Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век Акунин Борис
Эти соратники, царские любимцы, фактически и управляли государством на протяжении всего тридцатилетнего царствования.
Фавориты и соправители
Все фавориты Алексея Михайловича, каждый в своем роде, были людьми незаурядными – это особенно заметно по контрасту с большинством деятелей предыдущей эпохи. Пожалуй, можно сказать, что у царя был дар выбирать себе помощников, которых уместнее было бы называть соправителями.
Первый из них, Борис Иванович Морозов (1590–1661), собственно, был даже не соправителем, а правителем. Он воспитывал Алексея с пятилетнего возраста, и воспитанник очень любил своего дядьку. Ничего удивительного, что, когда в 1645 году у юноши умер отец, а через месяц и мать, новый монарх стал во всем полагаться на самого близкого человека.
Боярин всячески угождал царственному подопечному, окружил его своими доверенными людьми, да еще очень ловко обустроил государев брак. По древней традиции, при дворе устроили смотрины подходящих невест, и из двухсот кандидаток Алексей выбрал Евфимию Всеволожскую, но девушка от потрясения упала в обморок, и ее, как в свое время первую невесту Михаила, объявили порченой – не без участия всемогущего временщика. Взамен Морозов безо всякого конкурса познакомил Алексея с дочерьми своего клеврета Ильи Милославского, и когда государь влюбился в старшую из них, Марию, сам женился на младшей. Свадьбу восемнадцатилетний царь и его пожилой фаворит сыграли почти одновременно.
Борис Иванович был хитер и оборотист, но свои незаурядные способности обращал не на пользу страны, а на собственное обогащение. «Это был человек с природным умом и, по своей долговременной опытности, способный править государством, если бы только умел ограничивать свое корыстолюбие», – пишет Мейерберг. Корыстолюбие сделало Морозова первым богачом, так что под конец жизни одних крепостных у него насчитывалось до пятидесяти тысяч, но оно же привело Бориса Ивановича к падению. Непомерная алчность боярина и его помощников стала причиной массовых беспорядков, которые в мае 1648 года чуть не повергли страну в хаос. (Об этих событиях будет рассказано в главе, посвященной народным восстаниям.) Толпа требовала отдать ненавистного временщика на расправу, но царь, хоть и был сильно напуган, своего воспитателя не предал, а лишь удалил из столицы. Так закончился период морозовского первенства. За несколько лет практически безраздельной власти, ведая тремя основными министерствами-приказами, Морозов сделал лишь одно полезное дело: отпустил домой бедного принца Вальдемара и тем самым спас Россию от совершенно ненужной войны с Данией.
Преемники Морозова, не доставшиеся Алексею от отцовских времен, а выбранные им самим, все были людьми государственного масштаба, чем выгодно отличались от первого фаворита.
Некоторое время после 1648 года царь во всем полагался на князя Никиту Ивановича Одоевского (1605–1689), одного из морозовских соратников, но человека дельного и хорошо образованного. Одоевский проделал большую и нужную работу по сведению разномастных и часто противоречивых российских законов в единое «Уложение» – юридический кодекс, без которого государство не могло нормально функционировать.
Но Алексею Михайловичу по натуре требовался не помощник, а наставник, и скоро царь такого обрел – в делах не только государственных, но и духовных.
Патриарх Никон (1605–1681) считается одной из самых примечательных фигур всей российской истории, которой в наследство от него достались две трудные и даже «вечные» проблемы: украинский вопрос и церковный раскол. Если б не Никон, тишайший царь вряд ли решился бы на присоединение Малой Руси и тем более на церковную реформу. Относительно того, чего от этих двух деяний для страны вышло больше – блага или вреда, мнения историков расходятся, но это в любом случае были свершения эпохальные.
Знаменитый реформатор русской церкви по происхождению был не русским, а марийцем или, по другим источникам, мордвином (хотя на Руси в те времена все православные считались русскими) и по рождению не принадлежал к духовному сословию. Он родился в простой крестьянской семье, его мирское имя Никита Минов. Он рано лишился матери, а мачеха обходилась с ним так скверно, что мальчик перебрался в монастырь, где выучился грамоте и проникся истовой религиозностью. В монахи он, однако, не пошел, а в двадцатилетнем возрасте принял священнический сан. Попом мог быть только человек женатый, и у Никиты действительно появилась семья: жена, трое детей. Молодой священник выделялся среди провинциального духовенства красноречием, он стал местной знаменитостью, и московские купцы-богомольцы пригласили его жить в столице. Там на Никиту обрушилось страшное несчастье: дети умерли один за другим. Набожный священник воспринял эту беду (довольно обычную во времена повальной детской смертности) за знак свыше. По уговору с женой оба совершили постриг и навсегда расстались. В тридцать лет Никита стал Никоном и перебрался из столицы на север.
Из-за неуживчивого характера и чрезмерной экзальтированности чернец вечно конфликтовал с братией. Так продолжалось до тех пор, пока он не стал игуменом собственной обители, где уже никто не мог противостоять его властной натуре. Молва о вдохновенном настоятеле далекого монастыря, который ежедневно кладет по тысяче земных поклонов и обязательно перечитывает от корки до корки весь Псалтырь, постепенно расширялась, и, когда игумен Никон в 1646 году оказался по каким-то делам в Москве, царь пожелал увидеть святого человека. Беседа произвела на семнадцатилетнего Алексея огромное впечатление, он не захотел отпускать Никона обратно и дал ему место архимандрита столичного Новоспасского монастыря, где находилась усыпальница Романовых. С этих пор у царя вошло в привычку раз в неделю, по пятницам, встречаться с пастырем ради душеспасительных разговоров, на которые Никон был великий мастер. В 1648 году государь добился для своего любимца высокой должности митрополита Новгородского, однако очень скучал по нему и три года спустя вызвал его обратно.
Патриарх Никон. Прижизненный портрет
В 1652 году после смерти патриарха Иосифа освободившееся место по настоянию государя досталось его «собинному другу». К тому времени влияние Никона на Алексея было уже безраздельным. В государстве появилась новая власть, еще более высокая, чем царская, и Никон наглядно это всем демонстрировал.
Он согласился принять патриаршество лишь при условии, что царь и бояре поклянутся во всем его слушаться, «яко начальника и пастыря и отца краснейшаго» – и это невероятное требование было торжественно исполнено в Успенском соборе.
Не меньшее впечатление на современников произвел обряд возвращения в столицу мощей митрополита Филиппа Колычева, некогда убитого по приказу Ивана Грозного. Никон заставил Алексея написать покойному мученику письмо с извинениями от лица царской власти, которая никогда еще ни перед кем не винилась. Тем самым как бы признавалось, что авторитет церкви выше царского венца.
Никона тоже стали именовать «великим государем», и владыка земной должен был склоняться перед владыкой духовным. На несколько лет в стране воспроизвелась ситуация тридцатилетней давности, когда фактическим правителем при живом царе Михаиле был патриарх Филарет.
Все самые главные, исторические решения Алексеева царствования были приняты в сравнительно короткий период, когда делами заправлял Никон.
Это был человек властный и страстный, одержимый жаждой свершений, но не умеющий предвидеть их последствия. «Он скучал покоем, – пишет Ключевский, – не умел терпеливо выжидать; ему постоянно нужна была тревога, увлечение смелою ли мыслью или широким предприятием, даже просто хотя бы ссорой с противным человеком. Это словно парус, который только в буре бывает самим собой, а в затишье треплется на мачте бесполезной тряпкой».
Никон отворил не один, а несколько «ящиков Пандоры»: ввязался сначала в украинскую смуту, затем в войну с Польшей, потом со Швецией, а одновременно еще и затеял перекраивать русское православие. Последствия этих резких и малообдуманных начинаний пришлось расхлебывать уже преемникам чрезмерно энергичного патриарха.
Менее масштабные инициативы Никона, как правило, тоже приводили не к тем результатам, которых он добивался.
Одним из первых актов нового патриарха была борьба с бедствием, принявшим на Руси катастрофические размеры, – народным пьянством. Никон стал пионером на тернистом пути ограничения виноторговли. Сократили число винных лавок, постановили продавать «по бутылке в одни руки», запретили «разлив и распив»; в посты и по воскресеньям алкоголем вообще не торговали. Как известно из истории, подобными мерами проблему алкоголизма решить невозможно. Не получилось это и в России. Пьянство перемещалось из легальной зоны в подпольную, и никакими жестокостями искоренить это зло было нельзя, а казна не могла обходиться без легких «водочных» денег. После падения Никона все ограничения пришлось отменить.
Обратный эффект дала и другая благочестивая затея Никона. Тревожась за вред, который наносит русской религиозной чистоте общение с басурманами, патриарх решил их изолировать от москвичей и устроил нечто вроде гетто за городской границей, в Заяузье. Там неправославные чужестранцы должны были жить кучно, за оградой. В результате под Москвой возник европейский городок, существующий по собственным установлениям и являющийся вечным соблазном для любознательных россиян – прежде всего из высшего сословия. Со временем в эту западню попадется юный Петр Алексеевич, которому захочется переобустроить по образцу Немецкой Слободы всю свою державу.
В пору всемогущества Никона царь ни в чем не смел ему перечить. Во время отлучек Алексея из столицы (а они бывали долгими – например, в военное время) патриарх уже и официально брал на себя всю полноту власти.
По сути дела, это была попытка изменить принцип государственного устройства, заменить самодержавие на теократию. Но никакому преобразователю произвести подобную операцию, покушающуюся на самое основу «ордынской» модели, конечно, было не под силу. Ситуация, в которой церковная власть повелевала, а царская подчинялась, не могла сохраняться долго.
В отсутствие царя Боярская дума должна была повиноваться патриарху; распоряжался он и работой приказов – и, в отличие от пассивного Алексея Михайловича, вмешивался во всё. Нечего и говорить, что боярство да и многие церковные иерархи относились к Никоновой диктатуре враждебно. Власть временщика держалась только на царской привязанности и слабохарактерности.
Но Никон умудрился сам перепилить сук, на котором сидел. Непомерное самомнение и порывистая вспыльчивость в конце концов привели его к конфликту и с царем.
Повод для изначальной ссоры был вроде бы ерундовым. Летом 1658 года в Москве принимали грузинского царевича Теймураза. Во время торжественного прохода по Кремлю придворный, расчищавший путь для процессии и, по обычаям того времени, лупивший палкой всех, кто загораживал дорогу, по случайности (а возможно, и нарочно, ибо царские слуги не жаловали никоновских) огрел патриаршего дворянина. Тот возмутился: как-де ты смеешь, я состою на службе у великого государя патриарха. Окольничий сказал, чтоб он не чванился, и ударил еще раз.
Обиженный побежал жаловаться патриарху. Тот написал письмо царю, требуя наказать виновного. Алексей не любил никого наказывать и, по привычке уклоняться от неприятных разговоров, решил пока не встречаться с рассерженным Никоном. Должно быть, бояре, давно уже ждавшие чего-то подобного, истолковали это по-своему либо же специально решили обострить размолвку. Князь Юрий Ромодановский, посланный к патриарху с поручением, вдруг заявил, что Никону писаться «великим государем» негоже, ибо в стране великий государь один – царь. Если это была провокация, то она превосходно удалась. Никон в сердцах сделал большую глупость: принародно, в соборе, объявил, что снимает с себя сан.
Патриарх, конечно же, рассчитывал, что царь перепугается и, как прежде, прибежит каяться. Алексей действительно переполошился, но прийти не пришел. При всем уме и манипуляторских талантах Никон, кажется, плохо понимал психологическое устройство своего питомца. При всяком конфликте тот норовил уйти от прямого столкновения, а всё окружение царя, враждебное Никону, – родня, друзья, бояре, – отлично понимали, что допускать этой встречи нельзя, и всячески ей препятствовали.
Никон не учел и того, что Алексей Михайлович уже не впечатлительный юноша, а тридцатилетний муж, который за последние годы побывал на войне, где должен был вдали от наставника принимать самостоятельные решения. Чрезмерная опека со стороны «собинного друга» начинала тяготить самодержца, что почувствовали и чем воспользовались никоновские недоброжелатели.
Век назад молодой Иван IV точно так же устал слушаться предводителей «Избранной Рады» – духовного наставника Сильвестра с «премьер-министром» Адашевым – и принял решение от них избавиться. Никон был Сильвестром и Адашевым в одном лице, то есть обладал двойным весом, зато тишайший царь был не чета царю грозному: он не умел рубить сплеча и жалостливо «отрезал хвост по кусочку». Эпопея постепенного отдаления Никона растянулась на целых восемь лет. Она очень любопытна и, пожалуй, даже уникальна, но ее пересказ займет слишком много места. Для нас существенно, что в 1658 году семилетний период правления патриарха-«великого государя» наконец завершается.
Очень долго Никон сидел в Новом Иерусалиме, близ самой Москвы, не выполняя обязанности патриарха, но и не уступая никому пустующий престол. Окончательно царь избавился от упрямца только в 1666 году после специально созванного церковного собора и суда. Никона лишили сана и сослали в далекий Ферапонтов монастырь. Доброго Алексея мучили угрызения совести, что он так сурово обошелся с былым другом, и царь часто отправлял Никону щедрые подарки. Чернец то строптивился, то каялся и просил вернуть его обратно, но так далеко доброта царя не простиралась – он совсем не желал увидеть воочию того, кто будет ему живым укором. Монарх до конца своих дней так и продержал бывшего патриарха взаперти. При следующем государе Никону наконец разрешили вернуться, но старик до Москвы не доехал, умер в дороге.
Борис Иванович Морозов и тем более Никон исполняли при Алексее функцию «отца», молодой монарх смотрел на них снизу вверх. Однако во второй половине царствования отношения государя с фаворитами несколько изменились. Он по-прежнему любил их и во всем им доверялся, но это были уже не правители и даже не соправители, а скорее управляющие.
После опалы Никона первое место в сердце царя и в правительстве занял Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (1605–1680), человек большого ума и предвидения. Это им был подготовлен и разработан комплекс основных идей, впоследствии реализованных Петром Первым.
К их числу относилось, во-первых, осознание необходимости «европеизации» страны, причем Афанасий Лаврентьевич понимал суть этого процесса глубже, чем Петр. Того больше заботили внешние признаки «европейскости» (одежда, брадобритие, парики и прочая чепуха), а Ордин-Нащокин не собирался переодевать русских в немецкое платье – он мечтал перестроить самый принцип работы государства: чтобы оно не бесконечно тянуло жилы из нищего населения, а помогало народу становиться богаче и тем усиливалось само.
А. Ордин-Нащокин. Портрет XIX в. по старинному рисунку
Ордин-Нащокин хотел ввести регулярную армию, основанную не на дворянской коннице и стрелецкой пехоте, а на всесословном рекрутском наборе. Боярин мечтал построить современный флот, чтобы владеть ближними морями. Думал устроить почту по европейскому образцу. Может быть, самое важное – пытался перестроить органы государственного управления.
Мало что из этого вышло, поскольку Афанасий Лаврентьевич постоянно сталкивался с сопротивлением боярской среды, видевшей в нем чужака и выскочку.
Ордин-Нащокин действительно был худороден – он происходил из провинциального (псковского) дворянства и выдвинулся благодаря заслугам на дипломатическом поприще. Он был хорошо образован и, что являлось большой редкостью, знал языки – немецкий, польский и латинский. Из-за этого он участвовал в трудных переговорах с поляками и шведами, а в 1658 году сумел заключить с последними чрезвычайно выгодный договор. Произошло это как раз тогда, когда царь порвал с Никоном и нуждался в главном советчике.
Карьера нового фаворита была стремительной. Скоро он был уже главой Посольского приказа и «оберегателем царской большой печати», то есть канцлером.
Усилия Ордина-Нащокина по реформированию государства были малоуспешны – этому препятствовала не только боярская оппозиция, но и сама конструкция «третьей» России, всё глубже увязавшей в застое. Поэтому главных свершений Афанасий Лаврентьевич достиг в области внешней политики (мы увидим, как он выводил страну из затяжных разорительных войн).
Единственный эксперимент в области внутриполитических преобразований, проведенный Ординым-Нащокиным, был локальным.
В 1665 году боярина временно назначили воеводой в Псков (оттуда было удобнее вести переговоры с Речью Посполитой). Афанасий Лаврентьевич воспользовался этим, чтобы на примере родного города явить пример разумного управления по европейскому образцу.
Он начал с того, что попытался ввести самоуправление: собрал «лучших людей» и стал с ними советоваться о «градском устроении». Так было составлено положение о правилах общежития. Горожане должны были сами выбрать совет из 15 членов, которые посменно, пятерками, руководили бы всеми псковскими делами: арбитражными, хозяйственными, торговыми, податными, таможенными, питейными. Воевода оставлял за собой только суд по тяжким преступлениям. Важное место в положении отводилось коммерции, поскольку Псков был городом приграничным и активно торговал с иноземцами, но вечно проигрывал им в конкурентной борьбе из-за нехватки капиталов и розни между русскими купцами. Ордин-Нащокин предложил организовать товарищества, где мелкие торговцы могли бы стать младшими партнерами крупных коммерсантов, причем еще и получали бы ссуды от города. Планировалось также проводить ежегодно по две ярмарки, организацией которых тоже ведал бы городской совет.
В этом проекте ощутимы явные параллели с европейским городским Магдебургским правом и устройством западных торговых компаний. Идея, конечно, была прекрасная, но в условиях России неосуществимая. В ту государственную систему «вольные» или самоуправляемые городские общины совершенно не вписывались. Поэтому царь Алексей сначала добродушно одобрил начинание своего любимца, а когда бояре и московские купцы запротестовали, заявив, что не может один Псков существовать наособицу от остальной страны, царь так же покладисто принял их сторону.
Через восемь месяцев Ордин-Нащокин из Пскова уехал, и следующий воевода все чудесные реформы сразу же отменил. При «ордынской» модели государства это был единственно возможный исход.
Пока Ордин-Нащокин конфликтовал только с боярством, он еще как-то держался, но в 1671 году у него возникли принципиальные разногласия и с самим царем по важному вопросу польско-русских отношений. Афанасий Лаврентьевич был сторонником сближения с Варшавой, веря в союз славянских государств, но в Москве возобладала «жесткая» линия. Глава дипломатического ведомства был с нею не согласен и подал в отставку – редкий для московской Руси пример добровольного ухода с поста из принципиальных соображений.
С такой высокой должности уйти можно было только в монастырь, что Ордин-Нащокин и сделал. Он принял постриг и остаток жизни провел в одном из псковских монастырей, попечительствуя над богадельней, устроенной на его средства.
В последние годы ближайшим соратником царя стал Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682), человек умный, твердый и, в отличие от Ордина-Нащокина, хитрый. Он тоже был скромного происхождения, сын дьяка, и не мог нравиться придворной аристократии, но не раздражал ее заносчивостью и умел ни с кем не ссориться.
Близость к Алексею объяснялась тем, что Матвеев с детства жил в царском тереме и, возможно, даже воспитывался вместе с наследником под присмотром боярина Морозова. Во всяком случае, из переписки видно, что царь относился к Артамону Сергеевичу, как к старинному другу.
Одной дружбы, конечно, было бы недостаточно. Матвеев пробился наверх благодаря своим заслугам. Он отличился в малороссийских кампаниях, достигнув звания стрелецкого полковника. В этом скромном чине он долго и оставался, не торопясь занять место в Боярской думе. Однако постепенно в его руках сосредоточивалось всё больше полномочий. Как опытный в украинских делах человек, в 1669 году он возглавил Малороссийский приказ, приобретший тогда первоочередное значение, а два года спустя принял и Посольский приказ. При этом, что важно, он пользовался популярностью у стрельцов столичного гарнизона, которые считали Матвеева выходцем из их среды.
Алексей Михайлович и Наталья Нарышкина. И. Сакуров
Взлет карьеры Артамона Сергеевича произошел после того, как он устроил второй брак Алексея.
Матвеев был убежденным западником – не только идейно, но и в быту. В нарушение московских обычаев, он не держал супругу взаперти, а принимал вместе с ней гостей в своем доме, устроенном на европейский лад: с немецкими часами, затейливой мебелью, картинами, книжными шкафами. Царь очень любил бывать у Матвеевых, где даже устраивались театральные представления. Там недавно овдовевший царь увидел 18-летнюю Наталью Нарышкину, матвеевскую воспитанницу, которая так ему понравилась, что вскоре сыграли свадьбу.
Боярское звание Матвеев получил только в 1674 году. К моменту смерти царя Алексея он был в большой силе.
Таким образом, царствование Алексея Тишайшего можно условно поделить на пять периодов, в каждом из которых царь находился под влиянием очередного фаворита. Этим субъективным фактором в значительной степени объясняются резкие перемены политического курса и почти все главные события российской жизни.
Главные события царствования Алексея I
Основные сюжетные линии русской истории этого периода восходят к судьбоносному решению Москвы вмешаться во внутренний конфликт между католической и православной частями Речи Посполитой.
Помимо застарелой вражды к соседней державе, помимо болезненной памяти о том, как Польша полвека назад точно так же вмешалась в русскую Смуту, помимо жажды реванша за поражение в относительно недавней Смоленской войне, помимо мегаломании патриарха-государя Никона, в этом рискованном предприятии просматриваются и мотивы более высокие: чувство долга перед православными единоверцами и давняя мечта об объединении «всея Руси» – Великой, Малой и Белой – в одно государство.
Мы увидим, как это не вполне обдуманное, в значительной степени эмоциональное решение повлекло за собой череду тяжелых войн; как оно поставило вопрос о реформе русской церкви и тем самым привело к ее расколу; как изнуренная поборами страна откликалась на военные тяготы мятежами и восстаниями.
Но последствия решения, принятого в 1653 году, не исчерпываются рамками «третьего» государства, они будут сказываться и на протяжении грядущих веков, вплоть до настоящего времени.
Украинский узел
Причины взрыва
Юго-восточная часть Речи Посполитой никогда не была спокойной. Крупные восстания там вспыхивали и прежде, а напряженность сохранялась всегда. Угли гражданской войны тлели постоянно, и в 1640-е годы из них разгорелся мощный пожар.
Первоначально «украинные земли» входили в состав Литвы, но по Люблинской унии 1569 года они перешли в состав Короны, то есть собственно Польши. С тех пор Украина стала для королевской власти источником постоянных проблем.
Конфликт между польскими властями и основной массой коренного населения складывался из трех составляющих: этнической, конфессиональной и социальной.
Когда-то, в домонгольские времена, большой народ, расселившийся на обширных пространствах Восточной Европы, был единым (в предыдущих томах я называю его «русославянами»). Однако в XIII веке исторические судьбы русославянской протонации разделились, и вследствие различий в условиях политической и культурной жизни она разветвилась на три группы. В те времена их называли «великороссами», «малороссами» и «белороссами». К семнадцатому столетию различия окончательно закрепились, а обычные диалектальные особенности живой речи развились в три разных языка: русский, украинский и белорусский – хотя разница между ними была меньше, чем сегодня.
В королевстве государственным языком был польский и главенствовали польские обычаи; инокультурное население ощущало себя в Речи Посполитой людьми второго сорта.
Речь Посполитая накануне украинского восстания. А. Журавлев
Дискриминация была особенно чувствительной для украинцев, сохранивших верность православию. На левой стороне Днепра таких было абсолютное большинство, хватало их и на Правобережье. Ущемленное в правах православное духовенство поддерживало антикатолические настроения, держась за незыблемость отеческой веры. Многие архиереи и священники искали (и находили) поддержку у Московской патриархии. Ситуация, в которой важнейшее по идеологической влиятельности сословие ориентируется на иностранное государство, не могла не представлять угрозы для польского королевства.
Однако в Кракове и Варшаве, кажется, плохо понимали опасность форсированной католизации и полонизации огромного густонаселенного края. Политика Короны сводилась к тому, чтобы дерусифицировать и обратить в католичество малороссийскую элиту. Магнаты и дворянство русославянского происхождения получали массу преимуществ, меняя вероисповедание, и постепенно превращались в поляков – как культурно, так и конфессионально. К середине XVII века на Украине уже почти не осталось православной знати. Последний оплот православной аристократии, дом князей Вишневецких, перешел в католичество в 1632 году.
Процесс национального и религиозного преображения элиты неминуемо приводил к тому, что разделение по вере становилось и разделением социальным. Само собой получилось, что среди православных преобладали люди неродовитые, бедные, угнетенные. Поэтому всякий конфликт на этнической или конфессиональной почве легко перерастал в столкновение между сословиями – и численное преимущество, конечно, было у народной массы.
Противостояние между общественной верхушкой и низами, даже отягощенное религиозной и национальной рознью, ничего экзотического собой не представляло – так существовали многие государства. Но на Украине исторически сложилась особенная, чрезвычайно опасная ситуация: часть дискриминируемого населения была вооружена, привычна к воинскому делу и организована.
Речь идет о казачестве – воинском сословии, возникшем на европейско-азиатском пограничье еще во времена вечной войны с Великой Степью. Польша, страдавшая от крымских набегов, в шестнадцатом веке сама помогла казачеству окрепнуть. Для Речи Посполитой, всегда испытывавшей нехватку регулярного войска, казачество являлось главным инструментом защиты южных областей.
Разумеется, правительство пыталось взять эту вольницу под свой контроль и даже отчасти в этом преуспело. Некоторое количество казаков было записано в так называемый Реестр, получало за службу жалованье и ценило свои привилегии. Однако держать на казенном обеспечении слишком много людей Варшаве было не по средствам, и «реестровые» составляли лишь небольшую часть казачества – а в Запорожье существовал отдельный центр казачьей жизни, управлявшийся собственным войсковым кругом и почти не контролируемый польскими властями. Там собирались «выписчики» – казаки, которых Корона временно, по военной необходимости, принимала в Реестр, а по заключении мира выписывала из него. Таким людям любить Речь Посполитую было не за что.
Всего казаков на Украине было несколько десятков тысяч – большая сила. Все 1620-е и 1630-е годы представляли собой череду крупных и мелких мятежей этого неспокойного сословия. Однако настоящий размах события приобрели, когда движение захватило крестьянскую массу. Чтобы разобраться в зигзагах многолетней украинской Смуты, нужно помнить, что две эти силы, казачья и крестьянская, не вполне совпадали в своих стремлениях. Противоречия между ними, противоречия внутриукраинские, со временем даже станут острее конфликта со слабеющей Польшей.
Украинские казаки. Фрагмент гобелена
Однако до тех пор, пока не поднялась вся Украина, Короне удавалось справляться с разрозненными восстаниями – как казацкими, так и с крестьянскими.
Национальному движению долгое время не хватало сильного вождя.
Но вот наконец он появился.
Богдан Хмельницкий. Начало восстания
Судьба Богдана Михайловича Хмельницкого – наглядная иллюстрация унизительного положения, в котором находились даже представители привилегированного украинского класса, если они держались национальных обычаев и исповедовали православие. И еще, конечно, это яркий пример того, как выдающаяся личность может если не изменять, то ускорять и режиссировать ход масштабных исторических событий.
Крещеное имя этого человека – Зиновий, мирское – Богдан (так его обычно и называли). Семья была зажиточная, из казацкой старшины. Михайла Хмельницкий одно время служил чигиринским подстаростой (помощником губернатора) и имел звание сотника.
Зиновий-Богдан родился в 1595 или 1596 году, то есть к началу восстания ему уже перевалило за пятьдесят. Про его молодость известно немногое. Он получил хорошее по тем временам образование, много воевал и странствовал, побывал в турецком плену. К моменту, когда обстоятельства побудили Хмельницкого к действию, это был уже сильно немолодой, заслуженный, известный далеко за пределами родного Чигирина реестровый казак, тоже сотник, как некогда его отец.
Тем оскорбительнее Богдану Михайловичу были гонения, которым его подвергал сосед, польский шляхтич ротмистр Даниэль Чаплинский. Конфликт был имущественным и личным. Чаплинский совершал набеги на владения Хмельницкого, а когда тот попытался искать правду в суде, вышло еще хуже: украинец оказался перед поляком бесправным. Согласно легенде, Чаплинский запорол до смерти десятилетнего сына сотника. Это, возможно, позднейшая выдумка, но достоверно известно, что шляхтич увел у пожилого Богдана сожительницу и женился на ней сам. В общем, у Хмельницкого хватало поводов для гнева.
В 1646 году чигиринский сотник отправился в Варшаву жаловаться королю, и тот вроде бы даже обещал Богдану поддержку, но королевская власть была слабой и защиты не гарантировала. По возвращении в родные места Хмельницкий узнал, что враги собираются его схватить. Пришлось бросить имение и бежать куда глаза глядят, а на Украине это тогда означало – в Запорожскую Сечь. Можно сказать, что Хмельницкий стал мятежником не по доброй воле.
Богдан Хмельницкий. С. Земляков
Это был прирожденный лидер: смелый, красноречивый, властный, умеющий увлечь людей. Имелись у него и недостатки, о которых пишут многие мемуаристы. У Хмельницкого, как это нередко бывает с людьми подобного склада, периоды гиперактивности сменялись полосами апатии и депрессии, когда он много пил и попусту терял время. Став предводителем мощного движения, фактически главой государства, он часто менял планы и политический курс – бывало, без серьезных на то оснований либо по сугубо личным причинам.
И все же Речь Посполитая обрела в лице Богдана сильного и грозного врага.
Это продемонстрировал первый же поступок новоявленного мятежника, свидетельствовавший о хорошем стратегическом мышлении.
Хмельницкий пробыл в Сечи недолго. У него не было намерения затевать очередной казачий бунт, с которыми поляки давно научились справляться. Богдан замышлял не мятеж, а большую войну, и для нее был нужен сильный союзник.
В конце зимы 1647 года Хмельницкий отправился в Крым. Еще со времен плена он знал татарский язык и имел при бахчисарайском дворе влиятельных покровителей, которые свели казачьего представителя с ханом Исламом III Гиреем. Это был расчетливый и дальновидный правитель, по-видимому, хорошо разбиравшийся в людях. Хан понял, что с таким вождем затеваемая смута может вылиться в нечто серьезное, а стало быть, выгодное для Крыма.
Взяв у Хмельницкого в заложники старшего сына Тимофея, Ислам-Гирей велел перекопскому мурзе Тугай-бею, самому знаменитому из крымских военачальников, присоединиться к повстанцам. Источники по-разному оценивают размер татарского корпуса (от 4 до 20 тысяч всадников; вероятно, первая цифра ближе к истине), но в любом случае «крымский фактор» на первом этапе восстания сыграл ключевую роль, да и в дальнейшем, как мы увидим, не раз оказывался решающим. Без союза с крымцами Хмельницкому вряд ли удалось бы достичь столь впечатляющих успехов.
Имея такой козырь, Богдан без труда добился избрания запорожским гетманом. С апреля под его знамя со всех сторон начали собираться казаки. Поляки с тревогой наблюдали за этими воинственными приготовлениями и решили нанести упреждающий удар. Великий коронный гетман Николай Потоцкий хотел подавить мятеж в самом начале, очень торопился и из-за этого совершил роковую ошибку: разделил свое войско, отправив более мобильные части вперед.
Тугай-бей. Фрагмент картины Я. Матейко
Первыми шли на лодках реестровые казаки. Их, православных украинцев, возле Каменного Затона встретили посланцы Хмельницкого и разагитировали. Убив тех начальников, которые отказались изменить присяге, этот сильный контингент перешел на сторону восставших.
Сын гетмана Стефан Потоцкий вел другой отряд, тоже отчасти состоявший из реестровых. Узнав о каменнозатонских событиях, эти казаки тоже ушли к Хмельницкому, и молодой Потоцкий остался с небольшим количеством поляков. В начале мая 1648 года у городка Желтые Воды его лагерь был окружен превосходящими украинско-татарскими силами. Целых три дня поляки отбивались, и в конце концов все были истреблены. Их командир попал в плен, где скоро умер от ран.
Лишившись по меньшей мере трети своего войска и получая со всех сторон вести о восстаниях крестьян, воодушевленных успехом Хмельницкого, гетман начал отступать, но казаки с татарами были проворней. 16 мая они настигли поляков под Корсунью. Деморализованная армия почти не дралась, в ней началась паника. Девять тысяч человек, включая самого Николая Потоцкого и его заместителя польного гетмана Мартина Калиновского, угодили в плен. Обоих польских вельмож и львиную часть богатых трофеев по-хозяйски забрал себе Тугай-бей, чья конница составляла главную ударную силу повстанцев. На первом этапе украинско-польской войны крымцы вообще вели себя по отношению к Хмельницкому как старшие союзники.
Весть о позорном поражении великого коронного гетмана разнеслась по всей Украине. Это был тяжелый удар по престижу польской власти. В довершение катастрофы через четыре дня после Корсуни скончался король Владислав, и в Речи Посполитой начался всегдашний предвыборный разброд.
С этого момента сугубо казацкое движение перерастает в настоящую народную войну. Поднялась вся Украина. Осмелевшие крестьяне повсеместно жгли и грабили помещичьи усадьбы, убивали шляхту, объединялись в «полки», тоже объявляя себя казаками, и скоро уже не боялись нападать на укрепленные города.
Хмельницкий, кажется, еще не осознал, что ситуация коренным образом изменилась и что Украина больше не будет польской. Встав лагерем в городе Белая Церковь, предводитель восстания отправил в Варшаву послов с довольно умеренными требованиями: оградить казачество от притеснений, платить ему побольше жалованья и отпускать в походы за добычей, позволить казакам ловить рыбу в Днепре, дать дополнительные права православному духовенству. Всё это означало: мы поднялись не против короля, а против плохих магнатов. О независимости речи пока не шло.
Временная варшавская власть выразила готовность простить мятежников, отрядила в Белую Церковь на переговоры комиссара Адама Киселя, украинца и православного, но при этом убежденного приверженца Короны.
Иеремия Вишневецкий. Портрет XVIII в.
Однако пока шли препирательства, события на Украине стали неконтролируемыми. Крестьяне повсюду резали и грабили польских помещиков, те оборонялись. У шляхты нашелся энергичный вождь, князь Иеремия Вишневецкий, не так давно сам бывший православным. Во владениях этого украинского магната жило почти четверть миллиона человек, он владел несметными богатствами и держал собственное войско. Вишневецкий провел несколько карательных экспедиций. Эти походы сопровождались жестокими экзекуциями – массовыми убийствами и зверскими казнями. Князь Иеремия поголовно вырезл население городов и местечек, которые перешли на сторону Хмельницкого, а взятых в плен мятежников перед смертью подвергал чудовищным пыткам. Расчет магната был не столько на военную победу (на нее не хватило бы сил), сколько на запугивание. Подобная тактика, конечно же, приносила обратный эффект, еще больше раздувая пламя народной войны и повышая градус всеобщего ожесточения. Скоро все убивали всех, и даже мирным людям для самозащиты приходилось браться за оружие.
Поляки резали украинцев, украинцы резали поляков, но хуже всех приходилось евреям, которых в этих краях было очень много – польские короли еще со средних веков охотно принимали еврейских беженцев из Западной Европы. Магнаты и шляхтичи, мало интересовавшиеся хозяйством, перепоручали еврейским управляющим собирать подати с крестьян; евреям отдавали на откуп кабаки, мельницы, речные переправы и всевозможные аренды. Дела подобного рода вела ничтожная часть иудеев, но крестьяне с казаками, не разбирая, ненавидели всё еврейское население. К мотивам социальным прибавлялась еще и религиозная нетерпимость.
Пропаганда Богдана Хмельницкого, рассылавшего повсюду свои манифесты и воззвания, в значительной степени строилась на юдофобской риторике и еще сильнее разжигала эту ненависть. От шляхты евреям помощи тоже не было. Спасаясь от мятежников, поляки уходили в города, под защиту крепостных стен, но евреев туда не пускали (как это, например, было в Тернополе), либо выдавали их на растерзание (что произошло в Тульчине).
Заславльский раввин Натан Ганновер, чудом уцелевший во время такой резни, оставил описание мук, которым «врагов Христовой веры» подвергали казаки, проявляя похвальное с их точки зрения религиозное рвение: «У некоторых сдирали кожу заживо, а тело бросали собакам, а некоторых – после того, как у них отрубали руки и ноги, бросали на дорогу и проезжали по ним на телегах и топтали лошадьми, а некоторых, подвергнув многим пыткам, недостаточным для того, чтобы убить сразу, бросали, чтобы они долго мучились в смертных муках, до того как испустят дух, многих закапывали живьем, младенцев резали в лоне их матерей, многих детей рубили на куски, как рыбу…» (дальше еще ужаснее, но хватит и этого).
Впрочем, не все казаки были столь усердны в религиозном фанатизме. Многие относились к погромам прагматически и предпочитали продавать евреев в крымское рабство. Пленников было такое количество, что, рассказывает хроника, каждого отдавали за щепотку табака.
Страшные вести о побоищах всколыхнули Польшу. Сейм, не дожидаясь выборов короля, собрал армию и отправил ее на подмогу Иеремие Вишневецкому, бившемуся в одиночку. Но росли и силы Хмельницкого. В сентябре 1648 года в боях у деревни Пилявцы он нанес польскому войску новое поражение, после чего вторгся в Галицию, дошел до Львова и осадил важную крепость Замостье.
Наконец, уже в ноябре у поляков появился король – Ян Казимир, младший брат покойного Владислава. Положение страны к этому моменту было таково, что новый монарх сразу же стал просить Хмельницкого о мире.
Остановив военные действия, Богдан вернулся на восток и в канун Рождества торжественно вступил в Киев, где его встретили как народного освободителя и защитника веры.
Так триумфально завершился первый год восстания.
Зборовский мир
Теперь Хмельницкий выставил совсем иные условия, но иной была и ситуация. Польша ослабела еще больше, и стало ясно, что над Украиной ей больше не властвовать. Кроме того, окрыленный победами хан Ислам-Гирей решил больше не осторожничать, посылая в помощь украинцам одного из своих мурз, а собрался в поход сам, со всем войском.
Богдан потребовал следующего: упразднить униатскую церковь; сравнять православного киевского митрополита в правах с католическим примасом; воеводами на Украину назначать только православных украинцев (их тогда по старинке, в противоположность полякам, называли «русскими»); признать запорожского гетмана подконтрольным только самому королю; изгнать с Украины всех евреев. Были и другие, частные условия: выдать обидчика Чаплинского, а Иеремии Вишневецкому закрыть путь к высшим государственным должностям. Число реестровых казаков должен был впредь определять гетман, собственной волей. Об отделении от Речи Посполитой речи пока по-прежнему не шло, но фактически всё это означало, что власть короля над Украиной заканчивается.
Эта программа была совершенно неприемлема для Варшавы, а на уступки Хмельницкий не соглашался. Ограничились перемирием, причем обе стороны готовились решит спор с помощью оружия.
Ян Казимир объявил мобилизацию в Польше, литовский гетман Януш Радзивилл тоже собирал войска, а Иеремия Вишневецкий звал к себе в Вишневец всю шляхту.
Хмельницкому пополнить свою армию было проще. Он обратился к народу с воззванием-универсалом – и немедленно возникли новые казачьи полки, уступавшие реестровым и сечевым по боевым качествам, зато многочисленные. Из Крыма шел с большими силами Ислам-Гирей.
К лету 1649 года после всех усилий Ян Казимир сумел набрать 25–30 тысяч воинов; украинско-татарская армия насчитывала тысяч семьдесят.
В августе произошло несколько боев, показавших королю, что сила не на его стороне. И тогда Ян Казимир поступил очень ловко: он решил, что будет проще и менее зазорно договориться с крымским ханом как монарху с монархом. Ислам-Гирея это тоже устраивало – он считал себя главнокомандующим союзной армией, который вправе вести переговоры самостоятельно.
За 200 тысяч злотых сразу и 90 тысяч в будущем ежегодно хан соглашался жить с Польшей в мире. Интересы казаков Ислам-Гирея занимали мало, но кое-какие привилегии для них хан все же выговорил. Реестровое войско теперь увеличивалось до 40 тысяч человек, причем комплектацией ведал гетман; город Чигирин с округой доставался гетману в личное владение; все мятежники получали прощение; на административные должности в Киеве, Чернигове и Брацлаве могли назначаться только православные – вот, собственно, и всё. Этот результат выглядел очень скромно по сравнению с запросами украинцев, и Хмельницкий пришел в ярость, но деваться было некуда. Без татар воевать со всей Польшей и Литвой он не решался.
Король Ян Казимир. Д. Шульц
10 августа 1649 года Богдан преклонил перед Яном Казимиром колено и произнес верноподданную речь, а заключенное соглашение имело вид королевской милости и называлось «Декларация милости Его величества в ответ на покорнейшую просьбу казаков». Униатская церковь не упразднялась, верховная власть Варшавы сохранялась, а воеводой в Киев король посадил верного Адама Киселя, что не нарушало кондиций, поскольку тот был православным.
И все же Украина фактически приобретала статус автономии в составе Речи Посполитой, притом автономии с собственным огромным войском, Хмельницкий становился кем-то вроде вице-короля, а казачья верхушка существенно улучшала свое положение.
Проблема состояла в том, что основная масса участников движения – вчерашних крестьян – ничего от Зборовского мира не получила. Записать их всех в Реестр Хмельницкий не имел права, а значит, они должны были разойтись по домам, под власть тех самых шляхтичей, против которых восстали.
Такой мир не мог оказаться прочным.
Хмельницкий маневрирует
В сложной ситуации оказался и народный герой Богдан Хмельницкий, которого все чествовали как освободителя и победителя. По сути дела, он должен был предать большинство тех, кто сражался под его началом.
Гетман сделал что мог: записал в реестр вместо сорока тысяч человек пятьдесят, да еще двадцать тысяч зачислил в особое войско, которым командовал сын Тимофей, но всех крестьян определить в казаки было невозможно. Очень многие остались недовольны.
Статус Украины получался странным: и не суверенное государство, и не польская провинция. Хмельницкий не знал, на что решиться. Оставаться с Яном Казимиром? Перейти под покровительство другого государя? А может быть, провозгласить независимость и самому стать монархом?
Взлет из ничтожества к могуществу и славе был стремительным. Всего полтора года назад сотник бежал из родного дома, спасаясь от мелкого хищника Чаплинского, – и вот он достиг почти царского положения, правит огромной территорией, командует многотысячной армией, распоряжается областями и городами, ведет переговоры с соседними державами. Было от чего закружиться голове.
Независимость как вариант, похоже, в тот момент все же не рассматривалась. Должно быть, Хмельницкому не хотелось брать на себя ответственность за жизнь огромного, разоренного края – ведь создавать страну труднее, чем воевать. Еще страшнее выглядела перспектива остаться один на один, без союзников, в борьбе с польско-литовским государством.
Гетману больше нравилась идея формально принять подданство какой-нибудь сильной державы, получив от нее военную и финансовую помощь, но при этом сохранить положение полунезависимого владыки – так, например, существовали Прусское и Курляндское герцогства, вассальные по отношению к Польше.
Сильных держав поблизости имелось две: Россия и Турция. По крови и вере ближе, конечно, была первая, но культурная и языковая близость скорее пугала – перспективой ассимиляции и поглощения. Как ни странно, препятствием оказалось и единоверие. Тогдашний глава украинской православной церкви митрополит Сильвестр находился в каноническом подчинении у далекого константинопольского патриарха и потому обладал всей полнотой власти; присоединение Украины к России неминуемо закончилось бы и слиянием церквей под эгидой Московской патриархии. Поэтому высший киевский клир к идее «Третьего Рима» и объединения «всея Руси» относился настороженно.
Наконец, и Москва поначалу восприняла украинские апроши прохладно. Вскоре после Корсунской победы, еще в июне 1648 года, Хмельницкий, зондируя почву, написал Алексею Михайловичу: «Желали бы мы себе самодержца государя такого в своей земле, как ваша царская велеможность православный христианский царь». Сама форма обращения выглядела довольно двусмысленно. Себя Богдан называл «царскому величеству наинизшим слугой», но при этом «гетманом его королевской милости войска Запорожского». Ответ был таким же неопределенным. Вялой была реакция Москвы и на еще одно, уже недвусмысленное предложение подданства в следующем году. Российское правительство заявило, что оно не против, но только если согласится польский король – по сути дела, это был вежливый отказ.
Надо сказать, что для украинской верхушки турецкое подданство выглядело во многих отношениях привлекательнее русского. Во-первых, султан сидел далеко, владел множеством других провинций и вряд ли стал бы активно вмешиваться в дела украинского протектората. Во-вторых, Турция была мощной военной державой и войны с поляками не испугалась бы. Ну и, наконец, вассалом султана так или иначе был главный союзник Хмельницкого – крымский хан.
Вот почему Богдан обратился в Константинополь. Весной 1650 года он попросил у султана покровительства. В гетманскую столицу Чигирин приехало турецкое посольство и провело предварительные переговоры. Затем к султану отправилось официальное украинское посольство во главе с полковником Ждановичем – обсуждать условия.
Крымский хан считал дело уже решенным и даже звал Хмельницкого вместе идти на Москву – очевидно, надеясь окончательно рассорить Украину с Россией. Но от этого гетман и старшина уклонились.
Взамен Богдан предложил крымцам идти войной на Молдавию. Татары согласились и на это – им нужно было где-то брать добычу. Хмельницкому же хотелось сделать молдавским господарем своего сына Тимофея. Так, вместо того, чтобы готовиться к новому этапу неизбежной войны с Польшей, гетман стал тратить силы и средства на ненужную авантюру.
В Варшаве казацкое вторжение в Молдавию восприняли как акт агрессии, поскольку Молдавия считалась зоной польского влияния. Тон стали задавать сторонники реванша, которых возглавляли Иеремия Вишневецкий и вернувшийся из крымского плена Николай Потоцкий.
В конце 1650 года сейм постановил ввести специальный военный налог для мобилизации войска. Из Европы, где недавно закончилась Тридцатилетняя война и сильно подешевели наемники, в армию прибывали хорошо обученные солдаты.
К концу зимы Польша была готова к наступлению.
В это же время из Константинополя вернулись казацкие послы с известием, что присоединение Украины к Турции – дело решенное, и остается только дождаться султанского указа.
Но поляки ударили раньше.
Трудные времена
В феврале 1651 г. большая польская армия, состоявшая из регулярных полков, наемной пехоты и шляхетской конницы, вошла на территорию Украины. Речь Посполитая очень давно не собирала такой силы – пишут, что у короля было больше 60 тысяч воинов.
Навстречу двинулось казацко-крымское войско, еще более многочисленное, но наполовину состоявшее из плохо вооруженных крестьян. К тому же это фактически было два войска – хан шел отдельно и Хмельницкому не подчинялся.
Помимо отсутствия единого командования, существовала еще одна проблема. У Богдана был приступ депрессии, вызванной личными обстоятельствами. Его жена (та самая femme fatale, которую когда-то похитил Чаплинский и которую гетман впоследствии отбил обратно) была уличена в супружеской измене. Хмельницкий велел повесить ее вместе с любовником, а сам погрузился в апатию и пьянство.
Армии сошлись на поле у волынского села Берестечко 28 июня 1651 года. Два дня сражение шло с переменным успехом, а на третий, очевидно, убедившись, что легкой победы не будет, и не желая терять слишком много людей в чужой войне, хан отвел свою конницу назад и стал уходить. Хмельницкий бросился следом. Относительно мотивов этого поступка единого мнения не существует. Историки, которым Богдан нравится, утверждают, что он надеялся вернуть крымцев и что Ислам-Гирей задержал его насильно. Недоброжелатели уверены, что Хмельницкий понял неизбежность поражения и спасал свою жизнь.
Так или иначе украинское войско осталось без командующего. Оно долго, целых десять дней, отбивало непрестанные атаки врага, но исход дела был предрешен. В конце концов сражение перешло в бойню, и казаки разбежались.
Еще до окончания боев литовский гетман Радзивилл занял Киев.
Война была проиграна. Союзник украинцев, крымский хан, вышел из борьбы; его лучший полководец знаменитый Тугай-бей сложил голову под Берестечком. Хмельницкий, хоть и отпущенный на свободу (если вообще был ее лишен), совершенно «потерял лицо» и остался без армии – он сумел удержать при себе только три тысячи казаков. Все города, закрепленные за казачеством по Зборовскому договору, – Киев, Чернигов, Брацлав – перешли под контроль поляков.
Но, как не раз случалось в прошлом, польский король не смог воспользоваться плодами победы сполна, потому что у него кончились деньги на содержание такой большой армии. Основная часть, мобилизованные и наемники, ушла, остались только регулярные войска и шляхетское ополчение Иеремии Вишневецкого, однако этот непримиримый враг казачества в самый разгар кампании скоропостижно скончался.
Яну Казимиру пришлось заключать мир, не доведя дело до конца.
Договор подписали 18 сентября в Белой Церкви, и условия были много хуже зборовских.
Число реестровых казаков сокращалось вдвое, до 20 тысяч. Территория Запорожского войска ограничивалась одним киевским воеводством. Чигиринский округ оставался в личном владении Хмельницкого, но зато он должен был отказаться от каких-либо сношений с Крымом и вообще с иностранными государствами.
Битва при Берестечке. Барельеф с гробницы короля Яна Казимира
Этот мир не понравился ни украинцам, ни полякам. Большинство повстанцев оказались «расказаченными», крестьяне опять попадали под гнет помещиков и арендаторов, а вся Украина в целом оказывалась очень ослабленной. С польской же точки зрения, наголову разбитый враг не был раздавлен до конца, что сулило в будущем новые потрясения. Варшавский сейм отказался ратифицировать Белоцерковский договор. Возникла ситуация, когда между Короной и Украиной не было ни войны, ни мира, и закончиться это, конечно, могло только новым кровопролитием.
Походы Богдана Хмельницкого. А. Журавлев
Оно, собственно, и не прекращалось. Крестьяне Брацлавщины, вернувшейся под коронное управление, скоро восстали, и там развернулась своего рода «частная война», которую по примеру покойного князя Иеремии вел Стефан Чарнецкий. Крестьянам помогали казачьи отряды, присланные Хмельницким.
В начале июня 1652 года украинско-татарской армии удалось на Винничине окружить и уничтожить польский корпус польного коронного гетмана Мартина Калиновского – в отместку за бойню под Берестечком казаки перебили всех пленных, выкупив даже тех, которые достались татарам. Зато молдавская авантюра Богдана закончилась плохо. Посадить сына Тимофея на господарский престол гетману никак не удавалось, а в сентябре 1653 года Хмельницкий-младший в одном из боев был смертельно ранен.
Положение гетмана и всего украинского дела к этому времени стало совсем тяжелым. Новое польское вторжение казалось неминуемым, на помощь Крыма рассчитывать не приходилось. Турецкий султан не торопился принимать Украину под свою руку.
Требовался новый покровитель, и как можно скорее. Хмельницкий снова обратился к царю – больше было некуда.
Присоединение
Промосковская партия на Украине существовала давно. Идея перейти из подданства инославного, инородного монарха в подданство к государю единоверному и единородному была особенно популярна в угнетенных низах и среди горожан, имела она своих приверженцев и среди духовенства (хотя последнее, как уже говорилось, в то же время крепко держалось за церковную самостоятельность).
Ранние попытки украинцев заручиться российским покровительством, напомню, были встречены в Москве без энтузиазма. Царь Алексей не любил рискованных шагов, а здесь пахло большой войной. Три предыдущих конфликта с Речью Посполитой закончились плохо, память о Смоленском позоре 1634 года была еще свежа, да хватало и собственных, внутренних проблем. Хорошо и безопасно было присоединять земли Сибири – сопротивления минимум, никакой спешки, затраты ничтожные, а прибытки большие. С Украиной же могло получиться ровно наоборот: и трудно, и нервно, и дорого, и сомнительно с точки зрения выгод. Правительство Алексея Михайловича хорошо это понимало – и его сомнения были совершенно справедливы. Царь по своему прекраснодушию пытался увещевать Польшу, передавал через послов, что белоцерковский мир нехорош и надобно вернуться к зборовскому. Иначе «Запорожское войско» из-под королевской руки все равно уйдет, и Москва, хочешь не хочешь, должна будет принять Украину на свое попечение – не отдавать же ее поганым туркам. Эта наивная дипломатия, конечно, ни к чему привести не могла.
Но когда Хмельницкий в очередной раз, в декабре 1652 года, стал челобитствовать о российском подданстве, украинского посла в Москве приняли более благосклонно. В это время при дворе уже вошел в силу Никон. Он переписывался с гетманом напрямую и инструктировал его, как действовать. Новый патриарх войны с Польшей не боялся. Напористо и уверенно он тащил робкого царя к величию, а за царем в том же направлении должна была потянуться и вся страна.
Сначала переговоры шли небыстро – Хмельницкий надеялся получить от России помощь, ни в чем не поступившись своей автономией. Но после неудач 1653 года гетман стал покладист и принял все московские условия.
В сентябре 1653 года царские послы объявили гетману и старшине, что, поскольку король не внял добрым речам, государь Алексей Михайлович соглашается взять Украину под свою высокую руку.
После этого события развивались быстро.
Уже 1 октября в Москве созвали Земский собор, которому было объявлено о «неправдах» польского короля и об украинском челобитье. Собор постановил: «Гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское з городами их и з землями принять под свою государскую высокую руку для православные християнские веры и святых божиих церквей». На Украину стали снаряжать великое посольство – принимать присягу.
Еще и теперь, пока посольство не доехало, Хмельницкий предпринял последнюю попытку решить проблему без российской помощи. В прямое нарушение Белоцерковского договора он уговорил хана выступить в поход к польской крепости Каменец, где находился Ян Казимир с небольшими силами. Победа казалась верной, но Ислам-Гирей в очередной раз продемонстрировал, как мало он заботится об интересах своего украинского союзника. Хан вступил с поляками в сепаратные переговоры. Получив от них гарантию дани и разрешение сорок дней пограбить украинские земли, он ушел, вполне довольный исходом дела.
Гетману ничего не оставалось, как возвращаться к себе в Чигирин, принимать царскую милость.
Великое посольство во главе с боярином Василием Бутурлиным на Украине встречали торжественно. Простой народ, в отличие от казачьей старшины и церковных иерархов, видел в российском подданстве надежду на лучшую жизнь.
В городе Переяславле, неподалеку от Киева, 8 января 1654 года открылась рада – казачий аналог Земского собора. Сначала на кругу было принято решение о присоединении к России.
Выглядело это так. Хмельницкий спросил собравшихся, под каким из четырех государей они желают жить – под польским королем, крымским ханом, турецким султаном или православным царем. На всякий случай подсказал правильный ответ: султан с ханом-де басурманы, а король нас много обижал. Толпа закричала, что хочет православного государя. Боярин Бутурлин вручил войсковому генеральному писарю для прочтения царский манифест, сословия стали приносить присягу, и на этом формальности закончились.
Условия, на которых Украина вошла в состав российского государства, были следующие.
Число казаков, получающих жалование, определялось в шестьдесят тысяч. Права и свободы этого сословия гарантировались.
Царь будет собирать с городов и областей точно такие же подати и пошлины, как это было при поляках.
Занимать административные посты в городах могли только украинцы, но за сбором казенных поступлений будут наблюдать царские люди.
Власть Хмельницкого – пожизненная, а после его смерти казаки изберут нового гетмана сами. Чигирин с округой будет даваться гетманам в кормление, а Богдан получит в личную вотчину еще и городок Гадяч.
Сношения украинского гетмана с другими странами будут ограничены. Обо всех контактах следует докладывать в Москву, а с польским королем и турецким султаном без царского указа никаких «ссылок» вообще быть не должно.
Получалось, что Украина внутри России имеет особый статус – не провинции, а протектората, который официально назывался «Запорожское войско с городами и землями».
Обе стороны несомненно рассматривали такое положение дел как временное. Хмельницкий надеялся с помощью русского оружия избавиться от польской угрозы – а там будет видно. Московское правительство тоже пока примеривалось к управлению новой территорией, еще не зная, как взяться за дело, но «ордынская» модель жестко централизованного государства никак не сочеталась с существованием автономий. Не для того Москва избавилась от удельных княжеств, чтобы учредить новое, да еще такое большое и населенное.
Переяславская рада. А. Кившенко
Помимо этой мины замедленного действия новозаключенный союз таил в себе и другие опасности.
Главной из них были противоречия внутри самого украинского общества. Интересы старшины и простонародья совпадали только в одном: в неприятии польского владычества. Однако казачья верхушка хотела всего лишь занять место польской шляхты, оставив крестьян в прежнем состоянии. Требование ограничить состав войска шестьюдесятью тысячами человек исходило не от Москвы, а от новой аристократии – полковников, есаулов, сотников.
Крестьяне, а еще в большей степени горожане жить в казацком государстве не хотели. Они предпочитали власть одних царских воевод, без промежуточного сословия угнетателей.
В течение последующих десятилетий этот социальный конфликт выльется в нескончаемую гражданскую войну, в ходе которой одни украинцы будут ориентироваться на Москву, другие – на Варшаву, третьи – на Константинополь.
Сам Богдан, кажется, считал решение Переяславской рады не более чем политическим маневром и временной мерой. Он охотно переложил на русских воевод основную тяжесть войны с Польшей и участвовал в боевых действиях без особенного рвения (об этом – в следующей главе), а сам при этом, в нарушение условия об ограничении внешних сношений, вел тайные переговоры и с крымцами, и с поляками, и со шведами, не забывая уверять царя в своей вечной преданности. Гетман много болел, часто пребывал в «меланхолии», но продолжал мечтать о собственной династии. Его старший сын погиб, но оставался еще один – Юрий. Старику хотелось, чтобы еще при его жизни юношу утвердили преемником.
В мае 1657 года, исполняя волю великого Богдана, круг послушно провозгласил шестнадцатилетнего Юрия гетманом, но власть оставалась у отца. Правда, пользоваться ею Хмельницкому-старшему оставалось недолго. 27 июля он умер от инсульта.
Со смертью лидера, признаваемого всеми слоями и сословиями, украинскому единству пришел конец. На смену освободительной войне шла война гражданская.
После Хмельницкого (1657–1672)
Украинские события следующих пятнадцати лет подробно пересказывать нет смысла. Они создают впечатление неконтролируемого хаоса, в котором молниеносно возникают и так же быстро исчезают вожди, герои, злодеи, авантюристы – совсем как во времена русской Смуты. Но в этом потоке случайностей просматриваются несколько явно неслучайных этапов, у каждого из которых были свои объективные причины.
Таких этапов три.
Первый, попытка возвращения в Польшу, стал обратной реакцией на присоединение к России. Часть казачьей элиты, считая свою главную задачу выполненной и боясь оказаться в чересчур сильной зависимости от властолюбивого московского самодержавия, решила повернуть обратно к Польше. Этим людям казалось выгоднее быть частью слабого, а не сильного государства.
Во главе движения встал ближайший соратник Богдана, в прошлом его личный секретарь, а затем генеральный писарь (канцлер) Запорожского войска Иван Выговский. В последние два года жизни великого гетмана, когда тот то болел, то пребывал в «меланхолии», Выговский стал фактическим правителем Украины.
Юрий Хмельницкий, хоть и провозглашенный гетманом, без отца удержать власть не мог. Выговского сначала поставили на трехлетний срок регентом, а через несколько месяцев сделали и полноправным гетманом, Юрий же отправился учиться в Киевскую духовную академию, что больше соответствовало его характеру и возрасту.
Выговский, происхождением шляхтич, хотел, чтобы Украина существовала по образцу Речи Посполитой, только управлялась православным украинским дворянством. Но концепция шляхетских прав и вольностей противоречила основополагающему принципу московской государственности. Между царскими воеводами и казачьей старшиной сразу же начались трения. С московской точки зрения, всякий служилый человек был государевым «холопом», а казаки считали себя «лыцарями». Иван Выговский, кажется, первый понял, что добром это не кончится, и повел тайные переговоры с королевскими представителями.
Читать бесплатно другие книги:
