Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век Акунин Борис
Но тут дали себя знать внутриукраинские противоречия. Бедное казачество, так называемая «голота», не хотело возврата к шляхетскому правлению, хоть бы даже украинскому. Выговскому пришлось выдержать целую войну с политическими противниками, которых он сумел победить, но с этого момента украинцы проливали кровь друг друга уже не переставая. Это было не только столкновение политических амбиций отдельных вождей, но борьба двух партий. Первую можно очень условно назвать «аристократической» – не по благородству происхождения, а из-за приверженности аристократическому способу правления. Вторую, еще более условно, назовем «демократической» – потому что она опиралась на поддержку демоса. Парадокс заключался в том, что демос ориентировался на антидемократическую Москву, но тогдашнее массовое сознание лучше относилось к самодержавной власти далекого царя, чем к засилию ближних притеснителей.
Иван Выговский. Прижизненный портрет
Следует сказать, что царские наместники и представители долго не могли разобраться в запутанной украинской ситуации и пытались как-то примирить противоборствующие стороны – вместо того, чтобы твердо поддержать своих приверженцев. Это еще пуще усугубляло путаницу. По выражению С. Платонова, в Малороссии разгоралась «война всех против всех».
В 1658 году, подавив оппозицию, гетман Выговский перестал прикидываться верным слугой его царского величества и объявил себя подданным его королевской милости. Украина под названием «Великого княжества русского» возвращалась в Речь Посполитую.
Официальная российская история последующих веков демонизировала Выговского, объявив его вероломным изменником, однако гетман резонно считал своей родиной не Россию, а Украину. Договор с Речью Посполитой, подписанный Выговским в Гадяче, гарантировал Малороссии полную автономию.
Рассмотрим этот интересный документ подробнее. Если б подобная программа осуществилась, Украина уже в семнадцатом веке обрела бы государственность.
«Великое княжество» обладало собственной финансовой системой, причем король отказывался от своей доли в податях – все сборы шли в украинскую казну.
Официальным языком автономии объявлялся «русский» – то есть украинский.
Реестр состоял из тех же 60 тысяч казаков, которые становились основным государственным сословием, причем король по представлению гетмана мог давать этим служивым людям дворянское звание. Польских войск на Украине держать не предполагалось вовсе.
Православное духовенство получало равные права с католическим – не только на украинской территории, но и на польской.
Украинцам гарантировалась квота в польском сенате.
На Украине должно было открыться два университета, а также многочисленные училища и типографии, в которых дозволялось печатать любые книги – лишь бы в них не было «укоризны королевскому маестату».
Всем участникам антипольской войны объявлялась безоговорочная амнистия.
Содержался в договоре и пункт удивительный: «великое княжество» имело право сохранять нейтралитет в российско-польских войнах, но, если на Украину нападет Москва, Корона обязывалась защищать свой протекторат.
Гадяцкий договор превращал Речь Посполитую в польско-литовско-украинскую унию, и поначалу казалось, что этот тройственный союз может осуществиться.
«Великий князь» Выговский, поддерживаемый реестровыми казаками, начал энергично очищать украинскую территорию от московских войск.
В августе 1658 года он предпринял наступление на Киев, но взять его не смог, однако в следующем году добился большого успеха.
Царский представитель на Украине князь Григорий Ромодановский назначил нового гетмана, Ивана Беспалого, который пытался взять под свой контроль хотя бы левобережную Украину. Из Москвы ему в помощь прибыло войско под командованием князя Алексея Трубецкого и осадило крепость Конотоп, где засели противники промосковского гетмана.
Выговский, к которому присоединилось войско нового хана Мехмет-Гирея (брата умершего Ислам-Гирея), ударил по русской армии в тыл, ложным отступлением заманил ее в засаду и сильно потрепал. Разбитые московские полки повсюду отступали. Когда весть о поражении достигла столицы, царь Алексей Михайлович явился народу в «печальном платье», то есть в траурном одеянии. Русские продолжали удерживать только Киев.
Но вся левобережная Украина с ее преобладающим крестьянским населением не хотела ни Польши, ни Выговского; заволновались и многие города Правобережья, не поддерживавшие идею шляхетско-казацкого государства.
Одно за другим начались восстания. Против пропольского гетмана поднялись Переяславль, Нежин, Чернигов и даже Чигирин. Отложилась и Запорожская Сечь, центр сосредоточения казацкой голытьбы.
Надеясь укрепить свое пошатнувшееся положение, Выговский созвал генеральную раду, но запорожские казаки привели туда Юрия Хмельницкого, и тот победил одним своим громким именем. Выговскому пришлось сложить с себя гетманское звание и бежать[2]. В пользу младшего Хмельницкого отказался от гетманства и Беспалый.
Юрия провозгласили малороссийским гетманом на новой Переяславской раде, что, вероятно, должно было придать этому событию символическое значение. Однако блюстителя российско-украинского единства из Юрия Хмельницкого не вышло. Авторитета этот болезненный и слабохарактерный юноша среди казаков не имел, а число противников российского подданства после второй Переяславской рады возросло. Причиной тому был нажим царского правительства, желавшего взять свое новое шаткое владение под более жесткий контроль. С Юрием церемонились меньше, чем с отцом. Ему запретили вести собственную дипломатию, воевать без приказа и поставили русские гарнизоны в пяти ключевых украинских городах.
Юрий Хмельницкий. Неизвестный художник
Хоть гетман и обещал «ляцкими прелестями не прельщаться», однако его верность не продержалась и года. Следующий 1660 год был для русского оружия неудачен, и Хмельницкий под влиянием своего окружения передался полякам.
С этого момента гражданская война переходит в следующую фазу – Украина начинает делиться на две части: Правобережную и Левобережную. Формально это выразилось в двоевластии – в противовес изменнику Юрию Хмельницкому верное Москве казачество решило избрать нового гетмана. Им после кровопролитной распри стал запорожский атаман Иван Брюховецкий. Хмельницкий и поляки контролировали правую сторону Днепра, Брюховецкий и царские воеводы – левую. Однако разделение определялось не диспозицией сил, а причинами более глубокими.
Большинство реестровых казаков, по преимуществу настроенных антимосковски, обитали на Правобережье; здесь верховодила старшина. Левый же берег, где тон задавало бедное казачество и где реестровых не любили, предпочитал держаться Москвы.
В этот период каждый гетман еще претендует на всеукраинскую власть, и потому гражданская война перемещается то на один берег, то на другой – в зависимости от того, кто наступает.
В начале 1663 года Юрий Хмельницкий, уставший быть пешкой в руках своих полковников, добровольно оставил свой неуютный пост и постригся в монахи (с братом Гедеоном, как он теперь нарекся, мы встретимся еще не раз), но это не изменило ситуации. Новый правобережный гетман Павел Тетеря, женатый на дочери Богдана, продолжал ту же политику – да и не мог бы вести себя иначе.
Важным шагом, способствовавшим разделу Украины, стал визит Ивана Брюховецкого в Москву, где лояльный гетман был обласкан, получил чин боярина и вотчины, а взамен обязался переуступить царской казне сбор податей и некоторых пошлин (то есть фактически отказался от финансовой автономии). На Правобережье новшество вызвало новый антироссийский подъем, но к этому времени в Москве уже приняли стратегическое решение: оставить притязания на всю Украину, от которой одни расходы и хлопоты, а довольствоваться менее проблемным Левобережьем.
Мирный договор с Польшей в 1667 году зафиксировал этот раздел юридически, поскольку Речь Посполитая признала Левобережье российским владением, однако на этом борьба не закончилась.
На третьем этапе украинской смуты из игры вышла Польша, но антимосковское казачество нашло себе нового, более сильного покровителя – Османскую империю, и определяющим стал турецкий фактор.
Этой, на первый взгляд, неожиданной, а на самом деле естественной переориентации предшествовала междоусобица. Гетман Тетеря, продолжавший ориентироваться на Варшаву, не удержался. Его место занял Петр Дорошенко, который еще до окончания польско-русской войны разорвал отношения с королем и сделал ставку на султана.
Гетман Дорошенко, в отличие от покорного Москве гетмана Брюховецкого, не признавал разделение Украины на два «берега». Он рассчитывал с турецкой помощью подчинить себе обе части страны.
Петр Дорошенко. Неизвестный художник
Впрочем, о политических взглядах гетманов той эпохи говорить можно только с большой натяжкой. Главной заботой этих военных вождей было сохранение собственной власти, поэтому они с легкостью переходили из лагеря в лагерь.
Брюховецкий заколебался, видя, что антимосковская партия очень окрепла. Дорошенко с той стороны Днепра слал заманчивые предложения: обещал ради единства Украины уступить гетманство, только бы Брюховецкий отложился от Москвы.
В феврале 1668 года «боярин» Брюховецкий и его полковники решили, что выгоднее передаться султану. Небольшой русский отряд, находившийся в гетманской ставке, был вырезан. По всему Левобережью и в Киеве русские гарнизоны оказались в осаде. Изменникам достались большие запасы оружия и продовольствия, а также все собранные в казну налоги – почти сто пятьдесят тысяч рублей.
Но предательство не пошло Брюховецкому впрок. Когда силы обоих гетманов соединились, сторонники Дорошенко убили левобережного предводителя. Украина вновь оказалась под булавой единого правителя – но ненадолго.
Как раз тогда, когда из России подошло новое войско под командованием боярина Григория Ромодановского, повторилась опереточная коллизия, из-за которой Богдан Хмельницкий проиграл кампанию 1651 года. Гетман Дорошенко узнал, что ему изменяет жена, и, оставив вместо себя полковника Демьяна Многогрешного, поспешил домой, в Чигирин. Этот эмоциональный порыв свел на нет все успехи незадачливого объединителя.
Оказавшись во главе войска, Многогрешный захотел сам стать гетманом. Он вступил в переговоры с Ромодановским, который охотно пошел полковнику навстречу. В январе 1669 года статус кво восстановился, Украина опять разделилась на две половины, и в левой гетманом стал Многогрешный. Он согласился ограничить количество реестровых казаков тридцатью тысячами (что было логично, поскольку от Украины осталась половина) и пустил царских воевод в пять украинских городов.
Тем временем на другой стороне Днепра ослабевший Дорошенко бился за правобережное гетманство с соперниками. Вновь объявился Юрий Хмельницкий, которому наскучило быть «братом Гедеоном», – и вновь потерпел неудачу. Дорошенко захватил его в плен и отправил к туркам.
В Правобережной Украине шла хаотичная война, в которой украинцы польской ориентации враждовали с украинцами турецкой ориентации, поляки отбивались от турок, татары грабили всех подряд, и конца этой кровавой вакханалии было не видно.
Россия в эту заграничную свару благоразумно не вмешивалась, довольствуясь постепенным усилением своей власти в Левобережье. Финальный аккорд этого осторожного процесса прозвучал в 1672 году.
В гетманском окружении всегда хватало интриганов и ябедников, которые засыпали Москву доносами на своих врагов, обвиняя их в изменнических замыслах. Писали, конечно, и на Многогрешного, но до поры до времени этим кляузам не давали ходу – украинский гетман занимал слишком высокое положение. Однако в марте 1672 года Многогрешного арестовали и предали суду – да не на Украине, а в Москве. Пытали, как обычного преступника, приговорили к смерти. Царь заменил казнь на сибирскую ссылку, но урок был ясен: Левобережная Украина отныне является провинцией московского государства и ее правители находятся в полной царской власти.
Следующим гетманом стал Иван Самойлович, протеже князя Григория Ромодановского, человек покладистый и тихий.
Только теперь, почти через два десятилетия после Переяславской рады, Украину, верней, половину Украины, действительно можно было считать вошедшей в состав России.
Войны
Алексей Тишайший превыше всего ценил мир и покой, но почти все его царствование прошло в войнах. Россия поочередно рассорилась со всеми своими соседями. Эти конфликты были прямым следствием украинской экспансии и стали огромным бременем для небогатой, трудно развивающейся страны.
Польская война. Первый этап
В октябре 1653 года, вынося решение о присоединении Малой Руси, Земский собор одновременно выступил с осуждением польского короля. Это было объявлением войны.
К европейским государям, с которыми Москва поддерживала дипломатические отношения, отправили послания, разъяснявшие причины этого деяния и содержавшие просьбу не оказывать Польше помощи. Союзников Россия не искала. Были все основания рассчитывать, что война окажется недолгой.
Речь Посполитая находилась в плачевном состоянии. Ян Казимир слыл королем слабым, порядка в его державе не было, казна пустовала, все немногочисленные силы уходили на борьбу с казацким восстанием, и западнорусские, литовские, белорусские области остались почти беззащитными.
Именно с той стороны, а не через Украину царская армия и собиралась нанести удар. Первой целью должен был стать Смоленск, о возвращении которого в Москве так давно мечтали. Патриарх Никон, вдохновитель и инициатор войны, строил и более широкие планы – соединить «три Руси» под скипетром русского царя.
Всю зиму и весну готовились: собирали ратный люд, припасы, везли к западной границе пушки. В конце мая началось наступление сразу по трем направлениям. Северный корпус двинулся из Великих Лук на Полоцк; основные силы, при которых находился сам Алексей Михайлович, шли из Вязьмы на Смоленск; южная колонна из Брянска вторглась в Белоруссию. В общей сложности русская армия насчитывала до 80 тысяч воинов. Богдан Хмельницкий сам на войну не пошел, но отправил в поддержку союзникам полковника Золотаренко с двадцатью тысячами казаков.
Речь Посполитая не смогла выставить сколько-нибудь внушительной армии и была вынуждена ограничиться обороной.
Крепости, не имевшие гарнизонов, сдавались одна за другой – Дорогобуж, Невель, Белая, Гомель, Могилев, Полоцк. Витебск и Оршу пришлось брать с боем, но пали и они.
Сам Смоленск, стены которого оказались русским не по зубам во время двух предыдущих войн, продержался до сентября. Попытка штурма не удалась, но польских войск в городе было мало, на подмогу они не надеялись и в конце концов капитулировали. Алексей Михайлович заставил гарнизон повторить сцену, разыгранную королем Владиславом в 1634 году при сдаче воеводы Шеина: поляки склонили перед царем свои знамена. Символический реванш за давнее унижение, вероятно, выглядел не особенно впечатляющим, потому что поляков было всего несколько сотен.
В целом кампания 1654 года получилась истинно триумфальной и превзошла самые смелые надежды Алексея и Никона.
Заслуга такого большого и, в общем, не слишком кровавого успеха в значительной степени принадлежала царю.
Алексей Михайлович очень беспокоился за нравственность и душевную чистоту христианского воинства и перед походом обратился к воеводам со специальным посланием, в котором приказывал строго следить, соблюдают ли воины святые посты и ходят ли к покаянию. Но помимо призывов к благочестию царь давал распоряжения и вполне рационального толка: проявлять милосердие, не грабить и не разорять население, повсюду где можно договариваться миром. По государеву указу мародеров и насильников следовало предавать смерти, а их начальников – «торговой казни», то есть публичной порке. Пленных шляхтичей – звать на царскую службу, кто не согласится – отпускать на волю.
Поэтому православное население, преобладающее в занятых областях, встречало русское войско без страха. Многие города сами отворяли ворота – и не имели причин пожалеть об этом. Царь подтверждал жителям все прежние привилегии, в том числе незыблемость Магдебургского права, освобождал от воинского постоя, обещал защиту от казаков Золотаренко, которые грабили обывателей и убивали поляков с евреями.
Умеренность и великодушие принесли русским больше побед, чем сила оружия.
На Украине тем временем дела шли отнюдь не победоносно. У Богдана Хмельницкого то ли была очередная «меланхолия», то ли он берег силы, рассчитывая взвалить основную тяжесть войны на союзников, но весь год гетман пробездействовал, так что у польских магнатов даже появилась возможность перейти в наступление. Осенью 1654 года, соединившись с крымцами, которые теперь рассматривали украинцев как московских подданных и, стало быть, своих врагов, Стефан Чарнецкий подверг Брацлавский край чудовищному разгрому и разорению. Каратели сожгли полсотни городов и разрушили тысячу православных церквей. Хроника сообщает (вероятно, не без преувеличений), что сто тысяч украинцев были убиты и еще триста тысяч угнаны в крымское рабство.
Только зимой Богдан наконец собрался с силами дать полякам отпор – и то лишь при поддержке большого отряда русских войск.
У русских на северном фронте зимой активности поубавилось. Алексей Михайлович уехал в Москву, отдохнуть от ратных трудов. Он теперь называл себя «государем Великой и Малой Руси», а в следующем году надеялся присоединить к титулу еще и «Белую Русь».
Русские ведут пленных поляков. Голландская гравюра XVII в.
Однако поляки сложа руки не сидели. Литовский гетман Януш Радзивилл напал на украинский отряд Золотаренко, потом осадил и едва не взял Могилев. Среди местного населения, совсем недавно присягнувшего Москве, нашлись сторонники прежней власти – этому способствовало поведение оккупационных войск, дисциплина которых в царское отсутствие сильно разболталась. Часть православной шляхты перекинулась на литовскую сторону.
Но весной 1655 года Алексей вернулся в Смоленск с подкреплениями, и наступление возобновилось.
Победы следовали одна за другой. Хватило одного небольшого сражения, чтобы разбить Радзивилла, – и города опять стали сдаваться. В течение лета покорились Минск, Ковно, Гродно. Пала даже Вильна, столица Великого княжества Литовского. Никогда прежде – ни при Иване III, ни при Иване IV – русские не добивались в войне с западным соседом столь блестящих результатов.
В начале осени наконец активизировался и Хмельницкий. Украинско-русская армия разбила великого коронного гетмана Станислава Потоцкого, осадила Львов и взяла Люблин.
На помощь полякам пришло крымское войско, но понесло тяжелые потери, и хан запросил мира.
Это был пик военных успехов коалиции. Казалось, война подходит к концу.
О мире заговорили и поляки, которым больше нечем было защищаться. В ожидании переговоров бои приостановились.
Если бы Москва удовлетворилась достигнутым, условия мирного договора несомненно были бы для нее самыми выгодными.
Но под воздействием побед царь и патриарх утратили всякое чувство меры. Алексею теперь казалось уже недостаточным быть царем Малой и Белой Руси, он потребовал и Великого княжества Литовского. Запросы Никона были еще размашистей – фактический правитель подбивал своего питомца претендовать и на польскую корону!
Согласиться на такое послы Речи Посполитой, конечно, не могли. Пока шла торговля, на арене появился новый сильный игрок. Повторялась ситуация вековой давности, когда Иван Грозный, разгромив Ливонский орден, не смог вовремя остановиться, раззадорил алчных соседей и потерял плоды всех своих побед.
Шведская война
Молодой шведский король Карл X, только что сменивший на престоле мирную покровительницу искусств королеву Христину, не мог спокойно наблюдать, как Россия собирается прибрать к рукам побежденную Польшу. У Швеции с Речью Посполитой имелись собственные давние счеты, в сражениях недавно закончившейся Тридцатилетней войны шведская армия доказала, что она из сильнейших в Европе, а сам король был энергичен, честолюбив и воинственен. У него появился план захватить все южное побережье Балтики и сделать это море внутренним шведским.
Предлог долго придумывать не пришлось – хватило того, что польские монархи династии Ваза продолжали титуловать себя шведскими королями, хоть давно лишились этой короны.
Еще летом 1655 года фельдмаршал Виттенберг вторгся на польскую территорию – и почти не встретил сопротивления. Литовский гетман Радзивилл, как и шведы, протестант по вероисповеданию, перешел на сторону Карла, прося только, чтобы тот помог литовцам отбиться от русских.
Затем последовало вторжение всей шведской армии – катастрофа, получившая в польской истории название «Potop Szwedzki» или просто «Потоп». Еще одного удара после украинского восстания и русской войны Речь Посполитая не выдержала. Захватчики быстро заняли почти всю страну, включая обе столицы – Варшаву и Краков. После двух неудачных сражений Ян Казимир, всеми оставленный, бежал за границу, в Австрию. Казалось, польско-литовскому государству наступил конец.
Однако коллапс продолжался недолго. Повторилась история русской Смуты, когда военное поражение вызвало в народе небывалый подъем патриотизма. Подавляющее большинство поляков были католиками и считали шведов еретиками, а Карл имел неосторожность осадить Ченстоховский монастырь, польскую святыню, которая стала символом сопротивления. Повсюду вспыхивали антишведские восстания. В декабре шляхта объединилась в конфедерацию и обратилась к королю-эмигранту с просьбой вернуться.
Армия Карла (25–30 тысяч человек) могла выигрывать сражения, но не могла удерживать под контролем целую враждебную страну. Шведы начали отступать и изменили стратегию: стали обзаводиться союзниками. С этой целью Карл предложил часть польских территорий бранденбургскому курфюрсту, часть – трансильванскому правителю Дьёрдю II Ракоци, а Украину – Богдану Хмельницкому, которого весьма заинтересовала перспектива стать суверенным владыкой. Себе шведский король намеревался оставить только балтийские провинции Речи Посполитой.
Нечего и говорить, что царскому правительству идея подобного раздела, игнорировавшего и ущемлявшего российские интересы, понравиться не могла. Швеция становилась более опасным врагом, чем Польша. Патриарх Никон убеждал царя дать отпор королю Карлу. Многочисленные победы, одержанные за последнее время русским оружием, прибавляли Москве уверенности.
Карл X Шведский. Ю. ван Эгмонт
Чтоб не вести войну на два фронта, нужно было замириться с поляками. Для этого пришлось существенно снизить свои запросы. Уговорились, что русские оставят за собой все занятые территории – Смоленщину, почти всю Белоруссию, кусок Литвы; что же касается польского престола (на который Алексей Михайлович по настоянию Никона продолжал претендовать), то царь подождет до смерти бездетного Яна Казимира.
Перемирие вступило в силу еще до окончательного утверждения условий, в конце апреля 1656 года, а в середине мая Россия объявила шведам войну. Польша из врага стала союзником, но теперь запутались отношения с Украиной. Представители Хмельницкого в переговорах не участвовали, и мириться с Короной гетман не собирался. Он не прекращал враждебные действия против поляков и не думал порывать со шведами. Возникла очень странная ситуация, при которой российский вассал дружил с врагом Москвы и воевал с ее союзником. Если бы Богдан не был тяжело болен и вскоре бы не умер, он несомненно разорвал бы Переяславский договор и не остался бы в истории архитектором российско-украинского объединения. Разрыв произошел бы очень быстро, после первых же неудач русской армии.
А война для Москвы сразу пошла неладно.
Планы поначалу были грандиозные.
Воевода Петр Потемкин пошел со стрельцами и донскими казаками к Финскому заливу. Патриарх Никон ничтоже сумняшеся благословил это воинство брать Стокгольм (при том, что в отряде Потемкина было не более двух тысяч человек).
Сам государь с основным войском вторгся в Ливонию с намерением занять главный морской порт Ригу. Захватили несколько крепостей, включая большой город Дерпт, однако Ригу, где находился сильный гарнизон, взять не смогли. Простояли под стенами три месяца, понесли большие потери при попытке штурма – и пришлось отступить.
Между тем шведские отряды начали совершать рейды на русскую территорию, подбираясь к Пскову.
Стало ясно, что легкой победы не будет, а скорее всего не будет никакой, потому что шведы – противники посерьезней поляков.
Активные боевые действия прекратились. В Москве стали думать, как бы замириться.
Тут как раз закатилась звезда Никона, главного инициатора экспансии, и царь велел начать переговоры.
Шведы этому были рады, их дела тоже шли неважно.
Польской дипломатии удалось добиться того, что не удалось польскому оружию. Против Швеции, нарушившей баланс европейских сил, составилась коалиция, в которую вошли Австрия, Дания и даже бранденбургский курфюрст, которому Варшава согласилась уступить права на герцогство Пруссию (так была заложена основа будущего Прусского королевства).
В декабре 1658 года русские и шведы подписали временный договор (на три года), по которому Россия получала Дерпт и другие захваченные ливонские территории, но не желанный выход к морю. Результат военных усилий получился скромным, но в Москве радовались и такому.
Однако удержать новые земли не удалось.
За три года, предшествовавшие заключению «вечного» (постоянного) мира, положение России сильно ухудшилось. На Украине отложился гетман Выговский и нанес русской армии тяжелое поражение под Конотопом (1659); возобновилась война с Речью Посполитой и шла негладко; наконец, завершился шведско-польский конфликт, у Карла X развязались руки, и он мог проявить твердость.
В 1661 году подписали мир «на всей шведской воле», отказавшись от ливонских приобретений.
Шведская война оказалась большой ошибкой. Россия потратила на нее много сил, потеряла время, упустила Украину и дала передышку Речи Посполитой.
Из «Потопа» Польша вышла не ослабевшей, а окрепшей. Она была готова возобновить борьбу и за Малую, и за Белую Русь.
Польская война. Второй этап
Военные действия возобновились осенью 1658 года, когда измена Выговского обострила польско-русские отношения.
Первое столкновение закончилось не в пользу поляков. 8 октября у села Верки под Вильно литовский гетман Винцент Гонсевский (сын Александра Гонсевского, памятного нам по Смуте) бился с князем Юрием Долгоруким, был разбит и даже попал в плен. Чуть было не разгромили и второе литовское войско под командованием великого гетмана Павла Сапеги, но помешала всегдашняя русская болезнь – местнические дрязги. Подкрепление вовремя не пришло, потому что его командиры сочли себя родовитее Долгорукого и отказались ему подчиняться.
Но сил и денег развить успех у Москвы не было. Только в конце 1659 года началось новое наступление в Белоруссии. Воевода князь Хованский взял Брест, но его рать потерпела поражение в бою с войсками Сапеги, а вскоре после этого досталось и Юрию Долгорукому. Русские повсеместно отступали.
Еще хуже вышло на украинском театре военных действий. Здесь разразилась настоящая катастрофа.
Киевский наместник боярин Василий Шереметев вел рать в Волынь, но столкнулся с объединенным польско-татарским войском. Стал пятиться и под Чудновым угодил в окружение. Почти три недели он сидел в осаде, дожидаясь помощи от гетмана Юрия Хмельницкого. В лагере кончилось продовольствие, все попытки пробиться оказались безуспешны, а когда стало известно, что Хмельницкий перешел на сторону врага, Шереметеву оставалось только сложить оружие.
Чудновское окружение. Рисунок XVII в.
Новое ужасное поражение в дополнение к прошлогоднему Конотопскому разгрому оставило Малороссию почти без русских войск. Держались только гарнизоны в нескольких городах.
Украина казалась безвозвратно потерянной: лучший полководец в плену, гетман изменил, Правобережье за поляков, а Левобережье некем защищать.
Но вражеского вторжения на левый берег не произошло. Татары, довольные захваченной добычей (им достался и Шереметев), повернули назад, а у польских военачальников, как это бывало и раньше, закончились деньги на выплату жалованья.
Эта заминка дала Москве время собрать и выслать на Украину новые войска, однако было ясно, что война предстоит долгая и трудная. Надежды на скорую победу остались в прошлом.
Осенью следующего 1661 года русская армия была снова сильно потрепана в Белоруссии – в бою при Кушликах воевода князь Иван Хованский (это имя нам еще не раз встретится) потерял много людей и лишился всей артиллерии.
Литовцы отвоевывали один за другим утраченные ранее города: Вильну, Могилев, Гродно.
Царь Алексей попробовал начать переговоры, но воодушевленная успехами Речь Посполитая надеялась вернуть всё, что потеряла.
Ян Казимир решил, что пора восстановить польскую власть на Украине. Войск у него было немного – вместе с татарским отрядом тысяч семнадцать, да отдельно двигался 12-тысячный литовский корпус. Расчет был главным образом на «мирную победу». По примеру царя Алексея, который во время первой польской кампании приказал войскам завоевывать доверие местных жителей великодушием, Ян Казимир запретил своим жолнерам и шляхте грабить и бесчинствовать. Татары все равно мародерствовали, но король картинно выкупал у них украинских пленников и милостиво отпускал по домам.
Эта политика сначала дала неплохие результаты. Многие города добровольно сдались, однако нашлись и такие, кто запер ворота и стал обороняться. Поляки слишком долго терзали украинцев, чтобы отношение к «ляхам» враз переменилось. У каждой несдавшейся крепости приходилось задерживаться. Под стенами городка Глухова армия застряла надолго. Стрелецкий голова Абрам Лопухин и украинские казаки продержались до подхода армии князя Григория Ромодановского, в которой было 45 тысяч воинов.
Яну Казимиру пришлось поспешно отступать, бросая обозы и теряя разбегающихся солдат. Украинский поход провалился.
Теперь не прочь мириться были и поляки, но требовали, чтобы русские очистили все занятые области и города, включая Смоленск. Так в 1664 году ни до чего и не договорились.
Война продолжилась – главным образом на Украине, и сражались в основном украинцы с украинцами: правобережные пропольские казаки с левобережными промосковскими.
На следующий год у Яна Казимира в Польше возникли серьезные проблемы. Князь Ежи Любомирский, опытный полководец, поднял против королевской власти «рокош», возглавив недовольную шляхту, и стал одерживать победу за победой.
Польские комиссары на переговорах сразу стали сговорчивей. Они соглашались на территориальные уступки в Белоруссии, отказывались от Смоленска – но не от Украины. Русские же хотели Украину, взамен обещая вернуть Витебск и Полоцк.
С российской стороны главным переговорщиком был хитроумный Афанасий Ордин-Нащокин. Он применил проверенный метод московской дипломатии – коррупционный. Если в 1634 году удалось подкупить самого короля, то отчего же было не попытаться проделать то же с послами? Каждому комиссару пообещали по десять тысяч рублей, а самому принципиальному вдвое.
Послов такое предложение заинтересовало. Посовещавшись между собой, они попросили впридачу соболей; один выразил пожелание получить свою долю не серебром, а золотом, чтобы легче было спрятать.
Цена за Украину выходила небольшая. Ордин-Нащокин всё заплатил, и 20 января договор был подписан.
Андрусовское соглашение 1667 года, правда, объявлялось временным – на тринадцать с половиной лет.
Россия получила Смоленск и западнорусские области, а также Левобережную Украину. Кроме того, ей оставался Киев – на два года.
Границы России и Речи Посполитой по Андрусовскому договору 1667 г. А. Журавлев
Последнее условие, необычное, впоследствии выполнено не было. Российское правительство ни за что не хотело отдавать «матерь городов русских», придираясь ко всему на свете: что поляки потакают изменному гетману Дорошенко; что не мешают нападать татарам; даже что варшавский королевский дворец расписан «укоризненными» для русской чести картинами, где изображены польские победы над русскими, и что надо те обидные фрески убрать.
Так Киев и не отдали.
Турецкая война
Несколько лет после Андрусовского перемирия Россия ни с какой иностранной державой не воевала, но это не означает, что она жила в мире. В 1670–1671 годах страну сотрясало восстание Степана Разина; не прекращались бои на Украине, где правобережный гетман Дорошенко не оставлял попыток подчинить «московскую» Украину.
Поскольку от Польши ожидать помощи не приходилось, Дорошенко объявил себя подданным Турции, и в 1669 году султан Мехмет IV официально принял Украину в состав своей империи, а поскольку Дорошенко считал себя гетманом всей Украины, получалось, что турки претендуют на российскую территорию.
До сих пор османы не вмешивались в польско-украинско-русский конфликт, потому что вели затяжную войну на Средиземноморье с европейской коалицией (1645–1669). Они очень долго осаждали крепость Кандия на острове Крит и в конце концов сумели ее взять. Эта победа дала Турции возможность заняться северной проблемой.
Сам Мехмет IV был монархом слабым и интересовался только собственными удовольствиями, настоящая власть находилась в руках великих визирей из рода Кёпрюлю. В описываемый период истинным правителем империи был Фазыл Ахмед-паша, человек решительный и предприимчивый. Украина интересовала его не сама по себе, а как плацдарм для давления на Польшу: вассальное казачество могло стать полезным инструментом в этой борьбе. Из России доносились вести о грандиозном крестьянском восстании, и русских визирь не опасался.
Польша выглядела легкой добычей, потому что там снова произошел политический кризис. Король Ян Казимир отрекся от престола, вместо него шляхта посадила на трон Михаила Вишневецкого, который был сыном грозного Иеремии, но ничего значительного собой не являл и не мог справиться с оппозицией.
Весной 1672 года огромная турецкая армия под командованием самого Фазыл Ахмеда осадила Каменец-Подольскую крепость, оплот всей польской обороны. К османскому войску присоединились казаки Дорошенко и крымский хан. Трехсоткратным численным преимуществом, о котором можно прочитать в польских источниках, турки, конечно, не располагали, но безусловно силы были не равны и, пока король Михаил собирался на войну, твердыня капитулировала.
Королю пришлось подписать мир, согласно которому Польша уступала Турции большую территорию и обязывалась ежегодно выплачивать дань.
По условиям этого договора турки фактически оказывались хозяевами областей, принадлежавших России. Стало известно, что целью следующего похода великого визиря будет Киев.
Царь собрал Боярскую думу. Страна не оправилась от прежних войн и была разорена разинским восстанием, но ради защиты столь тяжко доставшейся Украины приходилось ввязываться в новую большую драку. Делать было нечего: постановили обложить население чрезвычайным военным налогом и собирать ратных людей.
Готовились воевать со страшной Турцией в одиночку, но, как это не раз уже случалось, Польша продемонстрировала, что в момент национальной катастрофы она умеет находить в себе силы для возрождения.
Фазыл Ахмед-паша. Я. Тооренфлит
Варшавский сейм отказался утвердить позорный мир, заключенный королем Михаилом, и война продолжилась. Во главе армии встал великий коронный гетман Ян Собеский, который в ноябре 1673 года в сражении под Хотином одержал славную победу, уничтожив большой контингент турецких войск. В тот же день скончался злосчастный Михаил Вишневецкий, и стало ясно, что следующим королем будет избран хотинский триумфатор. У Речи Посполитой появился сильный лидер. Победить турок Польша не могла, но она могла продолжать сопротивление и оттягивала на себя основные силы султанской армии.
Это дало русским возможность укрепить свое положение на Украине. В начале 1674 года князь Григорий Ромодановский и промосковский гетман Самойлович пересекли Днепр и повели наступление на Дорошенко. «Турецкого» гетмана они не одолели (Дорошенко просто отступил), зато усмирили «польского» гетмана Ханенко, который на очередной Переяславской раде снял с себя полномочия в пользу Самойловича.
Однако теперь русская армия приблизилась к территории, занятой турками.
Летом 1674 года Фазыл Ахмед-паша двинулся навстречу Ромодановскому и Самойловичу, беря город за городом. Русские не решились вступить в битву и стали отступать. За войском стронулось с места и всё население, устрашенное слухами о турецких жестокостях.
Не видя перед собой противника, великий визирь, не собиравшийся забираться далеко на север, повернул обратно.
Этими масштабными маневрами русско-турецкая кампания 1674 года и ограничилась.
На следующий год, пользуясь тем, что турки и крымцы заняты польским фронтом, Ромодановский с Самойловичем снова задумали поход на Правобережье, но так с места и не двинулись, решив, что у них недостаточно сил. Хотели собрать девяносто тысяч воинов, а столько людей взять было негде. Тогда затеяли тайные переговоры с Дорошенко, склоняя его перейти в царское подданство, и гетман вроде бы соглашался, но тут в январе 1676 года скончался Алексей Михайлович.
Большая и трудная война с самой могущественной державой тогдашнего мира досталась в наследство следующему царствованию.
Раскол
Причины и ход церковной реформы
Реформа русского православия, осуществленная при Алексее Михайловиче, наряду с присоединением Украины, стала событием, последствия которого выходят далеко за рамки этой исторической эпохи. Насколько эти болезненные церковные преобразования были необходимы, вопрос дискуссионный.
Инициатор новшеств патриарх Никон взялся за дело с таким напором, что всего пять лет спустя, после его опалы, поворачивать назад было уже поздно – да, кажется, ни царь, ни иерархи делать этого и не собирались, хотя уже в ту пору в обществе из-за реформы происходило нешуточное брожение.
В этом рискованном начинании безусловно важную роль сыграл личный фактор – мегаломания Никона. Патриарх-государь мечтал превратить Москву в истинный «Третий Рим», который воссияет над всеми землями, а свою патриархию, самую молодую и по статусу самую младшую, вознесет над остальными православными патриархиями. Никон желал стать кем-то вроде «православного папы».
Этому проекту мешало национальное своеобразие русской церкви – накопившиеся за века отличия в богослужении и священных текстах, которые воспринимались греческими, украинскими и другими православными книжниками как провинциализм, невежество и даже ересь.
Действительно, Русь никогда не была сильна по части религиозной учености. Все светочи и знатоки богословия приезжали в Москву из-за границы: из Греции или из Киева.
Многие из них приходили в ужас и негодование от некоторых особенностей московского церковного обряда и от ошибок в русском переводе оригинального греческого текста.
Незадолго до реформы произошло несколько неприятных и унизительных инцидентов для «светильника православия», каковым почитала себя Русь. В 1649 году патриарх иерусалимский, гостивший в Москве, указал царю на еретичность местного богослужения, нарушающего православный канон. Это повторилось в 1651 году, когда приезжал митрополит назаретский, и в 1652 году, когда те же обвинения прозвучали из уст первейшего пастыря церкви константинопольского патриарха. Тогда же пришла тревожная весть из высокочтимого на Руси Афона, что тамошние святые старцы жгут церковные книги московской печати как богопротивные.
Подобные случаи происходили и раньше, но теперь, когда в России всерьез задумались о присоединении Украины, проблема стала восприниматься как политическая.
Успех в Малороссии не в последнюю очередь зависел от того, удастся ли заручиться поддержкой украинской церкви, а тогдашняя ее верхушка во главе с митрополитом киевским Сильвестром, подчиненным непосредственно константинопольскому патриархату, вовсе не желала менять свою каноническую юрисдикцию. «Еретичность» Москвы была одним из предлогов, позволявших киевской митрополии отстаивать свою независимость, и «глобализация» русского православия лишила бы украинскую церковную оппозицию этого важного оружия.
Забегая вперед, следует сказать, что никоновская реформа эту проблему решила лишь частично. Преемник Сильвестра митрополит Дионисий был настроен к Москве еще непримиримей и даже предпочитал православному русскому царю католического польского короля. Лишь после измены гетмана Выговского, когда на Украине началась гражданская война и Дионисий в Киеве оказался заложником русского гарнизона, владыка неохотно пообещал «хотеть всякого добра» государю Алексею Михайловичу. Закончилось тем, что украинская церковь раскололась на две митрополии – пророссийскую и антироссийскую, причем последняя, вслед за правобережным гетманом Дорошенко, в политическом смысле предпочитала держаться лучше уж басурманской Турции, только бы не Москвы. Тот же самый результат наверняка получился бы и безо всякой церковной реформы.
Таким образом, государственная потребность в некоей стандартизации русского церковного обряда ощущалась и до Никона. Вскоре после его интронизации из Афона вернулся ученый книжник Арсений Суханов, откомандированный сверить русские богослужебные обычаи с греческими, и представил письменный доклад с перечнем расхождений.
Никон составил программу необходимых преобразований и приступил к реализации. Как всё, за что брался новый патриарх, делалось это шумно и форсированно.
Новшества вкратце сводились к следующему: крестное знамение отныне следовало делать тремя пальцами, а не двумя; писать не «Исус», а «Иисус»; «аллилуйю» петь трижды, а не дважды; литургию совершать на пяти просфорах вместо семи – и еще несколько подобных корректировок, сугубо внешних и никак не затрагивавших духа и смысла религии. Кроме того, патриарх велел исправить установленные описки и переводные ошибки в церковных книгах – но эти тонкости могли заметить только немногочисленные на Руси богословы.
Как мы видим, ничего такого уж революционного не предполагалось. Если бы Никон произвел эту, с государственной точки зрения, полезную работу постепенно и осторожно, без лишней огласки, вероятно, до раскола бы не дошло. Но не таков был этот церковно-государственный деятель.
Сразу же после Переяславской рады Никон приступил к действиям. Он созвал церковный собор, на котором обратился с речью к иерархам: митрополитам, епископам, настоятелям главных монастырей и храмов. Постановление о корректировке книг и обрядов было принято, хоть и не без противодействия со стороны ревнителей старины.
Тогда же в Константинополь отправили письмо с 28 вопросами – как лучше провести эту работу. Сделано это было, во-первых, для того, чтоб официально известить первого из православных патриархов об «исправлении» русской церкви, а во-вторых, для того, чтобы опереться на авторитет константинопольского владыки. Греческое духовенство на специальном соборе одобрило московские начинания и прислало «правильные» тексты. Приехали и ученые старцы, чтобы помочь с редактурой.
Особая комиссия, в которую в основном входили греки и киевляне, взялась за работу над переизданием церковных книг, и уже в следующем году вышла самая нужная – «Служебник». Ее отпечатали в типографии и разослали по церквам как инструкцию по отправлению служб. Антиохийский патриарх Макарий на новом московском соборе осудил двоеперстие, которое отныне запрещалось – креститься теперь предписывалось только «щепотью»: тремя сложенными пальцами, что знаменовало Троицу. Нарушителям угрожало отлучение от церкви.
Началось внедрение и других «греческих» новшеств, а замена старых книг на новые, дело большое и небыстрое, растянулась на десять лет. Итоги реформы утвердил и одобрил собор 1666 года уже без ее творца – по иронии судьбы именно на этом синклите Никон был окончательно низвергнут и осужден.
В своем реформаторском пыле государь-патриарх оказался «святее папы римского» – или, в данном случае, патриарха константинопольского. Тот еще в 1654 году, отвечая на пресловутые «28 вопросов», советовал не торопиться с нововведениями и даже писал, что нет ничего еретического в мелких расхождениях русского ритуала с греческим, однако Никон рубил сплеча, что вызывало протест у части духовенства и общества.
Начало раскола. Церковный собор 1654 г. А. Кившенко
Протест и раскол
Раскол православия на «никонианство» и «старообрядчество», произошедший в следующем столетии после раскола западного христианства на католиков и реформаторов, имел то сущностное отличие, что русские «протестанты» были контрреформаторами – они отстаивали незыблемость традиций, а обновления добивалась правящая церковь.
Сопротивление имело две формы. У духовенства и образованной части светского общества – идейное; в простом народе – социальное. Второе объяснялось всегдашней опасливостью российских угнетенных классов по отношению к любой инициативе сверху. Низы привыкли не ждать от власти ничего хорошего, а на принуждение всегда отвечали упрямством. Точно так же в более поздние времена они воспримут указ сажать картофель, меры по борьбе с холерной эпидемией и даже отмену крепостного права. Церковных книг крестьяне и посадские не читали, тонкостей ритуала могли и не заметить, но непонятный запрет креститься двумя пальцами, как делалось испокон веку, многими воспринимался как наступление «последних времен». Эсхатологические ожидания вообще составляли одну из констант русской народной жизни и возобновлялись почти по всякому поводу.
Раскольничество в его простонародном виде оказалось самым живучим. Его не удалось искоренить никакими, даже самыми суровыми мерами ни при Алексее Михайловиче, ни при последующих Романовых – в конце концов оно привело к созданию старообрядческой церкви, существующей поныне.
Проще было подавить протест «читающей» части московского общества – просто в силу ее немногочисленности. В основе этой духовной оппозиции лежал глубоко укорененный консерватизм, на котором держалась вся тогдашняя русская идеология, еще со времен захвата турками Константинополя. На Руси считали, что это было Божьим наказанием «грекам» за отход от чистоты веры и что то же самое случится с «Третьим Римом», если он отступится от канона.
Незыблемая верность старине особенно укрепилась после трагических событий Смуты, которая тоже воспринималась как небесная кара за «шатание». Мы видели, что новое российское государство старательно воссоздавало внешний облик и всю атрибутику прежней Руси. Поэтому, когда сама церковь, оплот старины, вдруг затеяла обновление, это не могло не вызвать разброд в умах. Конечно, в духовенстве и в образованном сословии, как и во всем обществе, абсолютное большинство составляли прагматики и люди, к идеологии равнодушные, однако нашлись и те, кто был готов отстаивать свои убеждения и даже пострадать за них.
На самом верху церковной иерархии таких оказалось совсем немного, что естественно для института, привыкшего следовать в кильватере государственной политики. Единственным архиереем, открыто выступившим против предложений Никона на соборе 1654 года, был коломенский епископ Павел. Патриарх в назидание другим обошелся с оппозиционером круто: лишил кафедры, сослал в монастырское заточение и там «умучил» до смерти (так утверждается в приговоре суда 1666 года над Никоном).
Другие видные деятели столичной церковной оппозиции, царский духовник Стефан Вонифатьев и протопоп Иван Неронов хоть «держались старины», но в конце концов признали правоту патриархии и покорились. Зато проявили стойкость несколько рядовых священников, не устрашившиеся никаких репрессий. Самый известный из них – протопоп Аввакум Петров, написавший свое «Житие», замечательное литературное произведение, которому он и обязан большой посмертной славой.
Это был выходец из низов духовного сословия, сын полунищего попа-пьяницы. О себе он пишет: «неучен риторике и философии, а разум Христов в себе имам». Руководствуясь этим внутренним голосом, а также своим бескомпромиссным нравом и огромным самомнением, Аввакум постоянно с кем-то конфликтовал: с воеводами, с дьяками, с нерадивыми прихожанами, со скоморохами, с дрессировщиками медведей. Он был совершенно бесстрашен и вечно попадал во всякие скандальные истории. Его то избивали, то пороли, то топили в реке – протопоп воспринимал все свои злосчастья как страдания за веру.
Вынужденный оставить приход, он оказался в Москве в самом начале Никоновых реформ и был в числе тех, кто пришел от них в ужас: «Задумалися, сошедшися между собою, видим яко зима хочет быти: сердце озябло и ноги задрожали».
Сосланный в Сибирь, Аввакум провел там несколько лет. В качестве отрядного священника он участвовал в экспедиции первопроходца Афанасия Пашкова и претерпел от сурового начальника многочисленные муки, но и сам попортил атаману немало крови. «Право, не знаю, мучил ли меня или сам был замучен мною», – откровенно пишет протопоп.
После падения Никона у Аввакума нашлись в Москве покровители, вернувшие ссыльного в столицу, но протопоп задержался в ней ненадолго. Годы изгнания не научили его покорности. Аввакум проповедовал по частным домам, отстаивая «старую веру». Его выслали опять – сначала переводили из монастыря в монастырь, потом снова отправили в Сибирь, в Пустозерск, за Полярный круг.
Там он жил впроголодь, под строгим присмотром, но умудрялся отправлять на «большую землю» страстные послания.
После смерти царя Алексея бывший протопоп написал новому царю – и тем самым напомнил о себе, когда делать этого ни в коем случае не следовало. В стране как раз разворачивалась очередная кампания по искоренению раскола. Из далекой Москвы пришел приказ предать Аввакума Петрова и трех его столь же непреклонных, но не оставивших записок, а потому менее известных товарищей сожжению.
Решительнее всего воспротивились «никонианству» те круги духовенства, которые были далеки от столицы и ее политических забот. В северном Соловецком монастыре, который существовал на своем острове самостоятельно и обособленно, после церковного собора 1666 года, осудившего старую веру как ересь, разразилось целое восстание. Старцы и послушники отказались уничтожать старые священные книги. Нового архимандрита они не приняли, а царю написали, что готовы все «переселиться на вечное житие», но отеческой веры не предадут.
Однако когда под стены обители явились стрельцы, монахи на вечное житие переселяться не стали, а вместо этого встретили казенных людей огнем. Монастырь, использовавшийся для защиты северного рубежа страны, был оснащен и пушками, и порохом.
Год за годом Москва то увещевала мятежных чернецов, то слала против них карательные экспедиции, которые никак не могли справиться с божьими людьми.
Только в 1676 году, и то лишь благодаря предательству одного из монахов, стрельцы ворвались в монастырь и учинили там расправу. Одних убили, других предали казни, прочих разослали по дальним острогам. В старообрядческом фольклоре сохранились многочисленные описания жестоких «соловецких казней».
Расправа над соловецкими монахами: «…Повесити овыя [иных] за выю, овыя же и множайшия междеребрия острым железом прорезавше, и крюком продевшим на нем повесити, каждаго на своем крюке… Иныя же от отец [из отцов] зверосердечный мучитель за ноги вервию оцепивше к конским хвостом привязати повеле безмилостивно, и по отоку влачити, дондеже души испустят сии». Старообрядческий лубок
«Идейная» оппозиция церковным преобразованиям существовала не только в духовенстве, но и среди аристократии. Это неудивительно, учитывая важность, которую придавало древним традициям боярство, однако принципиальность и стойкость проявила в основном женская половина этого сословия. Бесправный, лишенный какого-либо общественного голоса «терем», за пределы которого московская боярыня почти не выходила, оказался мужественнее и бесстрашнее «сильной половины». Этот феномен, вероятно, следует объяснять тем, что в жизни тогдашней аристократки, оторванной от государственных, политических, карьерных забот, религия играла гораздо большую роль, чем в жизни мужчины; для женщин мистического склада вера и сопряженные с ней ритуалы обретали статус сверхидеи, занимая все силы души, и если душа была страстной, это могло доходить до обсессии.
Подобным настроениям покровительствовала царица Мария Милославская, не любившая властного Никона. Вокруг государыни возник целый кружок, участницы которого признавали исключительно дореформенные книги, молились только по-старому, укрывали проповедников раскола.
Решительней всех вели себя две сестры, урожденные Соковнины, Феодосия и Евдокия. Первая была замужем за братом царского фаворита Бориса Морозова и, овдовев, унаследовала все несметные богатства этого преуспевающего рода. Одной прислуги в ее дворце насчитывалось до трех сотен. К высшей знати принадлежала и Евдокия, ставшая княгиней Урусовой.
Особенной истовостью отличалась боярыня Морозова, носившая грубую власяницу, привечавшая юродивых и лично шившая рубахи для нищих. Ее дом стал настоящим гнездом раскола. Там почтительно принимали Аввакума, когда тот ненадолго появился в Москве между двумя ссылками, а впоследствии боярыня завела с протопопом переписку.
Со старообрядцами-аристократами власти долгое время обходились мягко, ограничивались «увещевательными» мерами, и основная часть знати смирилась с неизбежным – в особенности когда умерла царица Мария (1669) и не стало высокой заступницы. Однако Морозова и Урусова были бескомпромиссны. Царь называл первую «сумасбродной лютой», но не податливей была и вторая. Княгиня привлекала к себе меньше внимания, потому что, будучи замужем, имела меньше свободы в действиях, но тайком приняла монашество – по старому, теперь осуждаемому официальной церковью обряду. Затем приняла постриг и Морозова.
В конце концов с упрямыми боярынями обошлись сурово.
Читать бесплатно другие книги:
