь недостойное ушей Сына Неба. Спафарий предложил сначала показать копию – не согласились. После долгих препирательств сговорились на том, что посол положит грамоту на пустое императорское место. Только после этого московит получил аудиенцию, но она была странной. Спафарий вошел в зал, где, судя по описанию, происходила чайная церемония, и кланялся богдыхану издали (по мнению китайцев, недостаточно низко), но бежать к нему вприпрыжку, как требовал обычай, счел недостойным. В результате император не удостоил его даже взглядом. Когда же встреча в конце концов состоялась, из нее не вышло проку. Посол отказался взять ответное послание царю, ибо оно звучало как письмо владыки подданному.

Ни до чего не договорились. Конфликт возник даже из-за ритуального обмена дарами: китайцы назвали русские подарки «данью», а императорские – «милостивым пожалованием». Единственной пользой от посольства было увеличение объема сведений о великой азиатской империи.

Стычки на Амуре все продолжались, а в 1685 году началась настоящая война.

К этому времени основным оплотом русских в регионе стала крепость Албазин, куда даже стали назначать собственного воеводу.

В июне китайская флотилия с войском в три тысячи солдат осадила острог, где засел воевода Алексей Толбузин с гарнизоном в 450 казаков. Неделю осаждающие бомбардировали городок из тяжелых орудий и почти полностью разрушили, а потом пошли на штурм, но русские кое-как отбились. Однако держаться было нечем, порох заканчивался, и Толбузин согласился уйти. Китайцы доломали крепость и тоже удалились, сочтя задачу выполненной.

Однако уже в августе русские вернулись. Теперь их было больше, около 800 человек, и они стали возводить более серьезные укрепления. Если раньше в крепости имелось только три пушки, то теперь привезли двенадцать.

Китайцы тоже готовились к новой кампании капитально. Им стало ясно, что разрушать Албазин бессмысленно – нужно устраивать здесь собственную базу.

В июле 1686 года полководец Лантань, одержавший победу в прошлом году, привел пять тысяч солдат – огромное войско для тех пустынных мест. Началась бомбардировка, в ходе которой воевода Толбузин был смертельно ранен, и оборону возглавил служилый немец Афанасий Бейтон.

Два приступа были безрезультатны. Началась осада, растянувшаяся на много месяцев. Обе стороны несли тяжелые потери – не столько боевые, сколько от лишений, зимних морозов и цинги. В конце концов у русских осталось всего полторы сотни человек, способных держать оружие, но они не сдавались.

Упорство албазинской обороны подействовало на пекинский двор лучше всяких посольств. Китайцы согласились на переговоры.

Первый русско-китайский договор был подписан в Нерчинске. Интересно, что переговоры велись на латыни и что с китайской стороны в них участвовали иезуиты, давно освоившиеся при пекинском дворе. С их помощью условились о следующем: русские разрушат Албазин и уйдут с Амура, а граница пройдет по реке Аргунь: «Всем землям, которые суть с стороны левые идучи тою рекою до самых вершин под владением Хинского хана да содержатца». Причина московской уступчивости состояла в том, что удерживать Амур силой при такой отдаленности было все равно невозможно, а нормализация отношений с Китаем сулила немалые выгоды.

Об этом важном дипломатическом событии, свершившемся 27 августа 1689 года, правительство Софьи Алексеевны и князя Голицына так и не узнало. Как раз в это время оно доживало свои последние дни.

Второй лагерь

Окружение «младшего царя» с самого начала находилось в оппозиции к правительнице, воспринимая ее как узурпаторшу, похитившую у Петра Алексеевича власть. Но до поры до времени никакой опасности для Софьи нарышкинская партия не представляла. Ее даже трудно назвать «партией». Вдовствующая царица Наталья осталась без какой-либо поддержки. Ее отец томился в монастыре, насильно постриженный, двое братьев были растерзаны стрельцами. Лишенный всякого влияния двор Натальи Кирилловны размещался в захудалом имении Преображенское, неподалеку от Москвы. Занятая государственными заботами Софья долгое время не обращала на преображенских сидельцев почти никакого внимания.

О самом Петре Первом, его ранних годах и воспитании будет подробно рассказано в следующем томе, целиком посвященном этому выдающемуся деятелю отечественной истории, но роль царя в событиях 1689 года, кажется, сильно преувеличена. Он был слишком юн, чтобы лично возглавить переворот, поэтому сейчас уместнее поговорить не о самом Петре, а о тех, кто за ним стоял.

Наталья Кирилловна. Неизв. художник

Прежде всего это, конечно, была сама Наталья Кирилловна. «Это женщина в самых цветущих летах, росту величавого, с черными глазами навыкате, лицо имеет приятное, рот круглый, чело высокое, во всех членах изящная соразмерность, голос звонкий и приятный, и манеры самые грациозные», – так описывает ее курляндец Рейтенфельс. Борис Куракин аттестует царицу следующим образом: «Сия принцесса добраго темпераменту, добродетельнаго, токмо не была ни прилежная и не искусная в делах, и ума легкаго».

Подле царицы находился младший брат Лев Кириллович Нарышкин, уцелевший в 1682 году по юности лет. Ему и теперь, в канун грозных событий, едва сравнялось двадцать пять, и все же он состоял при мальчике-царе воспитателем. «Помянутаго Нарышкина кратко характер можно описать, а именно: что был человек гораздо посредняго ума и невоздержной к питью, также человек гордой, и хотя не злодей, токмо не склончивой и добро многим делал без резону, но по бизарии своего гумору [по прихоти, под настроение]», – пишет о дяде Петра князь Куракин.

Пожалуй, ключевой фигурой являлся князь Борис Алексеевич Голицын, кузен оберегателя, не нашедший себе места в правительстве и державшийся «нарышкинской» ориентации. Этот был подаровитей, но тоже небольшой серьезности. «Был человек ума великаго, а особливо остроты, но к делам непреложной, понеже любил забавы, а особливо склонен был к питию» (Куракин). Борис Голицын, как и Нарышкин, тоже ведал царским воспитанием, так что не приходится удивляться, что у Петра при таких учителях возникла привычка к пьянству.

Итак, «легкого ума» женщина, ее «гораздо посредняго ума» брат и острый умом, но сильно пьющий вельможа – вот основные деятели великого события, положившего конец прежней России и давшего старт новой.

Историки много пишут о важной роли «потешных полков» юного Петра, якобы ставших чуть ли не решающим фактором в успехе переворота, но это легенда.

Да, Петр игрался в живых солдатиков. Эти «потешные конюхи» маршировали строем, дудели в трубы и били в барабаны, но в 1689 году никакой военной силы они собою еще не представляли. Первые гвардейские полки, Преображенский и Семеновский, начнут формироваться уже после победы новой власти и впервые упоминаются только в 1691 году, а во времена правительницы Софьи защищать Преображенское было некому, тогда как в Москве было расквартировано девятнадцать стрелецких полков и два солдатских.

Нет, царевну Софью Алексеевну свергли не Лев Кириллович с Борисом Алексеевичем и не Петр с «потешными». Режим всемогущей правительницы развалился сам собой.

Главным врагом Софьи было течение времени. Пускай никто не брал в расчет больного царя Ивана, но здоровый Петр по мере взросления представлял собой всё бльшую опасность – самим фактом своего существования. Каждая неудача правительства, каждая оплошность неминуемо порождала в умах подданных вопрос: а по какому праву над нами властвует, да еще так скверно, незамужняя царевна, если уже подрос законный государь?

Правительница попробовала укрепить свою легитимность, начав титуловаться самодержицей всея Руси, но этого было недостаточно.

Тогда возник другой, более смелый проект: венчаться на царство и стать не царевной, но царицей. Идея, судя по всему, принадлежала Федору Шакловитому – осторожный оберегатель Голицын на такое потрясение монархических основ не решился бы.

В 1687 году Шакловитый начал подговаривать стрельцов, чтобы они, главная военная сила государства, подали правительнице соответствующее прошение. Но небывалое дело – посадить на трон женщину – стрельцов пугало. Из затеи ничего не вышло.

А между тем ситуация становилась всё напряженней.

В январе 1689 года царица Наталья женила сына, после чего Петр стал считаться уже не отроком, а взрослым мужчиной. В мае того же года ему исполнилось семнадцать – возраст совершеннолетия, после которого всякое законное основание для регентства исчезало. Семь лет назад Софью провозгласили правительницей по «малолетству» обоих государей, и вот оно закончилось.

Подросший Петр стал позволять себе дерзости. На крестном ходу в июле того же года он вдруг потребовал, чтобы Софья не шла рядом с царями, а когда она проигнорировала претензию, сам отказался участвовать в церемонии.

В августе последовал новый афронт – Петр не захотел принять вернувшегося из Крыма злополучного полководца Василия Голицына, тем самым продемонстрировав свое отношение к провалу похода. Это был удар в самое уязвимое место правительства, которое всячески пыталось представить крымскую эпопею великой победой, хоть мало кого могло этим обмануть. Как уже говорилось, неудача этой войны стала для шаткого режима тяжелым и даже смертельным ударом.

После этой выходки младшего царя открытый конфликт стал неизбежен, но ни одна из сторон не могла приступить к действию. Нарышкинская партия видела, что Софья утратила популярность даже среди стрельцов, но у Натальи Кирилловны и ее наперсников не было никакой военной силы – если не считать «потешных конюхов» с их барабанами. Правительница же не могла напасть на законного государя – стрелецкая масса ее не поддержала бы.

Взрыв должен был произойти сам собой, от какой-нибудь искры.

Ею стала лихорадочная активность самого энергичного помощника царевны Федора Шакловитого.

Переворот

Шакловитому как человеку практическому и нещепетильному было ясно, что единственный выход из трудного положения – избавиться от Петра. Если младший царь умрет, при больном Иване правительница сможет оставаться у власти сколько угодно.

Василий Голицын на такое злодейство был неспособен. По сведениям Невилля, у него имелся менее радикальный план: «Князь… представил ей [царевне] весь ужас этого замысла и заставил ее принять другой план, более благоразумный и, очевидно, более надежный. Он состоял в том, чтобы женить царя Ивана и ввиду его бессилия дать его жене любовника, которого она полюбила бы на благо государству, которому она дала бы наследников».

Пока Софья колебалась, Шакловитый действовал. Сначала он попытался разжечь в войсках гарнизона ненависть к Нарышкиным. Некие люди стали нападать на стрельцов, громогласно называя своего предводителя «Львом Кирилловичем». Когда провокация не сработала, Шакловитый собрал группу из нескольких стрельцов и посвятил ее в свой план. Предполагалось, что в Москве ударят в набат, как это было во время прошлого стрелецкого бунта, и распустят слух, что Нарышкины подняли мятеж против Софьи Алексеевны и старшего царя. Толпа ринется в Преображенское, и там заговорщики в суматохе порешат «медведицу – старую царицу» (которой было 37 лет) и ее сына.

Среди стрельцов, которых разогревали агитаторы, поползли слухи о затеваемом предприятии. Подробностей никто не знал, но двое рядовых, видимо надеясь на награду, решили предупредить царицу Наталью. В ночь с 7 на 8 августа 1689 года они прибежали в Преображенское, крича, что из Москвы вот-вот нагрянет толпа убийц.

Это, в общем, случайное событие и стало пресловутой искрой.

Поднятый с постели Петр прямо в ночной рубашке прыгнул на коня и кинулся спасаться. Как и во время мятежа 1682 года, самым надежным убежищем казался Троице-Сергиев монастырь с его крепкими стенами. Назавтра туда же прибыла царица Наталья с приближенными.

Так конфронтация перешла в открытую фазу.

Дворец в Преображенском. Рис. XVIII в.

На самом деле именно в ночь на 8 августа Шакловитый, кажется, ничего особенного не замышлял – просто из-за общей тревожности обстановки выставил усиленные караулы. Когда стало известно о внезапном бегстве Петра, стрелецкий начальник удивленно сказал: «Вольно ж ему, взбесяся, бегать».

Поспешная и нелепая эвакуация из подмосковного дворца в Троицу была единственным энергичным действием этого странного переворота. Больше беглый двор младшего царя никакой инициативы не проявлял – просто ждал развития событий. Самым деятельным человеком там был Борис Голицын, но вся его активность сводилась к тому, что он засылал в Москву агитаторов и рассылал письма по полкам, уговаривая перейти на сторону Петра Алексеевича.

А ничего другого и не требовалось. Царевна Софья уже проиграла.

Стрельцы сразу вспомнили, что семь лет назад было то же самое: они сидели в Москве, а в Троице находилась законная царская власть. Погибать за сомнительную Софью никому не хотелось. Устрашенный Голицын бездействовал. Строгого Шакловитого стрельцы не любили. Послать на Троицу небольшой отряд верных людей, которые, наверное, сыскались бы, правительница тоже не могла – у Петра с Натальей Кирилловной уже было кем защищаться. Полковник Лаврентий Сухарев, находившийся 8 августа со своими стрельцами «на стенном карауле» в Преображенском, последовал за беглецами и в монастырь (за что был потом пожалован «пятью аршинами веницейского бархата, пятью аршинами шелка да десятью аршинами атласа»). Именно сухаревская тысяча стрельцов, а не «потешные» обеспечили безопасность Петра на первом, самом рискованном этапе противостояния.

Дальше пошло легче.

Видя, что силой проблему не решить, Софья начала слать в Троицу увещевания. В ответ шли все более грозные письма стрельцам: немедленно явиться к законному государю под угрозой сурового наказания.

Правительница тоже пугала: кто послушается – лишится головы. Вокруг Москвы были расставлены караулы ловить перебежчиков. Как и в 1682 году, царевна единственная боролась и пыталась что-то сделать, но все ее отчаянные усилия только ухудшали ситуацию. Она угощала стрельцов, рассылала по стране грамоты о своей правоте, даже выступила с речью перед толпой москвичей. Всё было тщетно.

Оставалась надежда на церковь, которая могла бы стать примирительницй. Софья отправила в Троицу патриарха Иоакима (21 августа), и это было огромной ошибкой. Патриарх всегда благоволил Нарышкиным, и теперь он просто остался с ними, то есть получалось, что от «самодержицы» отвернулась и церковь.

Тогда царевна поехала к мачехе и брату сама – бесстрашно, с небольшой свитой. Софью остановили по дороге и грубо объявили, чтоб поворачивала обратно. Трудно сказать, почему ее тогда же не задержали. Очевидно, не решились – арест правительницы, царской дочери был бы чем-то невообразимым. А может быть, в Троице уже понимали, что дело в любом случае выиграно.

После Софьиного унижения исход из Москвы стал массовым. Бояре, дворяне и стрельцы спешили явиться к царице Наталье и Петру, остановить их было невозможно.

Последний удар по гибнущему режиму нанес заслуженный и уважаемый Гордон, командир войск иноземного строя. Получив приказ царя Петра передислоцироваться в Троицу, Гордон ушел не втихомолку, как другие, а открыто, походной колонной и с развернутым знаменем. Это произошло 5 сентября, а уже назавтра остававшиеся в Москве стрельцы явились в Кремль, чтобы схватить Шакловитого и тем самым заслужить у новой власти себе прощение. Софья храбро пыталась защитить своего соратника, но не смогла.

Василий Голицын отсиживался в своей подмосковной вотчине, но, узнав, что Шакловитый схвачен, поспешил явиться к Троице добровольно.

Царевна осталась в Кремле одна, всеми брошенная, ждать своей участи.

С ее фаворитами поступили по-разному. Шакловитого подвергли пыткам и заставили признаться во всех подлинных и, вероятно, даже вымышленных преступных замыслах, после чего очень быстро, всего через четыре дня, казнили вместе с еще несколькими стрельцами. За Василия Голицына вступился его двоюродный брат Борис Алексеевич, самая влиятельная фигура нового правительства, поэтому бывшего оберегателя пощадили – пожизненно отправили в ссылку. Петр его потом так никогда и не простил.

Свергнутой правительнице обвинений не предъявляли, никаких специальных манифестов издано не было, а просто царь Петр обратился к царю Ивану с официальным письмом, в котором говорилось: «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть мимо нас» – и Софью без лишнего шума отправили в ближний Новодевичий монастырь. Андрей Матвеев (сын Артамона Сергеевича) пишет, что царевна покидала дворец «во многом плаче». После семи лет ослепительного взлета ей предстояло закончить жизнь так же, как множеству «обычных» царевен – в монастырском уединении.

Вот так, беспрецедентным женским правлением, провозвестником грядущего «женского века» российской истории, закончился недолгий век «третьего» государства – самодержавной монархии со слабыми самодержцами.