Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век Акунин Борис
Однако царя еще надо было разыскать и заручиться его согласием. Еле выбравшись из осажденного Кремля, мальчик и его мать, инокиня Марфа (еще одна), уехали – никому тогда не пришло в голову поинтересоваться, куда именно.
Торжественная депутация во главе с Федором Шереметевым отправилась с наказом «ехать к государю царю и великому князю Михаилу Феодоровичу всея Руси в Ярославль или где он, государь, будет».
Выяснилось, что Марфа увезла сына на богомолье в Ипатьевский монастырь близ Костромы, где у Романовых имелась родовая вотчина. Депутация повернула туда – и, если верить популярной легенде, чуть не опоздала.
Сусанин и злодеи. К. Маковский
Многократно описанная сочинителями, изображенная художниками и даже воспетая знаменитой оперой версия событий такова.
Поляки-де узнали о том, что Русь, отвергнув Владислава, выбрала себе государя, и решили уничтожить царственного юношу. С этой целью оккупанты послали специальный отряд, который должен был разыскать Михаила Романова и захватить в плен. Не зная, где именно скрывается новоизбранный царь, враги взяли проводником крестьянина Ивана Сусанина, а тот нарочно завел их в непроходимую чащу и тем спас Михаила от гибели, но сам принял мученическую смерть. (Опера Глинки так и называется: «Жизнь за царя».)
При этом о подвиге Сусанина в России вспомнили только в начале девятнадцатого века, когда романтизация отечественной истории стала важной частью официальной идеологии. До того упоминание о героизме костромского крестьянина мелькнуло лишь однажды: во время волжской поездки императрицы Екатерины местный архиерей сказал про Сусанина что-то цветистое в приветственной речи, но тогда это никого не заинтересовало.
Красивая легенда оказалась кстати и в советские времена, только из нее убрали монархическую составляющую и переименовали оперу. Вышла поучительная история про героя-партизана, истребившего отряд иноземных захватчиков.
Разросшийся эпос о непреклонном Сусанине восходит к одной из царских грамот середины XVII века. Там сказано: «…Ивана Сусанина литовские люди изымали, и его пытали великими немерными муками, а пытали у него, где в те поры мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Фёдорович всея Руси были, и он, Иван, ведая про нас, великого государя, где мы в те поры были, терпя от тех польских и литовских людей немерные пытки, про нас, великого государя, тем польским и литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти». Известно также, что в 1619 году некий Богдашка Сабинин, зять Сусанина, получил награду в память о тесте, замученном «польско-литовскими людьми».
Однако похоже, что история о чудесном спасении юного царя от кровожадных ляхов была с самого начала несколько фантазирована. Многие историки пишут, что в начале 1613 года никаких вражеских отрядов близ Костромы, в глубоком тылу ополчения, не было и быть не могло. Крестьянин, кажется, действительно спас юного Михаила от опасности, но от какой?
Правдоподобную версию выдвинул Р. Скрынников, предположивший, что речь может идти об обычной разбойничьей шайке, которая хотела ограбить боярское семейство, а мужественный Сусанин, староста одной из романовских деревень, не выдал местонахождения своих господ. Высокое патриотическо-монархическое звучание этому событию было приписано уже задним числом.
Послы встретились с Михаилом и его матерью 14 марта 1613 года в Ипатьевском монастыре. Узнав об избрании, Романовы очень испугались, причем подросток даже расплакался, а Марфа заявила, что ее сын «не в совершенных летах» и вовсе не намерен «на таких великих преславных государствах быть государем». Вероятно, то было не церемониальное «отнекивание», а искреннее ошеломление. Измученных несчастьями, спрятавшихся в далекой глуши Романовых внезапная новость должна была повергнуть в трепет. Предыдущие цари – Борис, Федор, оба Дмитрия, Василий – скверно кончили, а с тех пор российская ситуация сделалась еще мрачнее. К тому же отец Михаила находился в польском плену; подобный поворот событий был бы для Филарета Романова опасен.
Марфа и Михаил в Ипатьевском монастыре. И. Сакуров
Марфа так и сказала: что сына на погибель не отдаст, помянула и о пленном митрополите, но делегаты не отступались, грозили божьей карой, а возможно, и не только божьей. Деваться Романовым все равно было некуда. Избрание в любом случае делало Михаила претендентом на престол, откажется он или нет, и всякий иной царь скорее всего избавился бы от такого опасного конкурента.
В конце концов Марфа приняла решение за сына, который был привычен покоряться ее воле.
Пять дней спустя кортеж двинулся в путь, но добирался до столицы невообразимо долго. Чтобы преодолеть 300 километров, понадобилось целых полтора месяца.
Номинальной причиной такой удивительной неторопливости была забота Марфы о царском величии: она писала в Москву, что государю невместно жить в разоренном дворце и пусть-де его как следует обустроят, препиралась из-за мелочей, требовала собрать хоть сколько-то казны на пожалование ратным людям.
На самом деле царица-мать не спешила в столицу, потому что нужно было подготовить смену власти: ослабить прежнюю, ополченческую, и обрасти верными людьми, способными составить новое правительство.
Новая власть и стоящие перед ней задачи
Марфа с самого начала адресовала свои послания не Трубецкому и тем более не Пожарскому с Мининым, а князю Мстиславскому, тем самым подчеркивая незначительность ополченческих вождей. С начала апреля царице стали отвечать не члены триумвирата, а «Федор Мстиславски со товарищи». Фактически переворот уже совершился – Боярская дума отодвинула вчерашних хозяев города на второй план.
Тем временем близ Марфы собирались люди, которым она доверяла. Это были Борис и Михаил Салтыковы (первый стал главой Приказа Большого дворца, то есть главным придворным; второй – кравчим, отвечавшим за безопасность царской семьи). Иван Романов, Федор Шереметев и князь Иван Черкасский тоже вошли в этот избранный круг, крепкий не столько дарованиями, сколько семейными связями.
Борис Михайлович Салтыков и его младший брат Михаил никаких заслуг перед отечеством не имели, зато приходились Марфе племянниками. Оба были отменными интриганами, но государственным умом не обладали.
Иван Никитич Романов был царю родным дядей. Лучше всего его характеризовало прозвище – Каша.
Единственной по-настоящему значительной персоной этого круга являлся Федор Иванович Шереметев, которого связывали с Романовыми узы свойства. Это был опытный воевода и дипломат, в прошлом член Семибоярщины.
Несомненно дельным человеком можно считать царского двоюродного брата Ивана Борисовича Черкасского, но его, молодого еще человека, в первые годы романовского правления заслоняли более влиятельные Салтыковы.
Кортеж прибыл в Москву 2 мая 1613 года. Два месяца после этого готовили коронацию. Она получилась очень бедной и скудной. Денег в казне не было, сокровищницу с царскими регалиями разграбили поляки, выгоревшая Москва сильно обезлюдела. И всё же династия Романовых теперь официально утвердилась на престоле.
Коронационные торжества окончательно выявили новую иерархию власти.
Вожди освободительного движения получили награды: Дмитрий Трубецкой – богатые земельные пожалования, Пожарский – боярское звание, Минин – чин думного дворянина, но ни один из них не занял важного поста, и щедрее были пожалованы царские родственники, не имевшие перед отечеством никаких заслуг.
Знаменательней всего выглядело распределение ролей при чине венчания на царство. Шапку Мономаха нес не Трубецкой, тщетно добивавшийся этой чести, а дядя царя Иван Романов; золотыми монетами помазанника осыпал князь Мстиславский (эта миссия считалась второй по чести); герой войны князь Пожарский скромно нес «золотое яблоко». Весь двор, видя это, понимал, что старые времена закончились.
Оттеснить от престола ополченческих предводителей было нетрудно – Москва устала от военных вождей и хотела возврата к стабильной, «мирной» власти. Однако перед новым правительством стояли задачи посложнее, чем борьба за близость к трону. Несмотря на победу и избрание монарха, положение страны оставалось ужасающе тяжелым.
Столица и многие провинции были дотла разорены, контроль над страной давно утратился, казна пустовала, по дорогам и лесам свободно разгуливали шайки лихих людей, грабежом кормились и оставшиеся без жалованья ратники. А запад и север России были оккупированы поляками и шведами, на юго-востоке хозяйничал Заруцкий. При этом у каждого из лагерей имелся собственный претендент на московский престол: польский королевич, шведский принц, «царевич Иван Дмитриевич».
Даже удивительно, что первое романовское правительство, в котором, по выражению Соловьева, не было «людей сильных умом и доброю волею», сумело решить эти проблемы. Пусть не быстро и не идеально, но все трудности одна за другой были преодолены. Объяснение здесь может быть только одно: население страны очень хотело покончить со Смутой – а чего хочет весь народ, не может не осуществиться.
Процесс выхода из затяжного кризиса тоже был долгим и растянулся на несколько лет. Интересно и поучительно проследить, из каких этапов состояло восстановление государства, разрушенного до полного хаоса, раздираемого на части внешними и внутренними врагами.
Во все времена и во всех странах последовательность действий здесь одна и та же.
Сначала формируются органы центральной власти, способные вырабатывать и осуществлять политические решения.
Затем центральное правительство наводит порядок среди своих сторонников – очень непростая задача в условиях гражданской войны и столкновения самых разных социальных интересов даже внутри одного лагеря.
Далее следует этап борьбы за объединение страны, для чего необходимо одолеть внутренних оппонентов – тех соотечественников, кто не признал новую власть.
Только после этого становится возможно справиться с внешними врагами – интервентами. Единой стране такая задача уже под силу.
С окончанием войны и восстановлением мира стартует трудный и медленный процесс перестройки всей государственной машины в соответствии с новой политической реальностью.
Начиная с 1613 года Россия прошла по всем этим ступеням. На преодоление первой ушли недели, второй – месяцы, третьей и четвертой – годы, пятой – десятилетия.
Конец гражданской войны
Как образовалось центральное правительство, мы уже видели: на самом верху возникло нечто вроде «царской администрации» из числа романовских родственников, следующим уровнем власти была воскресшая Боярская дума, затем шел Земский собор, объединивший представителей областей. Эта конструкция, уже обладавшая политической волей, сразу взялась за самую насущную задачу: наведение порядка в столице.
Пока там находились неуправляемые казацкие отряды, ни о какой настоящей власти речи идти не могло. Отряды не всегда слушались даже собственных атаманов, держали в страхе обывателей, разоряли и без того опустошенные окрестности Москвы. Напомню, что «казаками» во времена Смуты называли не только членов степного братства, но вообще всяких «гулящих людей», в большинстве своем никогда не бывавших на Дону или в Сечи.
Романовым следовало испытывать признательность к этой вольнице, чуть ли не силой добывшей им корону, но в такой ситуации было не до благодарности.
Пригодился древний принцип «разделяй и властвуй». Казаков решили поделить на «старых» (то есть настоящих) и «новых» (то есть приблудных). Первых пообещали включить в реестр и определить на кормление, а вторым, вчерашним холопам, участвовавшим в войне, просто даровали свободу, позволили жить где угодно и на два года освободили от податей. Говоря о том, что в правительстве не было «людей сильных умом», Соловьев забывает Кузьму Минина, пользовавшегося всеобщим уважением. Новоиспеченный думный дворянин всё еще ведал ополченческой казной и выделил каждому «старому» казаку по восемь рублей – немалая сумма.
Внеся таким образом раскол в ряды буйного воинства, и без того плохо организованного, власть проделала еще одну ловкую штуку: поручила казакам самим разобраться, кто из них старый, а кто новый. Тем самым всё возможное раздражение было переадресовано внутрь самого казачьего лагеря.
И всё постепенно устроилось.
Немногих смутьянов утихомирили – с помощью казаков же. В конце марта самый большой контингент, 2300 человек, отправился из Москвы в Калугу – на рубеж войны с поляками, другой отбыл к Пскову, на «шведский фронт». Все эти казаки уже считались царскими служилыми людьми. Освобожденные холопы разбрелись кто куда, многие остались строить дома на московском пепелище и превратились в обычных горожан.
Теперь, наведя порядок в центре, можно было приступать к более сложной задаче усмирения провинции.
Главным внутренним врагом династии являлся атаман Заруцкий с его «Ворихой» и «Воренком». Под знамя маленького «царя Ивана» по-прежнему стекались беглые крестьяне и просто любители привольной жизни. Ушла к нему и часть казаков, вытесненных из столицы. Пока оставался Заруцкий, сохранялась угроза нового переворота.
Поэтому самую первую военную экспедицию правительство снарядило против этого опасного врага. Воевода князь Иван Одоевский в мае 1613 года дал бандам Заруцкого сражение близ Воронежа и с трудом, после двухдневных боев, одержал победу.
«Воровская» армия распалась, но Заруцкий с Мариной оторвались от преследования, а это означало, что дело не окончено.
С тысячью оставшихся сторонников атаман (гетман Жолкевский пишет про него: «неугомонная голова, которой доставало сердца и смысла на все, особенно, ежели предстояло сделать что-либо злое») ушел далеко на юг, к Астрахани, где убил воеводу и стал готовиться к новой войне: звал к себе волжских и донских казаков, привлекал на свою сторону степных татарских князьков, да еще завел переговоры с персидским шахом, который с интересом наблюдал за событиями с другой стороны Каспия. Следующей весной Заруцкий намеревался идти с войском вверх по Волге, на Самару и Казань.
Миновал целый год, прежде чем у Москвы набралось достаточно денег и сил для неближнего похода на Астрахань. Возглавил его все тот же Иван Одоевский, но правительство больше рассчитывало не на силу оружия, а на силу денег.
Донскому казачеству из столицы прислали царское знамя, жалование, порох, продовольствие и вино. Старшина убедил войсковой круг принять присягу Михаилу и объявить «вору» войну. Услышав об этом, от Заруцкого отступились и «меньшие» казачества – терское и яицкое. Подняли голову астраханские враги атамана – он многих настроил против себя лютостью.
В мае 1614 года в городе произошло восстание. Заруцкий с Мариной и ее сыном бежали на Яик и еще полтора месяца скрывались там, но в конце концов были выданы Одоевскому собственными людьми, за что те получили помилование.
Казнь маленького «Воренка». И. Сакуров
Опасную чету отправили в столицу, на всякий случай разделив: Заруцкого сопровождала охрана в двести тридцать стрельцов, а Марину и «воренка» даже в шестьсот – претендента на трон правительство боялось еще больше, чем грозного атамана.
Страх был так силен, что власть пошла на отвратительное преступление: четырехлетнего ребенка повесили. Заруцкого посадили на кол. Марину как бывшую царицу казни предавать не стали, но заточили в подземную темницу, то есть обрекли на медленную мучительную смерть. Через несколько месяцев полячка умерла. Ее короткая 26-летняя жизнь осталась в истории поразительным примером череды головокружительных взлетов и падений. Как писала сама Марина, «если кем на свете играла судьба, то, конечно, мною».
Конец интервенции
Борьба с внешними врагами оказалась более трудной и стоила стране серьезных территориальных потерь – но даже и этот нетриумфальный финал стал возможен лишь благодаря удачному стечению политических обстоятельств.
Помогло то, что у Польши и Швеции хватало внутренних проблем, а кроме того, в давней борьбе двух этих стран произошло новое обострение.
В 1611 году на шведский трон взошел Густав-Адольф, в будущем выдающийся полководец, но в ту пору совсем юный, семнадцатилетний. Ему досталось от отца тяжелое наследство: война с Данией, война с Польшей, российская авантюра, да еще конфликт с собственной аристократией.
На первых порах Густаву-Адольфу было не до экспансии. В самое беззащитное время Руси, в 1611–1612 годах, короля целиком поглощали другие заботы. Он договаривался с собственной знатью и торговался об условиях мира с датчанами, а поляков и русских старался не трогать.
Но к началу 1613 года положение Густава-Адольфа упрочилось. Теперь он был готов поживиться за счет слабого соседа, тем более что Новгородчина уже признала принца Карла-Филиппа (королевского брата), которого недавно звали на царство и лидеры Второго ополчения.
Перемена в настроении русских, приведшая к избранию Михаила Романова, была воспринята шведами как нарушение договоренностей и дала повод к войне. Завоевывать Россию король не собирался, но был не прочь прибрать к рукам весь северо-запад, казалось, совершенно беспомощной страны.
Однако к этому времени Русь уже перестала быть беспомощной. В сентябре 1613 года правительство сумело собрать войско, которое Дмитрий Трубецкой (тот самый) повел на оккупированный Новгород. Впрочем, «войском» этот отряд в тысячу ратников назвать можно только с натяжкой. То была скорее военная демонстрация – одновременно разворачивалась более важная кампания против поляков.
Какое-то время Трубецкой постоял близ новгородских рубежей, но затем Делагарди, к которому присоединилась большая банда «воровских» казаков, погнал воеводу обратно. Князь запросил подмоги, жалуясь на «тесноту от немцев» (натиск чужеземцев), но взять подкрепления было неоткуда. Первая попытка наступления на шведов получилась довольно жалкой.
Летом 1615 года сам король привел под Псков армию в 16 000 воинов, в которой кроме шведов и немецких наемников были и русские – казаки с новгородцами. Но теперь неудача ждала уже интервентов.
Псковичи успешно отбили первый приступ, который дорого обошелся штурмующим (в бою погиб молодой фельдмаршал Эверт Горн). Бесплодной оказалась и осада. Два месяца шведы готовились к новому приступу, но провалился и он.
Поражение у Пскова показало шведам, что дальнейшая борьба с Россией потребует от них напряженных усилий, больших финансовых затрат и более крупного войска.
Король решил не распылять силы и сосредоточиться на борьбе с главным врагом – Сигизмундом.
Начались мирные переговоры, протянувшиеся до начала 1617 года. К этому времени шведы, вначале претендовавшие на всю Новгородчину, сделались сговорчивее. Густав-Адольф готовился к большой кампании против поляков.
В результате по условиям «вечного мира», заключенного в селе Столбово 23 февраля 1617 года при посредничестве англичан, Швеция очистила бльшую часть новгородских земель, но получила 20 000 рублей откупного (королю были очень нужны деньги), а также оставила за собой Карелию, Ингрию и устье Невы, то есть Россия лишилась даже символического выхода в Балтику.
Но в тот момент Москве было не до морских путей – она вела тяжелую войну с Польшей.
Боевые действия на польском фронте были активнее и масштабнее, чем на северо-западе.
Осенью 1612 года из-за нехватки финансов Сигизмунд долго прособирался на выручку кремлевскому гарнизону и выступил в поход слишком поздно. К королю присоединился гетман Ходкевич со своим отрядом, однако весть о капитуляции полковника Струся заставила армию остановиться.
Сил у поляков было так мало, что они не смогли взять даже маленькую крепость Волоколамск, а затем начались холода.
В конце ноября Сигизмунд был вынужден отступить. Вечное безденежье заставило его на время отказаться от планов реванша.
Но война двух обескровленных народов была еще далека от окончания.
Летом 1613 года Земский собор постановил собрать войско для возвращения Смоленска, смириться с потерей которого русские не могли.
Огромным напряжением сил снарядили двенадцатитысячную армию. Вязьму и Дорогобуж, где не было польских гарнизонов, освободили без боя. Взяли крепость Белую, подкупив немецких наемников. Оттуда оставалось уже недалеко до Смоленска.
Но штурмовать твердыню было нечем – армия явилась к Смоленску без осадной артиллерии. Надеялись, что поляки сдадутся. Гарнизон действительно был невелик – значительная часть солдат, устав сидеть без жалованья, ушла на родину. Однако оставшиеся не поддались на уговоры, и началась осада.
Велась она вяло, без минных подкопов и штурмов, даже без настоящей блокады, так что в город дважды прорывались обозы с припасами.
Дисциплина в лагере осаждающих хромала, снабжение было налажено плохо. Осадное сидение растянулось на долгие месяцы, потом на годы. Служивые люди дезертировали, и для штурма вечно не хватало боевой силы.
Не мог прислать настоящей помощи гарнизону и Сигизмунд. Поляки неоднократно пытались изменить ситуацию – и всякий раз с недостаточными силами.
Самая предприимчивая попытка этого рода обошлась вообще без участия Короны. Этот эпизод войны вошел в историю как «рейд Лисовского».
В марте 1615 года полковник Александр Лисовский, то бунтовавший против короля Сигизмунда, то возвращавшийся под его знамена, набрал на собственные средства шестьсот всадников и отправился в поход, который предположительно должен был всего лишь отвлечь часть русских войск от Смоленска, однако превратился в нечто более серьезное.
Собственно говоря, «лисовчики» (так называли этот отряд, состоявший из разноплеменного сброда) даже не выполняли каких-то стратегических задач, а просто кормились грабежом, как делал Лисовский на протяжении уже нескольких лет. Но чрезвычайная дерзость и высокая маневренность этого конного отряда, который обходился без обозов и потому мог передвигаться с невероятной быстротой, делали его практически неуязвимым. Лисовский появлялся то в одной области, то в другой, наносил молниеносные удары. Поначалу он громил небольшие русские контингенты и избегал крупных сражений. Однако ряды «лисовчиков» пополнялись всякими лихими людьми, привлеченными запахом добычи, так что через некоторое время полковник стал нападать уже и на крупные подразделения московских войск.
В июне он разгромил семитысячную рать, шедшую с востока на подмогу основной армии, и взял в плен командующего князя Юрия Шаховского. После этого правительству стало уже не до Смоленска – против «лисовчиков» направили самого Пожарского со сециально собранным войском.
23 августа 1615 года в кровопролитном сражении под Орлом князь Дмитрий Михайлович, прославленный полководец и герой освобождения, едва выстоял под ударами мародерской банды, «видя своё неизможение, одёрнушася телегами и сидеша в обозе». После этого Лисовский налетом взял и спалил Орёл, десять дней спустя точно так же сжег город Белёв, а затем Перемышль.
Русские войска потеряли «лисовчиков» из виду, а те вдруг оказались возле Ржева и нанесли поражение войску Федора Шереметева, который шел выручать Псков от шведов.
Рейд углублялся все дальше в русский тыл. Сделав широкий обход вокруг Москвы, Лисовский захватил Торжок и дошел до Углича, а затем попытался взять Муром. Однако уже наступила зима, из-за снегов и бескормицы маневренность конного отряда снизилась, замедляла движение и собранная добыча, поэтому в начале 1616 года полковник завершил свою кровавую прогулку, вернувшись на польскую территорию.
Осенью того же года легендарный кондотьер отправился было в очередной поход на Русь, но судьба спасла несчастную страну от нового разграбления – Лисовский неудачно упал с коня и умер.
Рейд Лисовского. А. Журавлев
Не такой успешной, хоть вроде бы и более основательной была попытка деблокировать Смоленск, затеянная поляками в октябре 1616 года, когда знакомый нам Александр Гонсевский привел под город довольно значительное войско и даже нанес русским ряд поражений, отрезал их от московской дороги, но сил для окончательной победы у поляков не хватило.
Но весной 1617 года бесконечную осаду Смоленска все-таки пришлось снять. Король после долгих усилий сумел собрать довольно серьезную армию (11 тысяч человек) для похода на Москву. Войско вел королевич Владислав, все еще считавший себя русским царем и намеревавшийся вернуть себе «законный» престол.
Наступление разворачивалось очень небыстро из-за перебоев с деньгами и снабжением, но поначалу успешно. Поляки взяли Дорогобуж, Вязьму, дошли до Можайска, но дальше двигаться не смогли.
У Москвы, заключившей мир со Швецией, появилась возможность направить все наличные войска против Владислава. Зимой 1617–1618 годов стороны готовились к новой кампании и потом долго, чуть не полгода, вели затяжные бои на можайском рубеже.
Русские были вынуждены отступить к столице, когда с Украины вторглось запорожское войско гетмана Петра Сагайдачного, союзника поляков. Не встречая серьезного сопротивления, Сагайдачный шел прямо на Москву и в сентябре соединился с Владиславом.
За время долгого можайского стояния у правительства было достаточно времени укрепить столицу, и врагам не удалось взять ее приступом.
Неудача штурма 1 октября 1618 года стала последним кровопролитием долгой и разорительной для обеих сторон войны.
Поляки наконец поняли, что Россию им не завоевать. Очень хотели мира и русские. Поэтому договорились, по тогдашним дипломатическим меркам, быстро, меньше чем за два месяца.
У поляков имелись сильные козыри: военное присутствие на русской территории и отец царя в качестве заложника, но они находились в цейтноте – нужно было скорее разворачиваться против шведов, русские же от шведской проблемы уже избавились.
Сошлись на том, что пленных обменяют и что Смоленщина, Северский край и Вележская волость, всего три десятка городов, достанутся Речи Посполитой. При этом поляки так и не признали Михаила царем.
Условия для русских были тяжелыми и даже унизительными, однако на большее рассчитывать не приходилось. Не удовлетворены остались и поляки, получившие вместо всей России лишь малую ее часть. Поэтому соглашение назвали «перемирием» и определили ему странный срок в четырнадцать с половиной лет, отложив решение территориальных и династических претензий на будущее.
Подписанием Деулинского перемирия в декабре 1618 года завершается великая Смута, растянувшаяся на полтора десятилетия и приведшая Россию в плачевное состояние.
Страна была разорена дотла. Многие города, начиная со столицы, превратились в пепелища. Голштинский посланник Олеарий, посетивший Москву в 1634 году, то есть через двадцать с лишним лет после освобождения, пишет, что в городе все еще насчитывается сорок тысяч пожарищ. Села и деревни будто вымерли – жители из них разбежались. Многие были убиты или погибли от голода и болезней. Большинство уцелевших крестьян перешли в категорию «бобылей», то есть безлошадных и малоземельных. Голодали даже дворяне. Пашни повсюду запустели, скотины почти не осталось. Расплодилось несметное количество разбойников – для многих грабеж был единственным способом прокормиться.
Границы России по мирным договорам 1617–618 гг. А. Журавлев
Армию содержать было не на что, так как подати в казну не поступали, да и служить стало некому – дворяне совсем оскудели. Очень сократилось и все население страны. Оно восстановится до прежнего, довоенного уровня (15 миллионов человек) только поколение спустя, к середине столетия.
Деградировало всё: промыслы, торговля, сельское хозяйство, коммуникации. Низко пал международный престиж страны, которую теперь со всех сторон окружали более сильные соседи.
Все эти тяжелые задачи предстояло решать династии Романовых, у которой не было ни компетентного правительства, ни инфраструктуры региональной власти – не было государства. Юный и безвольный царь, самодержец лишь по имени, не мог управлять сложным процессом государственного строительства.
И все же при слабом Михаиле российское государство возродилось.
Первые шаги новой династии
Михаил I в жизни
Каким был человек, по стечению обстоятельств – уж точно не по своей воле – оказавшийся первым монархом (но никак не основателем) нового государства?
Ранние годы Михаила Романова были полны потрясений, которые для его семьи начались раньше, чем для всей страны. Он родился 12 июля 1596 г., стало быть, во время годуновских гонений на боярский клан ему еще не исполнилось пяти лет. Его родной дом разгромили, родителей схватили и постригли в монашество, поэтому какое-то время ребенок оставался на попечении тетки. Жил он тогда вдали от Москвы, в деревне, под надзором приставов. Так он познакомился со страхом, несвободой да и бедностью – почти всё имущество Романовых подверглось конфискации.
В девять лет жизнь мальчика опять переменилась. Воцарившийся Дмитрий вернул в Москву репрессированных прежним режимом «родственников» и возвратил им вотчины. Через год, уже при царе Василии, Михаил поступил на кремлевскую службу, получил чин стольника – вроде бы хорошее начало придворной карьеры для десятилетнего отрока, но московскому двору в те годы было не до пышности. В Тушине утвердился второй царь, и Филарет Романов скоро сделался при нем главой церкви. Сын «тушинского патриарха» все это время оставался в Москве, фактически на положении заложника.
Потом настали еще более нервные времена. Филарет оказался в польском плену, и сын опять разлучился с отцом, теперь надолго. В столице произошел переворот. Потом ее заняли поляки. Потом была долгая осада, сопровождавшаяся бесчисленными испытаниями. Все это время подросток и его мать жили у дяди Ивана Никитича Романова, пособника оккупантов. Семейство могло погибнуть от бомбардировок, пожаров, от рук мародерствующей солдатни, могло умереть от страшного голода, а после изгнания из Кремля (напомню, что перед сдачей поляки избавились от всех лишних ртов) могло стать жертвой разгульного казачества – но счастливо избежало всех опасностей.
Марфа увезла сына от войны в костромскую глушь, подальше от московских страхов. Однако пересидеть грозу в тихом месте не удалось: шестнадцатилетнего Михаила без его желания и даже ведома избрали во всероссийские самодержцы и, не обращая внимания на рыдания, повезли царствовать.
Есть люди, которые сами создают события, но первый Романов был из тех, с кем события происходят. Перепады в судьбе не развили в нем волю, а подавили ее. Он привык не решать, а подчиняться. Поэтому сначала правил вдвоем с матерью, затем вдвоем с отцом – собственно, не правил, а лишь осуществлял церемониальные функции. Оставшись один и достигнув зрелого возраста, царь и впоследствии ничего не предпринимал без одобрения советников.
Разглядеть живой характер в вялых проявлениях этой вялой личности не так просто. В юности, подростком, Михаил был робок, скромен, осторожен и рассудителен – что при такой судьбе неудивительно. Повзрослев, стал «мужем милостивым, кротким, крови нежелательным» (так его аттестует «Хронограф»).
«Нежелательность крови», впрочем, кажется, была следствием не природной мягкости, а трезвого расчета. Голландец Исаак Масса в письме 1614 года пишет о новом русском монархе: «…Царь обнаружил добрые признаки: когда немедленно после избрания его ему доложили об одном господине, которого следовало наказать за важный, учиненный им проступок, то он ответил: “Вы разве не знаете, что наши московские медведи в первый год на зверя не нападают, а начинают охотиться лишь с летами”». Самодержавие теперь стало совсем не тем, что при Иване Грозном. «Грозность» – метод дорогостоящий, требующий соответствующего аппарата, да и после тяжких испытаний несчастную страну, едва «от кроворазлития християнского» успокоившуюся, тревожить лишней жестокостью было бы неразумно.
Тот же Масса рассказывает, что юный царь «вполне необразован и до такой степени, что мне неизвестно, может ли он даже читать письма». Удивляться этому не приходится – известно, в каких условиях проходило детство Михаила. Однако впоследствии царь наверстал упущенное. Он был любознателен, не чужд наукам. Через двадцать лет после Массы другой иностранец, Олеарий, сообщает, что государь живо интересуется астрологией, географией, астрономией, землемерием и «иными многими надобными мастерствами».
Московский двор был беден, у царя имелось мало возможностей исполнять свои прихоти, но Михаил не был капризен. Известно, что он очень любил сады и цветники – не слишком дорогая привязанность. Любил музыку, даже пригласил из Голландии органных мастеров. Кажется, самой отчаянной личной тратой царя был заказ музыкального «стримента» с механическими певчими птицами, обошедшийся казне в 2676 рублей и два сорока соболей.
Царь Михаил. Неизв. художник
К портрету Михаила следует добавить, что ездил он только в недальние богомолья и никогда не командовал войсками. Первые Романовы вплоть до Петра вообще не отличались воинственностью, почти обязательной для монархов той эпохи.
Явственней всего характер Михаила проступает в коллизиях личного свойства. Когда речь шла о делах семейных, царь мог проявлять и упрямство – но в конце концов все-таки поддавался давлению окружающих. (Один такой эпизод, имевший политическое значение, будет описан в следующей главке.)
В целом же матримониальная и семейная судьба этого царя была нелегкой.
Новая династия очень нуждалась в международном признании, а Россия – в укреплении пошатнувшегося престижа, поэтому несколько раз предпринимались попытки заключить брачный союз с каким-нибудь европейским царствующим домом. Но такая партия никому не казалась завидной, к тому же московиты выдвигали немыслимое требование о переходе будущей царицы в православие.
В 1621 году к датскому Христиану IV ездило посольство с сообщением, что царь «пришел в лета мужеского возраста», так не найдется ли для него невесты среди королевских племянниц. Христиан послов даже не принял.
В 1623 году с тем же съездили в Швецию, сватали совсем уж дальнюю родственницу короля – сестру шурина. Ничего не вышло и из этого.
Пришлось искать невесту среди своих, но и тут Михаилу не повезло. Княжна Мария Долгорукая, выбранная ему в жены, вскоре после свадьбы скончалась.
Вторая жена, Евдокия Стрешнева, была из очень скромного рода. Свадьбу отпраздновали тоже скромно, не то что в прежние времена. Пишут, что для церемониального разбрасывания золота из «мисы» казна смогла выделить только 27 монет, причем 18 были не золотыми, а позолоченными.
Царь женился поздно, на тридцатом году жизни, и проблема наследника решилась нелегко. Династии были нужны мальчики, а они рождались слабыми. Двое царевичей умерли маленькими, выжил один – Алексей, появившийся на свет в 1629 году, но здоровьем он пошел в отца, который всю жизнь много хворал. Сам Михаил был физически слабым, болезненно тучным, «скорбел ножками», так что еще в молодые годы его носили до кареты на кресле.
На исходе правления первого Романова будущее династии выглядело сомнительно.
Михаил попытался обзавестись «запасным» наследником, повторив попытку, в свое время предпринятую царем Борисом. Как и Годунов, он пригласил в Москву датского принца, рассчитывая женить его на дочери Ирине, обратить в православие и превратить в русского царевича. Что вышло из этой государственной затеи, я расскажу в главе, посвященной русской дипломатии эпохи (сразу скажу: ничего не вышло), и Михаил очень тяжело переживал свою неудачу. Кажется, это подорвало его и так хилое здоровье.
С весны 1645 года государь заболел. Иностранные врачи диагностировали цингу, «кручину» (меланхолию), «вялость органов» и «водянистость крови». Прописали диету, слабительное и «ренское» вино.
Рецепт не помог.
12 июля 1645 г., в день именин, царь Михаил упал в церкви – очевидно, с ним случился инфаркт. Он успел причаститься, исповедаться и в ту же ночь умер, прожив на свете сорок девять лет, а процарствовав тридцать два – из них первые двадцать лишь номинально.
В тени матери
В первые годы правления Романовых большее значение имели личные качества не царя, а его матери инокини Марфы.
Это была женщина незаурядная.
Урожденная Ксения Ивановна Шестова была незавидной партией для блистательного жениха, каким в молодости являлся Федор Никитич Романов. Должно быть, он рассмотрел в дочери обычного костромского дворянина нечто особенное. Для тогдашних русских девиц, воспитывавшихся за семью запорами, Ксения обладала удивительной силой характера, очень пригодившейся ей в годы опасностей и лишений. (После опалы Романовых она была заточена в монастырь и надолго разлучена с детьми, причем из шестерых выжили только двое, Михаил и Татьяна.)
Сохранился – большая редкость для той эпохи и в особенности для женщин – портрет, который считается изображением Марфы. Правда, он датирован XVIII столетием, но, возможно, скопирован с более раннего оригинала. Видно натуру властную, жесткую, не склонную к сантиментам.
Эти черты проступают во всех поступках Марфы, когда она стала фактической правительницей страны.
Царица Марфа
Мы видели, как царица-мать (в грамотах ее, монахиню, именовали «великой государыней») нарочно тянула с возвращением в Москву, чтобы прибыть туда не на положении марионетки военных вождей, а уже с собственным правительством. Видели мы, и как она подбирала себе помощников, руководствуясь в первую очередь семейными узами. Невзгоды, перенесенные вместе с родней, воспитали в Марфе убежденность, что доверять можно только своим.
Государственным мышлением при этом царица, кажется, не обладала. Она активно вмешивалась в ритуал и даже мелочи придворной жизни, очень интересовалась царской сокровищницей и домашним обустройством, дворцовым скарбом, обрядами благочестия, но в делах правительственных полагалась на свой ближний круг, где главную роль играли ее племянники Салтыковы, Борис и Михаил, которых К. Валишевский аттестует как людей «очень сомнительного качества» – и остальные историки с такой оценкой, в общем, согласны.
Братья Салтыковы были своекорыстны, лучше всего владели искусством придворной интриги и не могли удовлетворительно руководить ни внешней, ни внутренней политикой. Военные действия, которые предпринимались их правительством, как мы видели, обычно были бестолковы и неудачны. Но кроме узкого кружка Марфиных родственников (среди них имелись и способные деятели вроде Ивана Борисовича Черкасского) в Москве был еще и Земский собор, участники которого хорошо понимали проблемы страны и пытались разрешить самую главную из них – дефицит финансов.
Почти все усилия слабого государства в эти годы были направлены на одно и то же: добыть денег на борьбу с врагами и на другие неотложные нужды.
Хватались за любую возможность, чтобы хоть как-то пополнить казну.
Пробовали собрать недоимки по податям – оказалось, что с разоренного населения взять почти нечего.
Тогда прибегли к мере чрезвычайной, опробованной еще Кузьмой Мининым: обложили всю страну «пятиной» – особым налогом не на доходы, а на все совокупное имущество. По сути дела, это была частичная конфискация, которая еще больше разорила нищую страну. Серьезные деньги поступили только от промышленников Строгановых, чья обширная приуральская и сибирская «держава» оказалась не затронута гражданской войной.
Но этого показалось мало, и у тех же Строгановых еще попросили взаймы.
Выпрашивали денег и у иностранцев – как у купцов, так и у государей. Английская корона, заинтересованная в русской торговле, вместо запрошенных ста тысяч прислала двадцать – обиделись, но все равно взяли.
Участие юного государя во всех деяниях этих лет было номинальным. «Никто не доводит правды до царя», – пишет Масса. Михаил находился в полной зависимости от матери и ее фаворитов Салтыковых, что демонстрирует эпизод 1616 года с несостоявшейся царской свадьбой.
Естественно, мать сама подыскала сыну невесту, на собственный вкус. Это была девица, принадлежавшая к близкой Романовым дворянской семье. Звали ее Марией Хлоповой.
Однако Салтыковы не хотели, чтобы какой-то другой род приблизился к трону, и устроили хитрую интригу. У невесты случилось обычное расстройство желудка, однако Салтыковы стали говорить, что Хлоповы пытаются погубить государя, подсунув ему «порченую» невесту. Расчет строился на суеверности царицы и отлично сработал.
Разгневанная Марфа, не спросясь жениха, отправила все хлоповское семейство в сибирскую ссылку и стала искать сыну новую невесту, но тут выяснилось, что тихому Михаилу несчастная Мария пришлась по сердцу и что ни на ком другом жениться он не желает.
Он и потом долго ее не забывал. Затянувшаяся на целых десять лет холостая жизнь государя отчасти объяснялась упрямством Михаила. Впрочем, настоять на своем он так и не сумел. Участь Хлоповых, как мы увидим, по прибытии Филарета была облегчена, но в Москву они больше не вернулись.
В тени царицы-матери юноша находился шесть лет, пока не закончилась польская война.
Одним из важнейших условий перемирия был обмен пленными, и в июне 1619 года митрополит Филарет после долгих мытарств наконец прибыл на родину. Второй глава «великого посольства» князь Василий Голицын до освобождения не дожил.
23-летний Михаил встретил отца на подъезде к Москве и поклонился ему до земли – эту сцену можно считать символом следующего этапа царствования.
В тени отца
Через десять дней после возвращения митрополит Филарет стал российским патриархом – престол специально держали вакантным все годы после смерти Гермогена, с 1612 года.
Мелкая властность Марфы не могла соперничать с размахом ее бывшего супруга. С этого момента царица исчезает с политической сцены и скрывается в монастырской келье. Формат правления меняется. На полтора десятилетия устанавливается классическое двоевластие, даже и официально. Обоих Романовых именуют «величествами», а у Филарета титул двойной: «великий государь и святейший патриарх». Соединение светской и духовной власти компенсировало дефицит сакральности, самой болезненной проблемы новых русских династий, и укрепляло статус слабого царя. Высокое значение патриархии казалось всем естественным еще и потому, что в годы Смуты авторитет православной церкви поднялся до небывалых вершин.
Благодаря возникновению этого тандема усилилось всё государство в целом. Оно по-прежнему было слабым в экономическом, военном и структурном отношении, но власть в нем наконец стабилизировалась.
В документах имя монарха стояло на первом месте, имя патриарха – на втором, однако настоящим государем был, конечно, Филарет. Иностранные послы предъявляли верительные грамоты обоим, на оба имени подавались и всевозможные прошения. Валишевский сравнивает эту ситуацию с положением тогдашней Франции, где при слабом Людовике XIII всеми делами заправлял Ришелье, но Филарет, если так можно выразиться, был гораздо больше кардинала: он правил не только по факту, но и по праву. К тому же отношения отца с сыном, кажется, не были омрачены никакими трениями.
Патриарх принимал решения сам, но обставлял это с надлежащей почтительностью. Можно получить представление о том, как это происходило, по сохранившейся переписке. Вот Филарет в 1619 году спрашивает у царя, как поступить с крымским посольством (цитирую в пересказе С. Соловьева): «О крымском, государь, деле, как вы, великий государь, укажете?» И тут же, в следующей фразе, подсказывает: «А мне, государь, кажется, чтоб крымским послам и гонцам сказать, что вы, великий государь, с братом своим, с государем их с царем, в дружбе и братстве стоишь крепко, посланника с поминками и с запросом посылаешь и их всех отпускаешь вскоре». Возражений от Михаила при этом не ожидается.
Даже во время отлучек отца, когда тот уезжал из столицы по своим патриаршим обязанностям, царь ничего не предпринимал без спроса, а всегда спрашивал мнение Филарета. Тот отвечал сослагательно: я бы сделал то-то и то-то – именно так сын и поступал. Эта своеобразная система всех устраивала и, в общем, неплохо работала.
Патриарх Филарет. Н. Тютрюмов
Масштаб личности у Филарета был совсем не тот, что у сына. Романов-старший обладал государственным умом, непреклонной волей, огромным жизненным опытом, умел вселять страх в бояр (а это было всегда полезно). Церковного и духовного в святейшем патриархе было немного. О нем пишут, что божественное писание он «разумел отчасти», зато был «не сребролюбив, всякими же царскими делами и ратными владел».
Одним из первых поступков нового правителя стал разгон ближнего круга царицы Марфы. Более толковых деятелей прежнего правительства вроде князя Черкасского и Федора Шереметева патриарх оставил, но Салтыковых подле себя терпеть не стал. Он велел расследовать скандальное дело несостоявшейся невесты Марии Хлоповой, и выяснилось, что Салтыковы не только оклеветали бедную девицу, но, кажется, сами же ее и опоили какой-то дрянью, вызвавшей расстройство желудка. Племянников Марфы с позором выслали из Москвы (при этом невесту Михаилу не вернули – у отца были расчеты на более престижную партию). Точно так же, только без шума, поступил правитель со всеми, кто мог представлять хоть какую-то опасность для власти. Бывший глава Первого ополчения князь Трубецкой поехал воеводствовать в далекий Тобольск, в ссылку отправился влиятельный князь Иван Куракин, избавился Филарет и от князя Ивана Голицына, брата своего товарища по польскому плену князя Василия.
При Филарете политика государства наконец приобретает черты стратегии.
Важнее всего было навести порядок в финансах, не разоряя и без того нищую страну бессистемными поборами.
Для этого Земский собор по указанию государей постановил провести перепись населения прежде всего в неразоренных войной областях; составить подробный перечень всех государственных доходов и расходов (то есть сформировать госбюджет); обеспечить землей и крестьянами дворян, чтобы они могли нести службу; устранить злоупотребления и коррупцию.
Эти меры дали некоторый результат. Казнокрадство стало менее наглым, финансовая нагрузка на регионы перераспределилась, понемногу возникала новая система государственного управления.
Возросшие доходы тратились прежде всего на возрождение национальной армии. Главным делом своей жизни патриарх-государь, кажется, считал возвращение утраченных русских земель – прежде всего Смоленска, под стенами которого Филарет когда-то проявил себя перед поляками «твердым адамантом». К чему привела попытка реванша, будет рассказано ниже.
Умер Филарет 1 октября 1633 г., оставив страну еще очень слабой и бедной, но все же несравненно более устроенной, чем в первые годы после Смуты.
Оставшись один, Михаил никаких больших начинаний не затевал. Новый глава церкви Иосааф был «к царю не дерзновенен» и в дела политические не вмешивался.
Однако к этому времени «третье» государство в основных своих чертах уже сформировалось, и суть его была такова, что оно вполне могло существовать даже при слабом самодержце.
Устройство
«третьего» государства
По внешней видимости все осталось прежним: названия властных институтов и должностей, обычаи, региональное деление, но сходство это обманчиво. Можно сказать, что оно поддерживалось искусственно и намеренно, поскольку «верность старине» в это время была возведена в ранг высшей добродетели. Русским людям XVII века хотелось, чтобы всё снова стало как прежде, до Смуты. Ушедшая эпоха вспоминалась как золотой век, по ней ностальгировали. Новшества Лжедмитрия I породили недоверие ко всему новому; горький опыт иностранной интервенции многократно усилил подозрительность ко всему чужеземному. Важную роль тут играла и православная церковь, всегда крепко державшаяся за «старину». Заслуга церкви в деле национального освобождения была огромна, но платой за возросшее влияние патриархата стало активное вмешательство высшего духовенства в земные дела.
При этом, постоянно декларируя незыблемость старинного порядка, государство быстро и кардинально менялось. Отчасти это похоже на то, как сегодня реконструируют исторические здания: сохраняют фасад в прежнем виде, но внутри всё перестраивают.
Нет ощущения, что эта большая работа проводилась по какому-то заранее разработанному плану. Скорее, государство «перекраивалось» по изменившейся фигуре страны, с учетом дефектов прежней конструкции и новых веяний.
«Третья» Россия отличалась от «второй» по нескольким важным параметрам.
Повторю, что до Смуты государство существовало как большая вотчина московского самодержца, полностью завися от его воли и даже черт его характера. Власть монарха ничем не ограничивалась, он мог обходиться с державой, как с собственным подворьем. Поэтому при сильном правителе страна развивалась, при среднем стагнировала, при слабом или неразумном приходила в упадок.
Центрального правительства как такового не существовало. Были доверенные лица, которым царь мог давать самые разные поручения – и военные, и гражданские.
Не существовало правильного областного управления, тем более представительства. Провинции целиком находились во власти присланных из Москвы наместников, платили установленные сборы, но не имели никакого голоса в решении собственных и общерусских проблем.
События Смуты продемонстрировали всю хрупкость и ненадежность подобной системы, а низовая, народная инициатива, с которой началось возрождение, доказала, что Россия уже не та, что раньше. По определению С. Платонова, вотчинно-государственное устройство сменилось государственно-национальным.
Все этажи государства, сохранив декор, стали функционировать иначе.
Во-первых, существенно изменилось положение самодержца. Первые Романовы – Михаил, Алексей, Федор – считаются слабыми царями, но это означает лишь, что государство нового типа могло существовать и при таких правителях. Фигура царя перестала быть единственной несущей опорой системы. (Могут возразить, что Федор Иоаннович, сын Грозного, был вовсе слабоумным, а страна все-таки развивалась, но в ту пору роль самодержца исполнял «ближний великий боярин» Годунов – в семнадцатом же веке столь полновластных временщиков не водилось.)
Не вполне ясно, была ли власть Михаила ограничена какими-то письменными гарантиями – мнения историков на этот счет расходятся. Есть косвенные свидетельства, что в 1613 году царь был избран на определенных условиях, выдвинутых не то Боярской думой, не то Земским собором. Если так, то эти кондиции должны были напоминать обещания Василия Шуйского (никого не судить без доказанной вины и решать государственные вопросы, советуясь с приближенными). Об этом напрямую говорится в псковском «Сказании о бедах и скорбех и напастях»: что Михаила «к роте приведоша» (привели к присяге), а потом «царя нивочтоже вмениша и не бояшеся его». О том же в середине столетия пишет эмигрант Григорий Котошихин, рассказывая шведам о российской власти: что «блаженныя памяти царь Михайло Федорович, хотя «самодержцем» писался, однако без боярского совету не мог делати ничего».
Текст присяги, если и существовал, до нас не дошел, и очень возможно, что ограничение власти первых Романовых было актом не принудительно-юридическим, а добровольным – как нечто, востребованное новой реальностью. Сторонний наблюдатель Олеарий, наслышавшийся ужасов про московский деспотизм былых времен, не без удивления замечает: «…Нельзя сказать, чтобы нынешние великие князья, хотя бы и имея ту же власть, нападали, наподобие тиранов, столь насильственным образом на подданных и на имущество их, как еще и теперь об этом пишут иные люди […]. Впрочем, и вообще о русских пишут весьма многое, что в настоящее время уже не подходит, без сомнения, вследствие общих перемен во временах, управлении и людях».
Само положение русского царя теперь стало не таким, как до Смуты. Богатства, тысячные толпы охраны, пышность придворного ритуала остались в прошлом. Летом 1612 года, уезжая из Москвы, комендант Гонсевский велел разграбить кремлевскую сокровищницу, чтоб было чем заплатить наемникам. Царские регалии он увез в собой «в заклад» за недополученные деньги. Кое-что – далеко не всё – потом было с большим трудом получено обратно. Как я уже говорил, коронация царя выглядела убого, по-сиротски.
Еще хуже обстояло дело со священным ореолом царского звания. Он сильно померк после свержения Дмитрия и Василия, после тушинского срама и боярской присяги католику Владиславу. Не забыли в Москве и вчерашнее ничтожество Романовых: как их шельмовали при Годунове, как нынешний царь подростком состоял на мелкой придворной должности.
Для восстановления авторитета высшей власти понадобились долгие годы и немалые старания. Одной из таких мер стал знаменитый указ о «слове и деле государевом» – доносе на зазорные речи в адрес царя. Всякий, кто посмел хулить самодержца, хоть бы даже спьяну, подвергался жестокому наказанию. Почтение к династии прививали через страх.
Ограничение монаршьего самовластия сопровождалось некоторым восстановлением позиций Боярской думы. Она, безусловно, скомпрометировала себя сотрудничеством с оккупантом, но «старина» и «природность» этого древнего сословия была важнее провинностей.
Читать бесплатно другие книги:
