Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век Акунин Борис

Трудный рост

Внутриполитическая деятельность центральной власти при Михаиле была почти целиком сосредоточена на двух направлениях: наладить административную систему и восстановить силы страны.

Как решалась первая задача, мы видели. Но вторую задачу с помощью одних только указов осуществить было нельзя.

Поначалу, при царице Марфе, когда еще не закончилась война, правительство действовало по законам чрезвычайного положения: облагало народ чрезвычайными налогами, собирало ратных людей принудительным порядком. Но с нищих городов и деревень много было не взять, а разоренные дворяне служили неохотно и при первой возможности дезертировали.

С возвращением Филарета действия власти стали более осмысленными и последовательными. Начинать следовало именно с дворянства, опоры государства. Произведенная перепись помогла разобраться, какие поместья остались без помещиков и какие помещики остались без поместий. Выморочные земли были перераспределены, но обрабатывать их часто оказывалось некому – страна оскудела людьми. Тогда постановили, что, если у дворянина нет хотя бы пятнадцати крестьян, он от службы освобождается. Практика показала, что меньшего количества крепостных для военной экипировки недостаточно. Доходило до того, что многие дворяне предпочитали сами записаться в холопы, только бы не нести бремя ратной службы. Тогда, уже в сороковые годы, Земский собор издал новое постановление: добровольную запись в холопство дворянам запретить, но зато повысить ценз обязательной службы с пятнадцати «душ» до пятидесяти. Последнее новшество, кажется, подействовало – положение дворянства несколько улучшилось.

Для поддержки самых бедных помещиков, от которых разбегались и без того малочисленные работники, пришлось ужесточить меры по закрепощению крестьян. С этого времени их начинают продавать «на вывод», то есть без земли, а срок поимки беглых увеличивают до 15 лет.

В таких условиях сельское хозяйство восстанавливалось очень медленно. На возвращение к уровню хотя бы времен Ивана Грозного (который, напомню, привел страну в бедственное состояние) царствования Михаила не хватило.

С городами ситуация была еще хуже. За время Смуты население там сократилось втрое, что привело к невероятному упадку промышленности и торговли. У купцов не было оборотных средств, предприниматели не могли открывать новые производства.

В этих условиях правительство, очень нуждавшееся в быстрых поступлениях, стало все больше полагаться на иностранные деньги. Европейские коммерсанты охотно платили за право торговли и товарного транзита, что, с одной стороны, пополняло казну, но с другой – не давало развиваться отечественной коммерции. Русские купцы постоянно жаловались на разорительную конкуренцию со стороны иностранцев.

При этом самые выгодные виды торговли государство объявляло своей монополией. В Европе из-за Тридцатилетней войны (1618–1648) увеличилась потребность в селитре для производства пороха (ее в России было много) и зерне, которого русским не хватало самим, но нужда в деньгах была сильнее. Именно с этого времени хлеб становится главной статьей экспорта, оттеснив меха, спрос на которые у воюющих европейцев снизился. Из России теперь ежегодно вывозили по несколько миллионов пудов зерна – на чужих кораблях, так как собственных не было.

В развитии промышленности тоже почти полностью пришлось полагаться на чужеземцев, обладавших капиталом и соответствующими знаниями.

С эпохи царя Михаила европейские «капиталисты» и «специалисты» становятся важным элементом российской экономики.

Немецкие, английские, голландские «рудознатцы» искали месторождения железа, меди, золота. Если золота в русских недрах не было, то железа и меди находилось достаточно. Там, где обнаруживали руду, немедленно объявлялись иностранные заводчики. На Урале стали выплавлять медь, под Тулой голландский купец Андрей Виниус наладил доменное производство, а потом получил грамоту на пушечное литье – с этого началось знаменитое тульское оружейное производство.

В Москве возникла целая колония иностранных профессионалов, которые умели лечить, строить мосты, производить ткани и стекло, часы и лекарства – всё, в чем появлялась нужда. Уже во времена Олеария (1630-е годы) в столице жило не менее тысячи европейских семей, и значение этого «города в городе» выходило далеко за пределы торгово-производственной сферы.

Островок Европы был для русских – разумеется, только высшего круга – чуть ли не единственным окном в мир. Иностранцам не доверяли, их опасались, но у них же многому и учились. Разговор об этом еще впереди.

Собственные начинания правительства при Михаиле были скромны.

Из-за скудости средств строили мало и только самое необходимое: крепости на южной границе для защиты от крымцев (так, в частности, возникли города Тамбов и Орел). Ради повышения царского престижа потратились на настоящую каменную резиденцию, каковых в Кремле прежде не бывало. Там появился Теремной дворец, построенный не иноземцами, а собственными архитекторами. Для казны это было немалым расходом, а для Москвы очень большим событием.

К этому же времени относится новшество менее отрадное. В поисках «легких доходов» правительство не только разрушало русскую торговлю, предоставляя льготы иностранцам, но и нанесло огромный ущерб народным нравам, введя систему кабацкого откупа. Теперь стало возможно откупать у государства право на винную торговлю, которая необычайно расцвела и повлекла за собой обычные беды: спаивание и разорение населения. Особенно активно занялись этим прибыльным делом бояре, в том числе и царские родственники.

Теремной дворец. Современный вид

Пожалуй, единственной сферой быстрого развития было активное освоение просторов и ресурсов Сибири, но оно происходило почти само собой, с очень слабой и нерегулярной государственной поддержкой. Эпохальный процесс продвижения России на восток, к Тихому океану, растянулся на весь семнадцатый век, и я подведу итоги сибирской колонизации в конце тома.

Проблемы и испытания

Движение вперед с постоянной оглядкой назад, упорное цепляние за «старину», подозрительное отношение к новациям, конечно, не могли привести к впечатляющим результатам. Конструкция и дух «третьего» русского государства, хоть и переформатированного, не соответствовали запросам ускорившегося хода истории. Остановлюсь на трех явлениях эпохи царя Михаила, дающих представление о тогдашнем состоянии России.

Во-первых, это местничество – давняя беда российской государственности, которая теперь разрослась до совершенно уродливых размеров.

Напомню, что «местничеством» называлась сложная иерархия служебных отношений между знатными семьями, которые имели право занимать те или иные должности в зависимости от родословия.

Личные заслуги и качества при этом не учитывались, и более родовитый человек всегда имел карьерные преимущества, даже если не обладал никакими способностями.

Существовала очень сложная система расчета «отечества» с исчислением генеалогических тонкостей и постов, которые занимали представители данного рода в прошлом. Этой премудростью ведал важнейший Разрядный приказ, нечто вроде центрального управления кадров.

От «места», которое занимал на этой лестнице род, целиком зависело благополучие всех его представителей, поэтому за каждую ступеньку шли ожесточенные сражения.

«Местничество» часто изображают спесивой и вздорной нелепицей, но у этой традиции были и логика, и смысл. Знатные люди тогда возвышались и погибали не индивидуально, а всем родом: взлет одного члена фамилии поднимал и всех родственников; при опале происходило то же самое, но в обратную сторону. Строго пирамидальная структура элиты, введенная Иваном III по ордынскому образцу, давала очень четкую дефиницию общественного положения: кто ближе к особе государя, тот и выше. Всякое нарушение заведенного порядка нарушало принцип «вертикали» и перепутывало всю субординацию.

Расцвет местничества, системы вроде бы архаичной, в семнадцатом веке объяснялся двумя причинами – политической и ментальной. В политическом смысле возросла роль боярства, для которого «старина» и «отечество» были основой бытия. В ментальном отношении мелочное высчитывание, кто кем был в прежние времена, соответствовало общественной ностальгии по былому величию.

Боярская дума. С. Иванов

При двух первых Романовых местнические отношения стали серьезным тормозом развития, а иногда, как мы скоро увидим, даже приводили к катастрофе.

Эта система не признавала ни личных заслуг, ни подвигов, которые меркли перед цветистой родословной. Всякая попытка пробиться наверх «не по роду» была чревата суровым наказанием. Уличенного в нарушении правил «выдавали головой» более знатному сопернику, который подвергал виновного разным унижениям. Все судились со всеми – иногда при чтении документов складывается ощущение, что видные люди той эпохи только местническими дрязгами и занимались.

Князь Пожарский мог быть тысячу раз героем, но его «выдали головой» боярину Борису Михайловичу Салтыкову по той веской причине, что один родич князя когда-то считался вровень с родичем Салтыкова, а тот уступает Борису Михайловичу в «чести», стало быть, и Пожарский стоит ниже. В результате спасителя отечества поволокли на двор знатного ничтожества, и Салтыков по законному праву глумился над своим «обидчиком», который смиренно стерпел позор.

Во время пира в честь Рождества Богородицы князь Борис Лыков не захотел сесть ниже Ивана Романова, заявив, что ему это невместно – то есть не по «месту». Царь Михаил, признавая высокую родовитость Лыковых, напомнил, что боярин Иван – государев дядя, а это дает особые права.

Князь Борис подумал-подумал и заявил: он, так и быть, готов сесть ниже, но лишь если будет специально оговорено – это делается не по меньшей знатности, а исключительно из уважения к царскому родственнику. Тем самым государю пришлось бы признать, что Лыковы все-таки родовитее Романовых. Последовал высочайший отказ. Тогда Лыков развернулся и уехал домой, заявив, что лучше умрет на плахе, но «меньше» Ивана Романова не будет. Князь знал, что сейчас не времена Ивана Грозного и что на плаху его не отправят.

Иногда доходило до анекдота. Однажды во время приема персидского посла не могли сыскать рынд, которые должны были стоять в церемониальном карауле. Рынды были заняты: ругались между собой из-за мест, а царь сидел и ждал, чем это закончится.

Ссорились между собой не только мужчины, но и женщины, докучая царицам своими мелкими склоками.

Нескончаемые ссоры из-за того, кто какое займет место, и последующие тяжбы о «потерьке чести» (замечательная официальная формула того времени) так надоели царю, что все чаще стал применяться особый порядок церемониальных мероприятий: объявлялось, что на сей раз все будут «без мест» и потом никто никогда не должен ссылаться на нынешнюю расстановку или рассадку как на прецедент. Это новшество многим боярам не нравилось, они упрямились и обижались. В 1624 году князя Ивана Голицына за строптивость даже отправили в ссылку, отобрав поместья и вотчины, но эта кара ни на кого не подействовала. С точки зрения боярской этики, пристойнее было подвергнуться наказанию, чем проявить малодушие и тем самым принизить весь свой род.

У первых Романовых не хватало решимости упразднить местничество, хотя вред этого обычая был всем очевиден.

Особенно губительной такая кадровая политика становилась во время войны, где часто все зависит от быстроты действий, стройности командной вертикали и, разумеется, качества руководства.

Русская армия традиционно состояла из пяти частей: передового полка, большого полка, правой «руки», левой «руки» и сторожевого полка (арьергарда). Каждым «полком» командовал первый воевода, под ним был второй, третий. При этом самой почетной считалась должность первого воеводы большого полка, затем шел первый воевода правой «руки», первые воеводы авангарда и арьергарда были на равных и замыкал высшее командование первый воевода левой «руки». Далее в том же порядке располагались вторые воеводы и так далее. Все чины распределялись строго по родовитости. Мало того: если в одном войске служили старший и младший представители одной фамилии, то разница в чинах между ними не могла быть ни меньше, ни больше двух ступеней.

При таких порядках было не до деловых качеств командного состава – не отклониться бы от строгих установлений. Когда же такое происходило (и не могло не происходить), начинались конфликты, неисполнение приказов, а то и наступал полный паралич.

Ход первой же большой войны «третьего» государства показал всю пагубность местнической системы.

Как уже говорилось, главной мечтой Филарета было возвращение отнятых поляками земель.

В первые годы после Смуты этот план казался недостижимым – России было не до войны, но правитель не жалел сил и средств, возрождая национальную армию. Разрушенная страна тратила львиную часть своих невеликих доходов на укрепление военного потенциала.

Дворянство хоть и медленно, но оправлялось. Число помещиков, способных явиться по зову в предписанном законом боевом снаряжении, постепенно увеличивалось.

О том, что это было за снаряжение, можно прочитать у Соловьева: «Дворяне, дети боярские и новики [беспоместные дворяне] должны были являться на службу в сбруях, в латах, бехтерцах, пансырях, шеломах и в шапках мисюрках; которые ездят на бой с одними пистолями, те кроме пистоля должны иметь карабины или пищали мерные; которые ездят с саадаками, у тех к саадакам должно быть по пистолю или по карабину; если люди их будут за ними без саадаков, то у них должны быть пищали долгие или карабины добрые; которые люди их будут в кошу [обозе], и у тех, для обозного строенья, должны быть пищали долгие; а если у них за скудостью пищалей долгих не будет, то должно быть по рогатине да по топору».

Но Филарет не довольствовался подготовкой дворянского ополчения. Москва начала создавать настоящую армию европейского образца.

Сначала хотели поступить, как делалось раньше: нанять обученных солдат-иностранцев. В 1631 году решили завербовать в Европе пять тысяч пехотинцев, но скоро поняли, что выгоднее обучить западному строю собственных людей – это обходилось впятеро дешевле.

Тогда же закупили 10 000 мушкетов и 5000 шпаг. Иностранные офицеры стали учить русских ратников европейской воинской премудрости: немецкому конному бою и шотландской залповой пальбе, разным видам строя и так далее.

Кавалерия состояла из тяжелых рейтаров и легких драгун (они появились позже), пехота – из мушкетеров и пикинеров. Всего таких полков приготовили десять: четыре целиком иностранных и шесть русских, но с иностранными офицерами (немцами, британцами, шведами, голландцами). Иноземному рейтару платили по 40 рублей в год – впятеро больше, чем русскому.

Состав армии, включая дворян, служилых казаков и татар, в начале 1630-х годов был доведен до 67 000 человек – конечно, меньше, чем в годуновские времена, но все-таки существенно больше, чем у заклятого врага Сигизмунда, целиком зависевшего от сейма.

Срок перемирия, заключенного с Речью Посполитой, истекал в 1633 году, и очень возможно, что Филарет готовился начать войну именно в этот срок, но в апреле 1632 года польский король умер, и у соседей началось «бескоролевье», всегда предшествовавшее выборам нового монарха. Упускать столь удобный момент было жалко.

Москва собрала все самые боеспособные части – 32 тысячи воинов при полутора сотнях пушек – и разорвала мирное соглашение. Для верности сговорились еще и с Густавом-Адольфом Шведским, который претендовал на польскую корону.

Дело казалось нетрудным. Армия готова, поляки рядятся между собой, а кроме того, есть сильный союзник.

Но заспорили полководцы: князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и князь Борис Михайлович Лыков (тот самый, что не желал садиться ниже Ивана Романова) – кто из них «старее». Попытки примирения ни к чему не привели. Пришлось подыскивать новых командующих, что тоже оказалось непросто.

В конце концов приняли смелое решение – провести эту войну «без мест», оговорив, что все кадровые назначения потом «засчитываться не будут». Это позволило назначить полководцем неродовитого Михаила Шеина, героя легендарной смоленской обороны, тем более что идти предстояло к Смоленску.

Но местническая эпопея слишком затянулась. Удобный момент был упущен, армия выступила в поход только в октябре. За это время доблестный Густав-Адольф успел погибнуть на далекой европейской войне, так что на шведов рассчитывать теперь не приходилось. Смоленский гарнизон имел время подготовиться к обороне. К тому же началась осенняя распутица, а за ней надвигалась и зима.

Сначала дела шли неплохо. Маленькие города и крепости сдавались одна за другой, но у стен Смоленска пришлось остановиться. Этот орешек, когда-то такой крепкий для поляков, теперь с тем же упорством не давался русским.

Солдат в городе было немного, но мощные стены и башни стояли прочно, а Шеин, кажется, лучше умел обороняться, чем нападать.

Если б войско явилось к Смоленску раньше, поляки сдались бы, не имея припасов. Теперь приходилось ждать, когда в городе опустеют склады.

Московская армия простояла под Смоленском много месяцев и достоялась до беды.

На Русь, отправившую боеспособные силы к западной границе, напал крымский хан и разграбил страну чуть не до самой столицы. Многие дворяне, узнав об этом, кинулись по домам – спасать свои семьи.

Затем, в мае 1633 года, Речь Посполитая наконец избрала себе короля – того самого Владислава, который до сих пор считал себя царем московским.

Владислав IV сначала наслал на русские земли казаков, а сам тем временем собрал довольно большое войско, 23 000 человек, и в августе явился к Смоленску.

В ходе боев, растянувшихся на полтора месяца, поляки произвели удачный рейд в русский тыл и захватили Дорогобуж, где находились склады и обозы Шеина. Его армия, отрезанная от коммуникаций, осталась без снабжения и подкреплений.

Попытка прорваться с боем не удалась – для этого требовалась сильная кавалерия, а ее не было.

Шеин оказался блокирован. Его люди слабели от голода и умирали от болезней. Наступили холода, но каждая вылазка за дровами давалась большой кровью. А Москва подмоги не присылала – ратников взять было негде. Требовались какие-то экстраординарные меры, но у Михаила не хватало на это воли, а Филарет осенью 1633 года умер.

В начале декабря Владислав предложил окруженному войску сдаться. Шеин отказался, но надеяться ему было не на что. Оставалось или бессмысленно погубить всех людей, или капитулировать. Воевода кое-как продержался до февраля 1634 года, а потом все-таки принял тяжелое решение. Ради того, чтобы увести из-под Смоленска остаток армии, от которой уцелела едва четверть, восемь тысяч человек, Шеин сдался на унизительных условиях. Русское войско положило перед королем наземь свои знамена, а сам командующий должен был сойти с лошади и низко поклониться. Только после этого побежденные смогли уйти, но всю артиллерию оставили полякам – за исключением 12 пушек, которые Владислав, словно в насмешку, подарил Шеину обратно.

На родине старого полководца встретили как изменника и предали казни – главным образом за поругание чести, хотя вина за этот национальный позор целиком лежала на Москве, ничего не предпринявшей для выручки армии. Получилось, что Шеин спас восемь тысяч человек ценой собственной жизни.

Смоленская капитуляция. П. Саутман

У поляков хватило сил на одну успешную операцию, но не на победоносную войну. Как обычно, иссякли деньги на жалованье солдатам, кончилось продовольствие и первая же заминка – у стен крепости Белой – лишила войско боевого пыла. А тут еще стало известно, что к польским границам движутся турки.

Король заторопился поскорее окончить войну. Условия мира оказались на удивление мягкими. Полякам вернули добытые городки (чтобы Владислав мог хоть что-то предъявить своей стране в качестве трофея), взамен король отказался от бесполезного царского титула.

В истории редко бывает, чтобы после сокрушительного поражения, фактически оставшись без армии, проигравшая страна отделывалась так легко. Причина была весьма любопытной и, возможно, даже беспрецедентной: глава государства получил взятку. Владислав согласился на невыгодные для Польши условия, потому что русские тайно, без записи и каких-либо объявлений, пообещали выдать ему 20 000 рублей. Королю были очень нужны деньги, причем не государственные, подотчетные, а личные. Этот курьезный эпизод лучше всего демонстрирует главную причину слабости польско-литовского государства, в котором у монарха могли быть интересы, отличные от интересов страны.

Так или иначе попытка реванша, на которую Россия долго и мучительно копила силы, провалилась.

После этой неудачи Москва резко сократила военные расходы и на время отказалась от наема иностранных солдат.

Оставшись один, без отца, царь Михаил собирался жить мирно.

Но через несколько лет это намерение подверглось серьезному испытанию. По стечению обстоятельств – можно сказать, само собой, – у Москвы появилась возможность совершить важный прорыв: утвердиться на краю Черноморского бассейна.

Там, в низовье Дона, стояла мощная турецкая крепость Азов, сторожившая выход в море.

И вот в 1637 году случилось нечто неожиданное: донские казаки захватили эту почти неприступную цитадель.

Произошло это от нехватки припасов, голодной весной. Казаки отправили в Москву ходатаев за продовольствием, но не дождались и пошли «чинить промысел» к Азову. По пути они задержали турецкого дипломата Фому Кантакузина, следовавшего в Москву, и зачем-то убили вместо со свитой, не пожалев даже греческих монахов.

Азов взяли отчаянным штурмом, подорвав одну из стен пороховой миной. Перерезали всех турок до последнего человека, христианских пленников (их было две тысячи) освободили, город разграбили. Стали думать, что делать дальше. Написали царю: Азов-де захватили, турецкого посланника убили, басурман всех порубили, просим принять город под государеву руку.

В Кремле такому подарку не обрадовались и поспешили сообщить султану, что Москва тут ни при чем, что донские казаки воры и ослушники, а приструнить их нельзя, ибо они сами по себе.

Но чудеса продолжались. Азовское «сидение» затянулось надолго.

Сначала Турции было не до казаков – султан воевал с персидским шахом. Потом в Стамбуле сменилась власть, и у нового султана Ибрагима I долго не доходили руки до азовской проблемы.

Только через четыре года к Азову прибыла карательная экспедиция. Если верить казацким рассказам, турки привезли на кораблях 240 000 воинов, но это, конечно, художественное преувеличение. Судя по количеству галер, использованных для транспортировки войска (сорок кораблей), один ноль, вероятно, можно убавить. Но в любом случае армия была очень большой и намного превосходила силы осажденных.

Казакам предложили сдаться, говоря, что московский царь от них отказывается и что помощи они не дождутся. В «Повести об Азовском сидении», написанной современником событий, приводится ответ защитников, из которого явствует, что казаки очень хорошо понимали, как к ним относятся в Москве: «Да еще вы, басурманы, нас пугаете, что не будет нам из Руси ни припасов, ни помощи, будто к вам, басурманам, из государства Московского про нас о том писано. А мы про то и сами без вас, собак, ведаем: какие мы на Руси, в государстве Московском, люди дорогие и к чему мы там надобны!.. Не почитают нас там, на Руси, и за пса смердящего. Бежали мы из того государства Московского, от рабства вечного, от холопства полного, от бояр и дворян государевых, да и поселились здесь в пустынях необъятных. Живем, взирая на бога. Кому там о нас тужить, рады там все концу нашему!..А мы у вас взяли Азов-город по своей казачьей воле, а не по государеву повелению, ради казачьих зипунов своих и за ваши высокомерные лютые помыслы. За то на нас, холопов своих дальних, государь крепко обижен. Боимся от него, государя царя, за то взятие азовское себе наказания смертного».

Казаки оборонялись мужественно и изобретательно, отразив множество приступов и проявив отличное знание саперной науки. Турки никак не могли взять крепость, потеряли множество людей, проели все припасы и в сентябре 1641 года с конфузом уплыли восвояси.

Было ясно, что они вернутся снова с еще большими силами, и азовцы опять попросились в подданство к царю Михаилу Федоровичу.

Теперь в Москве задумались всерьез. Соблазн, конечно, был велик, а турки оказались не так уж страшны, если не смогли справиться с горсткой «воров», которые, может быть, никакие не воры, а герои и верные царские слуги.

Такие важные дела в «третьем» государстве без Земского собора не решались. Можно вспомнить, что Иван Грозный в 1566 году тоже созывал собор для обсуждения вопроса, продолжать ли Ливонскую войну, но тогда, в разгар опричного террора, никто и не думал перечить воле государя. При царе Михаиле с представителями земель советовались по-настоящему.

Перед выборными «из всех чинов, лучших, средних и меньших» поставили два вопроса: брать ли в подданство Азов и если взять, то как потом удерживать?

Отвечали по сословиям.

Духовенство сказало, что ему такие решения «не за обычай» и оно поможет молитвой. Дворяне говорили уклончиво и по-разному: уступать-де басурманам вроде бы нельзя, но снаряжаться из-за бедности нечем. Жаловались на «худые торжишки» купцы, но выражали готовность на новые жертвы ради христианского дела. Посадские только перечисляли свои обиды и притеснения. Бодрость явили одни стрельцы. Как люди ратные они были непрочь повоевать. В целом собор всячески декларировал патриотизм и упование на царскую мудрость, но общий тон был настороженный.

Выход в Черное море был очень нужен, нужен был и плацдарм против крымских грабителей, но это только на первый взгляд казалось, будто Азов достался даром. Посчитав и прикинув, правительство оценило стоимость войны с Турцией в 200 000 рублей, сумму для казны фантастическую, да и веры в русское оружие после Смоленска было немного.

Посоветовавшись с ближними людьми, царь с сожалением велел казакам из Азова уходить, а в Константинополь отрядил посольство с заверениями в любви к «брату Ибрагим-султанову величеству».

Казаки разрушили азовские укрепления и вернулись на север.

Полвека спустя задачу, которой устрашился Михаил, придется выполнять его внуку Петру. Азов будет взят ценой огромных затрат и большой крови.

Международные отношения

Из-за общего ослабления экономической и военной мощи Россия стала больше зависеть от геополитической ситуации. Москве постоянно приходилось искать союзников, добиваться денежных ссуд, развивать внешнеторговые связи, заимствовать иностранные технологии. Дипломатия становится одной из важных забот государства.

Главным направлением, конечно, было польское. Грозного соседа в Москве ненавидели, понемногу готовясь к реваншу, но боялись. В 1621 году приезжал Фома Кантакузин (тот самый, которого потом убьют донские казаки) с грамотой от султана. Михаила, а вернее Филарета, звали участвовать в войне с Варшавой. Государь-патриарх ответил, что первым на поляков не нападет – в ту пору нападать было и не с чем. Когда же Филарет решил, что момент для войны настал, мы видели, какой дорогой ценой это обошлось России. После мира 1634 года о реванше больше не помышляли и старались жить с Владиславом в мире.

Отношения с другими державами были подчинены всё той же доминанте – поддержанию баланса в польско-русском споре, а если получалось насолить Речи Посполитой чужими руками, так тем лучше.

Самым сильным игроком на поле восточноевропейской политики была Турция, однако в царствование Михаила Османское государство на этом театре вело себя пассивно.

Великая мусульманская империя переживала не лучшие времена. Ее продвижение на запад остановилось, на востоке шла затяжная борьба с персидским шахом Аббасом I, а после смерти воинственного султана Ахмеда I (1617) начался долгий кризис власти. Следующий монарх Мустафа I был психически ненормален – его свергли, вернули, снова свергли, посадив на трон малолетнего Мурада IV. Только в 1630-е годы, когда Мурад достиг зрелости, Турция вновь стала вести активные завоевательные войны – но не в Европе, а в Азии. При этом государе-воине турки одержали ряд побед над персами, захватили Армению и Багдад, но в 1640 году молодой султан умер, а его преемник Ибрагим I был правителем слабым и непопулярным. В конце концов его низложили и умертвили собственные подданные (в 1648 году).

От Москвы османам нужно было только одно: чтоб держала в узде казаков, грабивших турецкие владения. Русские, в свою очередь, жаловались на крымцев, вассалов Константинополя. Взаимные претензии занимали основную часть дипломатической переписки, в остальном состоявшей из пустопорожних уверений в братской любви. Царь не мог полностью контролировать казаков, точно так же и крымские ханы далеко не всегда слушались султана.

Что касается Крыма, там тоже происходили серьезные внутренние перемены.

Можно было бы ожидать, что Смута вызовет у неспокойного южного соседа искушение вторгнуться в русские пределы и даже захватить Москву, как несколько десятилетий назад попытался сделать Девлет-Гирей. Но, как мы видели, больших войн с Крымом в это время не происходило.

Полуостровная монархия уже не была примитивным хищническим сообществом, живущим только добычей. Крым начинал превращаться в настоящее государство с собственной экономикой и самобытной культурой. Аристократия приобретала новые утонченные привычки, среди ханов стали появляться ценители искусства и поэты. Ханство всё еще пополняло свою казну грабежом русских и польско-украинских земель, но по сравнению с предыдущим столетием это происходило в гораздо меньших масштабах. По мере становления нации усиливалось стремление к независимости от Константинополя. Крым уже не был послушным орудием турецкой политики. Еще одним важным фактором, влиявшим на сравнительную пассивность крымцев этого опасного для России периода, была острая борьба между кланами крымской знати. Постоянно возникали заговоры и междоусобицы, происходили перевороты.

После смерти сильного Газы II Гирея (1607) началась чехарда: на протяжении следующих сорока лет, с худших времен Смуты и до конца правления Михаила, власть на полуострове менялась восемь раз (в 1608, 1610, 1623, 1628, 1635, 1637, 1641 и 1644 гг.). В этих условиях ладить с Крымом было нетрудно. Москва откупалась небольшой мздой и подарками, и татарские беки предпочитали кормиться за счет польской Украины, что поощрялось и турками, которые враждовали не с Россией, а с Речью Посполитой.

Большое значение при царе Михаиле обретают отношения с Персией.

В политическом смысле Москве было выгодно соперничество между шахом и султаном, нейтрализовавшее турецкую военную угрозу и позволявшее просить денег у персов (например, Аббас помог ссудой на последнем этапе польской войны). В 1630-е годы персы даже соглашались отдать России христианскую Грузию, надеясь тем самым вовлечь царя в конфликт с Турцией, но осторожный Михаил, как и в ситуации с Азовом, от такого подарка благоразумно отказался.

Кроме того, через русские земли проходил транзит европейско-персидской торговли, суливший немалые прибыли. Русское купечество из-за оскудения мало пользовалось этим географическим преимуществом, зато государство могло наживаться на таможенных сборах и продавать иностранным коммерсантам право на покупку и продажу товаров. Эту привилегию у Москвы постоянно выпрашивали все основные европейские страны. Российское правительство колебалось и торговалось, не зная, кому отдать предпочтение. В 1634 году решило, чтобы ни с кем не ссориться, продать льготу маленькой Голштинии за хорошие деньги – 600 000 талеров в год, но голштинцы с такой платой не справились, и их торговая компания скоро обанкротилась.

Московская дипломатия всегда очень привередничала по части этикета: царского титулования, всякого рода поклонов, тонкостей церемониала. За малейшее нарушение дотошных инструкций о соблюдении государевой «чести» дипломатов сурово наказывали – особенно при поездках в восточные страны, где тоже придавали важное значение ритуалам. В этом смысле миссия в персидский Исфахан была делом небезопасным.

В 1618 году дьяк Тюхин был вынужден выслушать от шаха Аббаса сердитые речи в адрес российской непочтительности и ничего не ответил (по персидскому придворному этикету это было бы и немыслимо). За урон государевой чести бедного посланника по возвращении били кнутом, жгли клещами и сослали в Сибирь. Несколько лет спустя на другого посла, князя Григория Тюфякина, донесли, что он на пиру у шаха не до конца осушил чашу за царское здоровье, да еще привез тайком в сундуке персидскую девку. Девку князю, может быть, и простили бы, но за недопитую чашу посадили в тюрьму с конфискацией имущества.

Если на Востоке главным союзником была Персия, то на Западе – Швеция, ибо ничто не объединяет лучше, чем общий враг.

Король Густав-Адольф (1611–1632) сначала долго воевал с Польшей, потом ввязался в большую европейскую войну. С Россией ему делить было нечего. Отношения складывались взаимовыгодные: шведы закупали хлеб и селитру, русские – оружие. Собирались вместе повоевать с поляками, но не получилось. Сначала Москва была не готова и на уговоры не поддавалась, а когда наконец решилась, Швеция уже крепко увязла в Тридцатилетней войне.

Связи с более далекими европейскими странами складывались по одному сценарию. Москва всё пыталась найти союзников для борьбы с Польшей, но континентальным державам это было ни к чему – хватало собственных конфликтов. Россия всех интересовала мало – лишь как поставщик зерна да распорядитель персидского транзита.

С Францией обменивались любезностями и, как водится, пикировались из-за важного вопроса, снимать ли послу перед царем шляпу и отцеплять ли шпагу. Безлесной Голландии кроме непременных зерна с селитрой продавали много древесины, а также лен и пеньку.

Особенные отношения с Англией сложились еще с середины прошлого века, благодаря активности лондонских купеческих компаний, первыми открывших архангельскую торговлю. Когда в 1617 году изнемогавшая в войне Москва просила финансовой помощи у всех, у кого могла, обратились и к королю Якову. Послам было велено занять двести или хотя бы сто тысяч рублей, а меньше сорока не брать, потому что зазорно. Но в результате взяли и двадцать, в те времена было не до гордости. (Через несколько лет, когда дела немного поправились, долг вернули.) Но в самом конце правления Михаила связи стали портиться. На острове началась революция, что не могло нравиться самодержавной России. О любопытном развитии русско-британских контактов в период уже не русской, а английской смуты я расскажу в разделе, посвященном эпохе царя Алексея Михайловича.

Царь принимает посла. Рис. XVII в.

На датском направлении русской дипломатии остановимся подробнее, поскольку с ним связан один из самых интересных эпизодов этого тусклого царствования.

При феноменально долгом правлении короля Христиана IV (1588–1648) Дания стала важной державой, претендующей на первенство в Балтийском регионе. Она в целом успешно воевала со Швецией, датская промышленность и торговля были на подъеме. Между Москвой и Копенгагеном традиционно существовали мир и согласие, причиной чему была взаимная нелюбовь к шведам (по крайней мере, так было вплоть до Столбовского мира 1617 года). Но и после этого русско-датские связи оставались прочными. Однажды чуть было даже не заключили военный союз, но не пришли к согласию, чье имя писать первым – Христиана или Михаила. С точки зрения датского короля, сама постановка вопроса была абсурдна: Россия тогда в мировой политике котировалась очень низко. Но и царь не мог согласиться на принижение своего звания. Так и не сговорились.

При этом Романовым очень хотелось породниться с датским домом. Первая попытка – женить сына на родственнице Христиана – была с пренебрежением отвергнута. Но двадцать лет спустя положение Москвы заметно поправилось, и новые матримониальные переговоры оказались более успешными.

В 1641 году в Москву приехал девятнадцатилетний датский принц Вальдемар-Христиан, ходатайствовавший о торговых привилегиях. Привилегий ему не дали да и не собирались давать – просто хотели присмотреться к молодому человеку.

Беспокоясь из-за слабого здоровья наследника, царь придумал найти иностранного зятя. На Руси большое значение придавали прецедентам, а тут он как раз имелся: точно так же сорок лет назад царь Борис пытался выдать дочь за датского принца Иоанна. Вальдемар, правда, был не совсем королевич, а сын «с левой руки», то есть от морганатического брака, но это повышало шансы на положительный ответ.

В Москве Вальдемар понравился. Он оказался здоров и разумен, волосом рус, ростом не мал, глазами сер, лицом пригож – жаль, только «тонок».

Вскоре после возвращения принца домой в Копенгаген прибыли русские послы. Сначала добивались, чтобы король разрешил сыну переменить веру, – не добились. Тогда пообещали в этом вопросе не упорствовать и даже дозволить строительство протестантской церкви. Принцу очень хотелось получить изображение царевны Ирины – отказали. Русские люди той эпохи портретов с себя не писали, опасались сглазу и колдовства. Зато посулили в приданое два княжества, Суздальское и Ярославское. После такого аргумента принц засобирался в дорогу.

Он прибыл в Москву на исходе 1643 года и сразу понял, что его обманули. Царю был нужен православный зять, иначе брак утрачивал всякий смысл. Патриарх, а вслед за ним и государь стали принуждать Вальдемара к перемене веры.

Принц возмутился, ссылаясь на условия брачного соглашения. Ему отвечали, что на Руси всё определяет воля государя, а государю угодно выдать дочь за православного. Посмотреть на невесту тоже не дали – сказали лишь, что девка собой красна и не пьяница.

Пять месяцев Вальдемар тщетно упрашивал, чтобы его отпустили восвояси. В мае 1644 года, потеряв терпение, предпринял отчаянную попытку вырваться силой, со шпагой в руке, причем даже заколол какого-то стрельца, но, конечно, был задержан и поколочен.

Король слал в Москву посланцев одного за другим, требуя, чтобы сына вернули. Разгорался нешуточный международный скандал, дело шло чуть ли не к датско-русской войне, которая окончательно запутала бы и так мудреный европейский узел.

Но Михаил, как это с ним бывало в семейных делах, заупрямился. Он говорил, что отпустить жениха будет позором для державы и для невесты.

Пишут, что эти переживания свели государя в преждевременную могилу. Лишь после кончины Михаила злополучный Вальдемар смог выбраться из московской ловушки.

Эта курьезная эпопея хорошо иллюстрирует не только плохое понимание русскими европейских порядков, но и отношение тогдашних европейцев к России – как к полуварварской стране, которая придерживается сектантской веры, не понимает смысла договоров и заслуживает внимания лишь как источник торговой прибыли.

В целом международное положение России при Михаиле можно коротко описать так: на Западе шла одна большая война, за европейскую гегемонию, на Востоке – другая, между турецкой и персидской империями, и отсталая, второстепенная страна никого всерьез не интересовала.

Оно, несомненно, было и к лучшему. Оставленная в покое, Россия понемногу оправлялась после Смуты и копила силы. Вскоре русская держава вновь начнет претендовать на большее.

Принц Вальдемар пытается сбежать. И. Сакуров

Яркие личности неяркого времени

По контрасту с трагедиями Смутного времени следующие три десятилетия кажутся малособытийными, а люди измельчавшими. Отчасти так оно и есть – в «неинтересную» эпоху жизнь утрачивает драматизм и перестает выбрасывать на поверхность красочных героев и злодеев.

Но это не значит, что в этот период на Руси не было ярких личностей. Они есть всегда. Коротко расскажу о трех характерных фигурах михайловского царствования.

Судьба Ивана Тарасовича Грамотина вся состояла из взлетов и падений – такое уж было время и такой был человек. Год его рождения неизвестен, так как Грамотин происходил из неродовитого дворянства и в конце годуновского правления состоял на мелкой дьяческой должности в Поместном приказе. (Тогда гражданская служба почиталась ниже ратной, и знатные дворяне на нее не шли.)

В 1610 году он сопровождал великое посольство Филарета и князя Голицына, отправленное к Сигизмунду договариваться о воцарении королевича. Грамотин был из тех, кто соблазнился посулами поляков и перешел на их сторону. Там сметливого и расторопного чиновника оценили по заслугам, выдвинули на видную должность, пожаловали землями.

Иван Тарасович стал правой рукой Гонсевского, когда тот губернаторствовал в Москве. Когда полковник уехал из русской столицы, умный дьяк сообразил, что ему оставаться в обреченном городе тоже не стоит, и отправился за своим покровителем. В конце 1612 года он участвовал в походе Сигизмунда на Москву, а когда стало ясно, что полякам не победить, снова перебежал в противоположный лагерь.

Главного пособника оккупантов, «всякому злу начальника» не только простили, но и поставили во главе Посольского приказа, который считался одним из главных, поскольку вел мирные переговоры и добывал казне деньги за границей. Как мы видели, со своей работой ведомство Грамотина справлялось неплохо. Это ему принадлежала главная заслуга в заключении мира с Польшей и Швецией.

В 1621 году думный дворянин Грамотин затеял небывалое на Руси дело: выпускать некое подобие информационного бюллетеня. Он назывался «Куранты» и издавался рукописно, в нескольких экземплярах, которые распространялись среди высших сановников. Из «Курантов» те узнавали, что происходит за границей – большое и важное для Москвы новшество.

Иван Тарасович вообще любил все иностранное и слыл западником. Масса пишет, что он «похож на немецкого уроженца, умен и рассудителен во всем и многому научился в плену у поляков и пруссаков». Этот «министр иностранных дел» обладал сильным характером, не боялся перечить самому Филарету, и в 1626 году патриарх отправил его в дальнюю ссылку, но в 1633 году, сразу после смерти отца, царь вернул дьяка обратно. Непотопляемость Грамотина можно объяснить только блестящими способностями, очевидными для современников. Поставив Ивана Тарасовича на прежнюю должность, Михаил поступил мудро. После проигранной войны Грамотин сумел выторговать у поляков поразительно мягкие условия (вспомним ловкую взятку, данную самому королю). Хитроумный дьяк руководил русской дипломатией до самой своей смерти в 1638 году.

Не менее интересной фигурой был неоднократно поминавшийся Иван Борисович Черкасский (ок. 1580–1642). Сын приезжего кабардинского князя, породнившегося с Романовыми и погибшего во время годуновских репрессий, он приходился царю Михаилу двоюродным братом. Это определило взлет карьеры Ивана Борисовича после утверждения новой династии. К тому времени, к 1613 году, он ничем особенным не отличился, да и при царице Марфе находился на вторых ролях, но с возвращением Филарета быстро пошел в гору. Патриарх любил и отличал племянника, давал ему важные поручения, ратные и гражданские, и князь Иван так хорошо с ними справлялся, что в 1624 году его делают фактическим главой правительства: он возглавляет несколько ключевых приказов, в том числе Приказ Большой Казны, Приказ Казенного Двора, Иноземский приказ, военные приказы и небольшой, но очень важный Аптекарский приказ, ведавший медицинским обслуживанием царской семьи. Впрочем, в той еще не вполне сформировавшейся правительственной системе подобные назначения не носили постоянного характера, и царь поручал особо доверенным лицам руководить деятельностью то одного, то другого ведомства, когда оно по какой-то причине обретало сугубую важность.

Известно, что князь участвовал в выборе обеих цариц – и Марии Долгорукой, и Евдокии Стрешневой.

Когда же Михаил после смерти Филарета остался один, Иван Борисович занял место главного царского советника, без которого не принималось ни одно большое решение. Можно сказать, что слабый монарх переместился из тени отца под опеку первого министра, и в этот период (1633–1642), в отличие от предыдущего и последующего, правительство не совершило ни одной крупной ошибки.

Еще один замечательный персонаж эпохи был далек от власти и не занимал государственных постов, но вошел в отечественную историю как первый русский вольнодумец.

Иван Андреевич Хворостинин (год рождения неизвестен, умер в 1625 году) был потомком ярославских удельных князей и одним из фаворитов первого Лжедмитрия, который любил окружать себя людьми живого ума, столь немногочисленными среди московской знати. Князь Иван Андреевич занимал при самозванце высокий придворный пост кравчего и не отрекся от своего покровителя, когда того свергли. Из-за этого царь Василий относился к Хворостинину враждебно и отправил его в ссылку по обвинению в ереси и «склонности к латинству».

Иван Андреевич читал иностранные книги и имел собственные взгляды на христианство, не всегда совпадавшие с церковными. Он не побоялся отстаивать свои идеи и перед самим Филаретом, когда тот правил государством. Князь Иван смел утверждать, что католические иконы ничем не хуже православных; что посты соблюдать незачем; что еретических книг не бывает; что от молитв нет никакой пользы. Кроме того, выяснилось, что Хворостинин подумывает уехать за границу, ибо в России ему не нравится. Он говорил, что вокруг «все люд глупой, жити не с кем» и что русские «сеют землю рожью, а живут все ложью».

Патриарх отправил высокородного кощунника и хулителя отечества в монастырское заточение, велел давать только церковные книги и заставлять молиться. Хворостинин некоторое время поупрямился, но в конце концов покаялся и незадолго перед смертью даже принял постриг.

Князь Иван был не только книгочеем, но и литератором. Он оставил страстное (и пристрастное) публицистическое сочинение «Словеса дней и царей и святителей московских», где изложил собственный взгляд на события Смуты. Писал он и вирши, которые для начала XVII века, при полном отсутствии других стихотворцев, представляют собой явление уникальное – они даже недурно зарифмованы:

• Яко еретика мя осудили
• И злости свои на мя вооружили.
• Зрите наши злыя нравы,
• Будите душами своими здравы.

Впрочем, раз такой отчаянный ниспровергатель отделался всего лишь церковным покаянием, следует признать, что в эпоху царя Михаила нравы были не такими уж злыми.