Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век Акунин Борис
Лишь в июле следующего 1610 года, проделав в стенах несколько дыр, поляки отважились на следующий приступ – и снова неудачно. 11 августа была предпринята еще одна попытка – смоляне устояли.
Уже сдалась Москва и вся остальная страна, а Смоленск держался и держал под своими стенами короля с главным войском. Сигизмунд не мог уйти побежденным – вся слава досталась бы гетману Жолкевскому, а король выглядел бы неудачником.
Князь Мстиславский в Москве под польскую диктовку написал Шеину письменный приказ сложить оружие. Поскольку Мстиславский не являлся правителем и указ не был одобрен патриархом, воевода собрал совет, прочитал грамоту, спросил, как быть. Все сказали: не сдадимся.
Конечно, не все осажденные были так тверды. Чем дольше затягивалась осада, тем безнадежнее становилось положение. В какой-то момент заколебался и Шеин, но тут проявил твердость архиепископ Сергий. Он снял с себя облачение, положил свой посох и сказал, что умрет, но согласия на капитуляцию не даст. Это придало защитникам мужества, и борьба продолжилась.
В ноябре 1610 года поляки опять ходили на приступ. Им удалось сделать подкоп под одну из башен и взорвать ее, но смоляне отбили одну за другой три атаки и возвели новый вал.
Началась вторая осадная зима. В городе люди умирали не от голода, а от однообразного питания, вызвавшего массовую цингу. Подкрепления ниоткуда не было, ряды защитников постепенно таяли.
Всю весну поляки готовились с генеральному штурму, который состоялся ночью 3 июня 1611 года.
Мощной миной подорвали северо-восточную Крылошевскую башню, но пошли в наступление не только с этого направления, а со всех четырех сторон, используя свое численное преимущество.
Бой продолжался на городских улицах, и большинство смолян погибли, но раненого Шеина с горсткой последних защитников поляки взяли в плен.
Двадцатимесячная осада, одна из длиннейших и упорнейших в мировой истории, наконец завершилась.
Обозленный король повел себя с Шеиным нерыцарственно: пленного героя увезли в Польшу в цепях.
Можно было ожидать, что теперь Сигизмунд наконец отправится в покоренную Москву, но король поступил иначе. Он вернулся в Польшу, чтобы насладиться своим триумфом и продемонстрировать подданным захваченные трофеи.
Эта ошибка обошлась победителям дорого.
Последний очаг национального сопротивления был потушен, но настоящего контроля над русскими землями у поляков не было, поэтому почти сразу же начался новый пожар, в другом месте.
Василий Шуйский перед Сигизмундом. Ян Матейко
Первое ополчение
Гибель Лжедмитрия II не деморализовала антипольские силы в стране, а наоборот, воодушевила их. Теперь, когда не стало мутного, ни на что не годного проходимца, вечно окруженного всяким полуразбойным сбродом, движение обрело новый смысл: не династической борьбы, а национального освобождения. Без фигуры царя на первый план выступило именно это настроение, а роль духовного лидера перешла к православной церкви, значение которой не поднималось на подобную высоту со времен татаро-монгольского ига.
Русская церковь продемонстрировала свою истинную силу, оставшись без поддержки развалившегося государства, в полном одиночестве. Эта тенденция наметилась не в 1611 году, а несколько раньше – при защите Троицы и Смоленска, но когда пала последняя крепость, оказалось, что есть иная твердыня, и ее при помощи оружия взять невозможно. Главная причина, по которой Русь не смирилась с поражением, а сумела вернуть независимость и создать новое национальное государство, по-видимому, очень проста: связи, объединявшие население и области страны, были сильнее, чем то, что их разъединяло. Нагляднее, эмоциональнее всего это единство проявлялось в общей вере.
Если в польском лагере под Смоленском обстоятельства сделали «твердым адамантом» лукавого митрополита Филарета, то на следующем этапе Смуты, после смерти Лжедмитрия и пленения «великого посольства», при полном параличе национальной политической воли, ситуация возвела в герои личность еще менее пригодную для руководства сопротивлением – патриарха Гермогена.
Филарет по крайней мере был человеком умным, чего никак не скажешь о Гермогене. Им вечно кто-то манипулировал: то Василий Шуйский, то гетман Жолкевский. Соотечественники не любили патриарха за грубость и скверный характер, к тому же он был стар и немощен – ему уже перевалило за восемьдесят. И вот этот дряхлый, сварливый, «ко злу и благу небыстрораспрозрительный» старец, не страшась поляков, в полной власти которых он находился, вдруг начал рассылать по стране письма, в которых писал о поругании веры и призывал православных подниматься на ее защиту. В конце концов наместник Гонсевский подверг Гермогена полной изоляции, заточил в келью и заморил голодной смертью, но к тому времени пожар уже вовсю пылал, а после смерти патриарх стал для поляков опаснее, чем при жизни, ибо превратился в святого мученика и символ сопротивления.
Призывы Гермогена раньше всего подействовали на города, не оккупированные поляками и сильные «земством», под которым в ту эпоху прежде всего понимали дворянство и купечество, самые активные из русских сословий.
Первым еще в начале 1611 года восстал на Рязанщине неугомонный Прокофий Ляпунов, успевший сменить несколько лагерей и даже послуживший Владиславу, но только теперь развернувшийся в полную мощь своей кипучей натуры. Настало время, когда Ляпунов превратился в главную фигуру освободительного движения. Скоро к нему присоединились земские отряды из Нижнего Новгорода, Казани, Мурома, Владимира, Ярославля, Костромы, Суздаля и других областей.
Гермоген и поляки. П. Чистяков
В начале весны войско Ляпунова выросло настолько, что собралось в поход на Москву.
От Калуги на соединение с земцами двинулись казаки, бывшие «тушинцы», у которых было два предводителя: военный – атаман Заруцкий и «статусный» – князь Дмитрий Трубецкой, самый родовитый из сторонников маленького «царевича Ивана».
Эта объединенная сила получила в истории название Первого ополчения.
С самого начала две ее части, земская и казацкая, не доверяли друг другу и не смешивались, предпочитая держаться на отдалении. В войске Заруцкого – Трубецкого преобладали вчерашние мужики, влившиеся в казачество; с Ляпуновым шли дворяне, стрельцы, горожане. У двух ратей не было ничего общего кроме ненависти к чужеземцам и желания «постоять за веру» (впрочем, более распространенного среди ляпуновцев).
Александр Гонсевский. Неизв. художник XVII в.
Тем временем в Москве, народ которой представлял собой изрядную силу, тоже назревало восстание – отношения москвичей с поляками накалились до предела. Но взрыв произошел раньше, чем к городу подошла повстанческая армия.
Очень возможно, что Гонсевский, бывший неважным администратором, но хорошим воякой, нарочно спровоцировал обострение – или, во всяком случае, охотно на него пошел, чтобы укрепить оборону.
19 марта в столице начались беспорядки. Мелкая вначале потасовка между поляками и русскими переросла в мятеж, охвативший весь город. Гарнизон хорошо подготовился к подобному повороту событий. Москвичей, конечно, было гораздо больше, но они действовали разрозненно, а поляки и немецкие солдаты подчинялись единому командованию.
Гонсевский устроил настоящее побоище, перебив несколько тысяч горожан, а главное – предал огню все кварталы, находившиеся за пределами каменных стен Китай-города. Это позволило ему сузить кольцо обороны, поскольку для защиты всего огромного города войск не хватало. К тому же расчистилось пространство для обстрела.
Героем мартовских уличных боев стал доселе малоизвестный военачальник тридцатидвухлетний князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Тогда это имя прогремело впервые.
Он происходил из рода стародубских князей, к семнадцатому веку обедневшего и захудавшего. При старом режиме Пожарский имел скромный придворный чин стольника, владел небольшим поместьем, которое разорилось во время трехлетних неурожаев. При Шуйском князь участвовал в боях с тушинцами на мелких командных должностях, ничем выдающимся не отличился, но все же получил воеводство в маленьком Зарайске.
Ни в каких мятежах Пожарский прежде не участвовал. Он хранил верность царю Василию, потом так же послушно привел население городка к присяге царю Владиславу. Мы не знаем, что подвигло этого исправного служаку присоединиться к восстанию, но в феврале 1611 года зарайский воевода оказал ляпуновцам важную услугу: разбил отряд правительственных войск, посланный Гонсевским подавить бунт в зародыше. Однако после этого мы не видим князя в рядах земского воинства. Как и почему он оказался в марте в Москве, неизвестно.
Пожарский руководил боями на Сретенке и Трубе, где восставшие горожане дрались упорнее всего и добились наибольшего успеха. Подавив сопротивление в других районах города, поляки в конце концов перебили и почти всех людей Пожарского, который был тяжело ранен и еле живым вывезен в Троице-Сергиевский монастырь.
Москва пылала три дня и выгорела дотла. Оставшись без крова, значительная часть населения разбрелась кто куда, и теперь восстания в тылу можно было не опасаться. Наместник установил нечто вроде «военного положения» и под этим предлогом навел страх на русскую знать, остававшуюся в столице. Именно тогда был посажен под арест патриарх Гермоген, а одного из членов Семибоярщины, князя Андрея Голицына, даже предали смерти.
Поляки прочно укрепились в Китай-городе и в некоторых ключевых башнях Белого города (внешнего кольца городской стены). Выбить их оттуда было бы непросто.
Но предводители ополчения и не собирались штурмовать укрепления. У них было не так уж много людей (один из современников говорит о шести тысячах, и эта цифра выглядит правдоподобно).
К тому же не было единого руководства. Каждая из двух частей армии подчинялась своему командующему, а те не очень ладили между собой.
С апреля 1611 года началась странная, вялотекущая осада. Дрались нечасто, в основном у белогородской стены, за которую поляки особенно не держались.
Положение осложнялось тем, что в начале июня у Москвы появилась еще одна сила: подошел Ян Сапега со своей пятитысячной ратью, встал на Поклонной горе и по своему обыкновению начал торговаться – обещал поддержать того, кто больше заплатит. Земцы и рады были бы перекупить командира вольного воинства, но они могли только обещать расплату в будущем, а в распоряжении Гонсевского имелась царская сокровищница. Это и решило дело.
Сапега стал действовать заодно с гарнизоном, что сильно ухудшило положение ополченцев. Они больше не могли блокировать Москву, но у поляков все равно не хватало продовольствия, и Гонсевский отправил Сапегу в поход за припасами. Последний с удовольствием повиновался – грабить было интереснее, чем сражаться.
Воспользовавшись этим, а также тем, что подошли серьезные подкрепления, осаждающие предприняли 5 июля попытку взять город. Ляпуновцы штурмовали Китай-город – и были отбиты. Заруцкий выбрал более легкую цель – загородный Новодевичий монастырь и благополучно захватил его.
Это стало последним успехом Первого ополчения. Вскоре разразился кризис.
Причина была в споре из-за первенства. Восставшие попытались создать альтернативу скомпрометированной Боярской думе, для чего образовали «Совет всей земли», некий временный орган, который по идее должен был представлять все русские области, а на деле состоял из выборных от разных отрядов ополчения. Возглавили совет Ляпунов, Заруцкий и Трубецкой, причем лидирующее положение среди «троеначальников» занимал первый. Под его влиянием «Совет всей земли» принял ряд постановлений, выгодных дворянству: о возвращении беглых крестьян прежним владельцам, о запрете пришлым людям занимать начальные должности в городах и уездах. Оба указа очень не понравились казачеству. Первый – потому что многие казаки сами были беглыми; второй – потому что закрывал им путь к выслуге.
Еще одним камнем преткновения стал вопрос о престолонаследии. Тогдашние люди не могли себе представить государство без государя, но здесь столкнулись разные интересы. Все были против Владислава и тем более Сигизмунда, однако казаки стояли за «русского царя», имея в виду сына Марины Мнишек, земцы же «Воренка» категорически не хотели и предлагали в цари шведского королевича, надеясь одолеть поляков с помощью шведского оружия.
22 июля 1611 года в казачьем стане поднялся шум. По рукам ходило перехваченное письмо, в котором Ляпунов приказывал рязанским властям истреблять всех казаков, если те будут разбойничать.
Явился Прокофий, стал уверять, что письмо фальшивое. Один из атаманов, не слушая, зарубил главу ополчения саблей.
С этого момента напряженные отношения между двумя частями войска перешли в открытую вражду. «Троеначалие» превратилось в «двоеначалие», поскольку у земцев не было другого вождя, способного занять опустевшее место, но ляпуновские дворяне не желали подчиняться Заруцкому с Трубецким и начали разъезжаться по домам.
К августу в армии остались главным образом казаки, а тут еще вернулся Ян Сапега. Поляки напали с двух сторон, прорвали блокаду и заставили ополченцев отступить. Сапега провез в город обоз с продовольствием. (Это, правда, стало последним свершением знаменитого военачальника – через несколько дней он заболел и умер.)
Еще одним ударом для русских стал рейд литовского гетмана Яна Ходкевича, который в конце сентября привел в Москву подкрепление и встал на зимние квартиры к северу от города, угрожая осадному лагерю.
Войско Заруцкого, лишившись земского элемента, по своим повадкам мало чем отличалось от польских захватчиков – так же грабило и бесчинствовало. К концу года от национально-патриотического движения осталась одна оболочка. Правительства из «Совета всей земли» не получилось, а остатки ополчения для оккупантов угрозы больше не представляли. Следовало ожидать, что весной, дождавшись подкреплений, поляки разобьют казачьи таборы и отгонят их от Москвы.
Шведская оккупация и новый Лжедмитрий
Первое ополчение не только потерпело поражение в борьбе с поляками, но и создало для несчастной страны еще одну проблему: инициировало новую оккупацию.
За месяц до гибели Прокофий Ляпунов убедил-таки «Совет всей земли» отправить послов с приглашением к шведскому королевичу занять русский престол и с просьбой о военной помощи.
Я не упоминал Якоба Понтуссона Делагарди со времени Клушинской битвы, где от него ушли все наемные отряды, но это не означает, что генерал два года бездействовал.
С уцелевшим контингентом шведских воинов Делагарди отступил к северу, в Новгородчину и дождался подкреплений от своего короля.
Возвращаться домой шведы не собирались, потому что, по условиям договора с царем Василием, в уплату за военную подмогу им была обещана крепость Корела. Однако ее гарнизон отказался выполнять волю свергнутого Шуйского.
Делагарди осадил непокорный город, увяз под ним на целых полгода, но в конце концов принудил защитников к сдаче.
К этому времени, весной 1611 года, московское царство уже принадлежало Сигизмунду, заклятому врагу Карла IX, и шведский король рассматривал Русь как вражескую территорию. Значит, можно было не останавливаться на Корельском уезде, а занять пограничные земли, которые в наступившем хаосе никто не оборонял.
Шведские отряды двинулись в разных направлениях: на Кольский полуостров, к Белому морю, а Делагарди пошел прямо на Новгород.
Там, на подступах к древнему городу, с генералом и встретились посланники Первого ополчения.
Якоб Понтуссон Делагарди. Неизв. художник
Предложение, которое они привезли, оказалось для шведов очень кстати. Стороны быстро договорились. К соглашению присоединились и новгородцы, которым воевать со шведами было страшно, да и непонятно зачем. Чем шведский король хуже польского? А иной альтернативы, казалось, и нет.
Распад большого государства всегда дает толчок сепаратистским настроениям. Видя кризис центра, окраины начинают думать, что им будет проще решить свои трудности самостоятельно. К тому же в Новгороде жила память о былой автономии и прежних вольностях.
В договоре, заключенном 17 июля 1611 года, пока еще не говорилось об отделении Новгородского края от России, там всего лишь шла речь о поддержке шведского кандидата на трон и признании власти генерала Делагарди, но вскоре новгородцы пошли и дальше. Это произошло, когда избавившиеся от Ляпунова «двоеначальники» Заруцкий с Трубецким отказались признавать подписанный документ – они ведь изначально были за «Воренка», а не за шведского королевича.
Тогда Новгородчина – а это был весь северо-запад страны – уже без оговорок отдалась Карлу, пустила шведские гарнизоны в свои крепости и фактически отделилась от России.
Еще более драматические события происходили по соседству, на Псковщине, которая вообще отказывалась признавать чью-либо власть. Псковичи в свое время прогнали воевод царя Василия, не подчинились Семибоярщине, не присягнули Владиславу. На область нападали то поляки гетмана Ходкевича, то «лисовчики» (так называли мародеров полковника Лисовского, который существовал сам по себе и жил грабежами). Управлялся Псков советом горожан во главе с дьяком Иваном Луговским, «добрым мужем в разуме и сединах».
И вот, в июле 1611 года, как раз во время переговоров Делагарди с новгородцами и ляпуновцами, к Пскову явился в очередной раз чудесно воскресший царь Дмитрий. Этот проходимец вошел в историю под именем Лжедмитрия III.
Про личность очередного самозванца известно еще меньше, чем про двух предыдущих. Говорили, что это беглый московский дьякон Матюшка (опять как Лжедмитрий Второй), а кто-то называл его Сидоркой.
Матюшка-Сидорка сначала явился народу в Новгороде. Он врал, нисколько не заботясь о правдоподобии. Говорил, что бессмертен: был зарезан в Угличе – ожил, был сожжен в Москве – воскрес, был обезглавлен под Калугой – и тоже ничего.
Новгородцы в сказки не поверили, и мошенник перебрался в Иван-город, где заправляли беглые «тушинцы». Среди них, по-видимому, не нашлось тех, кто видел Лжедмитрия II вблизи (тот ведь прятался от народа). Или же те, кто распознал обман, предпочли молчать. Воскрешение «своего царя» было для осиротевших «тушинцев» спасением. Все ужасно обрадовались, три дня звонили в колокола и палили из пушек.
«Царь Дмитрий» обошел стороной недоверчивый Новгород, около которого к тому же появились шведы, и направился к «ничейному» Пскову. Псковитяне стали думать – открывать ворота такому государю или нет. Продержали его за стенами полтора месяца, а потом новый Лжедмитрий, которому надо было чем-то кормить свою шайку, захватил стадо коров, принадлежавших горожанам. Это решило сомнения псковичей – самозванцу велели убираться.
Но тут нагрянула новая беда – к городу подошли шведы. Они боялись, что у них под боком обоснуется какой-то очередной Дмитрий, да и росли территориальные аппетиты: почему было не присоединить к Новгороду и Псков?
Чужого государя псковичи уж совсем не желали. Отбиваться от врагов они уже научились, крепостные стены были крепки, и шведское войско с уроном ретировалось.
Было ясно, что это отступление временное и что шведы вернутся с бльшими силами.
Теперь псковитяне уже сами захотели прикрыться законным государем и стали звать к себе ивангородского Дмитрия.
Тот не заставил себя упрашивать.
В декабре 1611 года Лжедмитрий утвердился в Пскове и сразу же отправил к Первому ополчению своего представителя с объявлением, что он жив, здоров и требует повиновения.
В подмосковном лагере к этому времени остались одни казаки, стоявшие за царя Дмитрия, поэтому их волновало только одно: настоящий это Дмитрий или нет.
Собрали круг, постановили отправить в Псков проверяльщиков.
Проверяльщики (Казарин Бегичев да Нехорошка Лопухин) приехали, увидели, что Дмитрий не настоящий, но сообразили, что лучше помалкивать, иначе живыми они отсюда не выберутся. Царь правильный, сказали они псковичам, а своим товарищам отправили соответствующее письмо.
В марте 1612 года под Москвой снова собрался круг. Прочли отчет Казарина и Нехорошки, возликовали. Заруцкий с Трубецким, делать нечего, объявили, что признают псковского царя.
К Лжедмитрию поехало еще одно посольство – и повторилась та же история. Отлично видя, что перед ними обманщик, казаки не решились его разоблачить.
Многие города и области, не желавшие признавать ни польскую, ни шведскую власть, охотно приняли сторону нового самозванца.
Ситуация начинала превращаться в какой-то зловещий балаган.
Третий Лжедмитрий заявил, что скоро явится сам за любимой женой и родным сыном, но, конечно, не стал этого делать – ему было довольно царствовать над Псковом. В конце концов Матюшка-Сидорка надоел горожанам своими безобразиями, утратил всякую поддержку и был скинут, но его бесшабашная авантюра внесла еще худший разброд в антипольский лагерь, и без того разобщенный и деморализованный.
К началу 1612 года российская ситуация выглядела следующим образом.
В сожженной Москве сидели поляки, установившие военную диктатуру. Это была власть вражеская, оккупантская.
Не лучше была и альтернатива – подмосковные казачьи таборы Заруцкого. Это была власть разбойничья.
Весь северо-запад оказался во власти шведов.
Там же, где не было никакой власти, хозяйничали большие, средние и малые банды всевозможных атаманов.
Национальное освободительное движение распалось. Все сильные вожди сгинули, Боярская дума утратила всякое значение, глава русской церкви умирал в темнице.
Ключевский пишет: «Государство, потеряв свой центр, стало распадаться на составные части; чуть не каждый город действовал особняком, только пересылаясь с другими городами».
Собственно, распадаться было уже нечему. Кризис достиг дна.
Возрождение
В первой части мы рассматривали стадии гибели государства; в этой посмотрим, как зарождается и формируется новое государство. Однако прежде всего возникает вопрос, почему вроде бы сгинувшая Россия вообще воскресла?
Нежизнеспособной оказалась конкретная государственная модель, но не само государство. Восстановившись, оно доказало, что являлось не исторической случайностью, как «первая» Русь, всего лишь оседлавшая торговый путь «из варяг в греки», а эволюционной закономерностью. Поэтому страна не раскололась на куски, как в XII веке, но после короткого перерыва вновь появилась как единое целое, почти на той же территории.
Конечно, мы будем говорить и о том, чем новая государственная конструкция отличалась от предшествующей. Но сначала все-таки о причинах: почему Русь не стала польским или шведским протекторатом либо не была поделена между странами-победителями?
Причиы эти делятся на внутренние и внешние.
Смысл хаотичного, разрозненного и в конце концов провалившегося движения, которое историки окрестили «Первым ополчением», несомненно заключался в том, что оно продемонстрировало повсеместное желание русских людей жить в собственном государстве. Рассыпавшаяся на мелкие части страна сама захотела собраться из осколков. Это, пожалуй, самое главное. Россия не смирилась с поражением, а сумела вернуть независимость и создать новое национальное государство по очень простой причине, которую я уже называл: к семнадцатому веку связи, объединявшие население и области страны, были сильнее, чем то, что их разъединяло, и нагляднее, эмоциональнее всего это единство проявлялось в общей вере.
Военное поражение и крах всей административной стуктуры выявили, что кроме Руси-государства есть еще иная Русь, победить и завоевать которую невозможно, поскольку она существует не в материальном, а в духовном, волевом измерении. Пишут, что в годы Смуты во всех слоях общества произошел необычайный подъем религиозности, и это психологически очень понятно. Жизнь людей стала так ужасна, что кроме как на Бога полагаться было не на кого. Несколькими веками ранее то же самое произошло после монгольского завоевания, которое сделало рудиментарно языческую страну по-настоящему христианской. Но тогда русская церковь все же раскололась на две части, и возникли два отдельных государства – Московское и Литовское. Теперь же российская церковь осталась единой и помогла стране сохранить единство. Смута обнаружила слабость «примитивного» самодержавия и в то же время подтвердила крепость союза русских земель. В результате этого испытания Россия просто сбросила устаревшее, стесняющее движения платье одной государственности, заменив его на другое.
Достигнув самого дна после первого, неудачного освободительного порыва, страна не успокоилась и не смирилась, а почти сразу же предприняла вторую попытку освобождения, оказавшуюся успешной. И тут уже сказались внешние факторы, облегчившие эту задачу.
Польская оккупация оказалась непрочной и сравнительно непродолжительной вследствие ошибок, сделанных недальновидным и упрямым Сигизмундом. В молодости из-за тех же своих недостатков он лишился шведского престола, но ничему не научился.
Если бы король лучше понимал дух и настроение страны, которую завоевал, если бы не возжелал, в нарушение договора с Семибоярщиной, сам сделаться царем, если бы позволил сыну принять православие, на московском престоле в конце концов утвердилась бы польская династия. Это не отменило бы потребности русского народа в национальном государстве, так что через некоторое время цари рода Ваза неизбежно обрусели бы, но так же неизбежно полонизировалась бы и русская элита. Россия исторически стала бы иной страной.
Но польский король не обладал прагматизмом Генриха Наваррского, считавшего, что Париж стоит обедни. Сигизмунд был истовый католик, относившийся к другим конфессиям враждебно и с презрением. Когда-то это стоило ему шведской короны (большинство шведов исповедовали протестантизм), теперь – московской. Король был упорен, но не умен. Он не понимал, что для завоевания такой страны, как Россия, одной военной победы недостаточно. Русский монарх должен стать русским – по вере и по обычаям, иначе страна его отторгнет.
Так Речь Посполитая упустила исторический шанс объединить под своей властью славянские народы и стать великой державой.
Помимо главной стратегической ошибки Сигизмунд совершил немало и других, тактических.
Мы видели, сколько времени и сил он потерял на осаду Смоленска. В конце концов взяв крепость, король не пошел на Москву, а вернулся домой за лаврами. Его торжественно встретили в Вильне, Варшаве и Кракове, но денег на новое большое войско не дали, а прежнее разошлось по домам. Небольшой корпус, занявший Москву, оказался в изоляции, фактически брошенный на произвол судьбы.
Не меньшую опасность для целостности России представляла тогда и Швеция. План воцарения шведского королевича вряд ли мог состояться, поскольку у русских со скандинавами культурных различий было гораздо больше, чем с поляками, но весьма вероятной выглядела перспектива отторжения Швецией у ослабевшего соседа огромного куска страны. Если территориальные потери Москвы на северо-западе в результате окажутся незначительными, то опять-таки благодаря удачным внешним обстоятельствам: обострению шведско-польской войны. Новому шведскому королю Густаву-Адольфу станет не до русских завоеваний.
Таковы объективные и субъективные причины воскрешения российского государства. Теперь давайте посмотрим, как разворачивались эти драматические события.
Выход из Смуты
Второе ополчение
Как обычно случается в истории, великое началось с малого, огромное пламя разгорелось из одной искры. В предыдущих томах я не раз писал, что роль личности в истории проявляется именно в подобных ситуациях. Когда общество готово подняться, всегда находится кто-то, способный дать первый толчок массовому движению, стать его душой и волей.
Удивительно, что инициатором государственного возрождения стал не боярин, не воевода, не дворянин, а человек из низов, представитель совершенно невоинственной, приземленной профессии.
По стране ходили патриотические воззвания, написанные иерархами православной церкви – пленным патриархом Гермогеном, пламенным публицистом из Троицы Авраамием Палицыным. В грамотах говорилось о защите русской веры и о польских притеснениях. Провинциальные жители читали эти горестные письма, негодовали, проклинали захватчиков – и потом, как водится, расходились по домам.
Но в богатом торговом Нижнем Новгороде осенью 1611 года вдруг перешли от слов к делу. Незадолго перед тем одним из городских старост выбрали уважаемого человека Кузьму Минина, а тот оказался не только красноречивым оратором, но и прекрасным организатором, то есть человеком и слова, и действия.
Поскольку Кузьма был плебеем, о нем мало что известно. Мы даже не знаем его возраста. Не было у него и фамилии, которая простолюдинам не полагалась. «Минин» – это отчество, по отцу, которого предположительно звали Мина Анкудинов (то есть сын Анкудина).
Жил он «убогою куплею», то есть низменной торговлей. Был «говядарем» – то ли скототорговцем, то ли просто мясником. Судя по избранию на должность старосты и весу, которым обладали его слова, это был человек, хорошо известный нижегородцам и пользовавшийся у них доверием. Вот и всё, что можно вычислить об одном из самых выдающихся деятелей отечественной истории.
Минин стал говорить, что пора от слов перейти к делу, «учинить промысел» против поляков, и, будучи человеком практическим, начал со сбора денег на новое ополчение. Он сам подал пример самоотверженности, пожертвовав в общий фонд треть своего состояния – 100 рублей. Его примеру последовали некоторые другие торговцы, а когда почин был подхвачен и Кузьма стал фактическим главой городской общины, он перешел и к более крутым мерам. На одном энтузиазме средств, потребных для снаряжения рати, не соберешь, и Минин обложил горожан принудительным налогом: взял с каждого пятину, то есть 20 % имущества. К этому времени Кузьма стал так популярен, что перечить ему никто уже не смел. Сбор средств распространился с города на весь уезд, и вскоре набралась значительная сумма, с которой уже можно было приступать к военным приготовлениям.
Нижегородский почин выглядит настоящим чудом. Неудивительно, что нашелся один волевой человек, но поразительно, что ему удалось воспламенить своей вроде бы фантастической идеей целый город и что движение стартовало снизу, из народа. Очевидно, в простых людях накопилось столько усталости от хаоса и всеобщего развала, что даже торговцы, сословие совсем не альтруистическое, оказались способны на значительные жертвы.
Минин и нижегородцы. М. Нестеров
Без денег приступать к великому «промыслу» было нельзя, но одних денег тоже было недостаточно. Требовались привычные к оружию люди, а еще войско нуждалось в полководце. Им не мог стать «говядарь» – к нему под начало не пошли бы дворяне, люди военного сословия. Нужен был человек знатный, с именем.
Стали искать поблизости и скоро вспомнили, что в своем родовом имении, селе Мугрееве, оправляется от ран князь Дмитрий Пожарский, прославившийся в недавних московских боях. Он был фигурой не очень солидной, всего лишь стольником бывшего царя, но никого более значительного вокруг Нижнего Новгорода не нашлось. Пожарский, правда, в свое время, будучи зарайским воеводой, присягал царю Владиславу, но кто тогда был без греха? По крайней мере, князь никогда не служил Тушинскому Вору.
Дмитрий Михайлович согласился с условием, что будет ведать только воинскими делами, а снабжение и обеспечение возьмет на себя Минин. Вдвоем они справлялись с многотрудными заботами не так блестяще, как это потом изображали отечественные историки. Военный вождь был медлителен, ему часто не хватало инициативности; гражданский вождь так и не сумел создать работоспособную администрацию. Кажется, современники оценивали заслуги Минина и Пожарского довольно скромно – этим, видимо, и объясняется то, что после победы оба не заняли видных постов в новом государстве. На героический пьедестал князя и старосту вознесли только в девятнадцатом веке, когда союз аристократа и простолюдина стал хорошо вписываться в официальную доктрину «самодержавие-православие-народность», хотя монархизм князя Пожарского, как мы увидим, был не вполне патриотичен.
Вожди Второго ополчения не были великими стратегами, не выдвигали никакой программы кроме защиты веры, изгнания поляков и выборов нового царя – «кого Бог даст». И все же они создали центр, к которому стали стекаться силы сопротивления. Главным двигателем национального возрождения были посадские люди и дворянство, которых не устраивала ни «басурманская» власть поляков, ни бандитская власть так называемых казаков; главным побуждением к борьбе было всеобщее желание избавиться от хаоса и восстановить порядок. Можно сказать, это было восстание тогдашнего «среднего класса».
С приходом Пожарского в стане патриотов появились первые по-настоящему боеспособные отряды: оставшиеся без службы стрельцы и лишившиеся земель дворяне. В ответ на разосланные по городам и уездам послания начали прибывать добровольцы.
Сила собиралась небыстро. Возник некий аморфный Совет из представителей разных областей, но до настоящего правительства пока было далеко.
Как всегда в гражданской войне, труднее всего оказалось добиться единства в собственном лагере. И первым врагом нижегородской народной рати оказались не поляки, а русские – та часть Первого ополчения, которой управлял атаман Заруцкий. Этот честолюбец сразу усмотрел в новом движении угрозу для своего «царя», младенца Ивана, и решил уничтожить ее в зародыше.
Отряды Заруцкого пошли на Ярославль, чтобы отрезать нижегородцев от северных областей, мало затронутых Смутой и потому обильных ресурсами.
В марте 1612 года (то есть с мининского почина прошло уже целых полгода) «земцы», как назывались части Пожарского, напали на «казаков» Заруцкого и заставили их отступить. Война началась, но пока в ней лилась только русская кровь.
Поняв стратегическую важность Ярославля, Второе ополчение перенесло туда свою штаб-квартиру, после чего в течение еще нескольких месяцев события никак не развивались.
Ярославская власть снова собирала деньги – теперь уже без возвышенных призывов, а принудительно, в качестве военного налога. Минин обложил специальным побором монастыри, занял у богатых промышленников Строгановых четыре тысячи рублей, но роль главного мобилизатора исполнял временный Поместный приказ, раздававший земли всем дворянам, готовым вступить в армию. С той же целью – привлечь в свои ряды как можно больше дворян – номинальное командование было передано «настоящему вельможе», князю Дмитрию Черкасскому, хотя фактическим предводителем войска оставался Пожарский.
Кончилась весенняя распутица, высохли дороги, можно было наступать на Москву, но ополчение не трогалось с места. То от скученности разразилась эпидемия, то начали разъезжаться по домам подрастратившие энтузиазм дворяне.
Движению катастрофически не хватало государя – люди того времени умели сплачиваться только вокруг монарха. И ярославское временное правительство (можно назвать его и так) было озабочено этой проблемой, кажется, больше, чем походом против поляков.
Действия вождей Второго ополчения не очень укладываются в традиционную легенду о сугубой патриотичности этого движения. После долгих споров руководители земства пришли к выводу, что пригласить на престол следует какого-нибудь иностранца, но только не поляка. Князь Пожарский затеял переговоры с австрийцами о приглашении на царство одного из братьев императора Рудольфа – Максимилиана или Леопольда. (Согласие последнего в конце концов было получено, но слишком поздно – к тому времени на Руси выборы царя уже состоялись.) Однако реалистичней выглядела другая кандидатура, с которой все согласились – шведского принца Карла-Филиппа. Расчет был тот же, как в свое время у Василия Шуйского, – что шведское оружие поможет русским справиться с Польшей. Снарядили посольство к королю Густаву-Адольфу.
Из этих дипломатических усилий, о которых впоследствии официозная история предпочитала не вспоминать, ясно, что мотив возрождения именно русской монархии для участников Второго ополчения был не столь уж существенным. Более того, выдвижение любого отечественного кандидата казалось опасным, поскольку неминуемо привело бы к столкновению противоборствующих партий. В такой ситуации царь-иностранец представлялся фигурой компромиссной, а важнее всего было избежать раскола. Объединяло разномастные силы ополчения только одно: ненависть к польским захватчикам. Ради победы над ними можно было посадить на трон хоть шведа, хоть австрийца.
Освободительный поход
Рать двинулась в путь только на исходе лета 1612 года, и не по заранее намеченному плану, а в силу необходимости. Пришла весть, что король Сигизмунд наконец сумел собрать подкрепления для помощи кремлевскому гарнизону, все еще блокированному остатками Первого ополчения. Подкрепления были невелики, но и в лагере осаждающих оставались только три-четыре тысячи казаков. При этом вожди Первого ополчения постоянно ссорились, а их недисциплинированное воинство погрязло в пьянстве и грабеже, польский же контингент под командованием гетмана Ходкевича обладал отличной боеспособностью.
Пожарский и Минин окончательно решили идти к столице, когда ненавистный Зарецкий, забрав «вориху» и «воренка», ушел со своими приверженцами из подмосковного лагеря. Поладить с князем Трубецким, который остался единственным командиром поредевшего «первоополченского» войска, было легче.
Вот так, без серьезной подготовки, почти спонтанно, начался исторический поход, приведший к освобождению Москвы.
Сколько людей было у Пожарского, мы не знаем. Должно быть, как во всякой нерегулярной армии, состав постоянно менялся: одни прибывали, другие разбредались. Вряд ли войско получилось сильным – в разоренной, голодной стране снабжать большую рать было нечем. Надо сказать, что на исходе Смуты сражения и походы вообще заметно оскудели численностью. На десятки тысяч, как в 1604–1610 годах, счет уже не шел. Истощились все – и русские, и поляки, и шведы.
Пожарский и Минин. М. Скотти
Но заметно сократился и оккупационный корпус, засевший в Москве.
Когда Сигизмунд после падения Смоленска не пошел на восток, а вернулся на запад, гарнизон полковника Гонсевского попал в очень трудное положение. Он едва контролировал враждебную столицу, бльшую часть которой пришлось спалить. Под городом стояли таборы казаков, уже не пытавшихся устроить штурм, но мешавших подвозить продовольствие. Тяготы возрастали, подмога не приходила, не поступало и жалованье.
Осенью минувшего года недовольные отправили королю предупреждение: если помощи и денег не будет, 6 января они уйдут. Сигизмунд ничего сделать не смог, и значительная часть войска действительно покинула Москву. Еще один крупный отряд вернулся в Польшу с началом лета.
Комендант Гонсевский хорошо понимал, что перспективы у гарнизона мрачные. Когда в город прибыл передовой отряд Ходкевича под командованием полковника Миколая Струся, Гонсевский охотно уступил ему свой пост и тоже уехал. С ним отбыло еще какое-то количество поляков.
Вся надежда нового коменданта была на Ходкевича, медленно приближавшегося с обозами к столице.
Второе ополчение, собиравшееся в поход почти целый год, на сей раз все же проявило некоторую расторопность и опередило гетмана. Первые земские отряды начали прибывать к Москве с 3 августа, а к 20 августа подтянулись и основные силы. Ходкевич появился день спустя.
Несмотря на значительное численное преимущество русских сил, у поляков были неплохие шансы на победу. Даже разделение на две половины – московскую и гетманскую – имело свои выгоды, поскольку позволяло атаковать противника и с фронта, и с тыла.
Разделена надвое была и освободительная армия, но между ее частями отсутствовало согласие. «Земцы» настолько не доверяли «казакам», что встали от них особым лагерем, на значительном расстоянии. Стан Трубецкого находился у Крымского брода, близ южной окраины Москвы, Пожарский же занял позиции к западу, возле Новодевичьего монастыря.
Этим и воспользовался Ходкевич.
22 августа он ударил по рати Пожарского, а Струсь предпринял вылазку из-за городских стен.
Земцы несли тяжелые потери и еле держались, а Трубецкой бездействовал всего в трех километрах от места сражения. Предводителю «казаков» было на руку, что Второе ополчение несет потери. Бой несомненно закончился бы разгромом русских, если бы большой конный отряд из второго лагеря в конце концов все же не пришел бы на выручку Пожарскому – кажется, это произошло самопроизвольно, без приказа. У простых воинов ума и патриотизма оказалось больше, чем у командиров.
Этот фланговый удар решил дело. Ходкевичу пришлось отступить назад, к Смоленской дороге. Разбить русское войско в сражении не удалось.
Гетман Ходкевич. Портрет XVII в.
Но можно было попытаться спасти гарнизон.
Ночью Ходкевич попробовал провести в город обоз с припасами – четыре сотни возов. Поляки предприняли обходной маневр через Замоскворечье и достигли Ордынки, откуда до Кремля оставалось не более километра, но здесь уже проявили упорство казаки Трубецкого. Они перегородили врагу путь и сумели продержаться до прибытия подкреплений.
25 августа 1612 года, не сумев выполнить ни большой задачи (разбить русских), ни малой (доставить продовольствие гарнизону), гетман Ходкевич увел поредевшее войско на запад.
Теперь московские поляки были обречены – помощи ждать было неоткуда.
Но сдаваться они не собирались. Стены были крепки, пушек много, и оставалась надежда, что русские опять, как это не раз случалось, передерутся между собой.
Отношения между «земцами» и «казаками» действительно никак не налаживались. После тяжелых потерь, понесенных ярославской ратью, силы двух лагерей почти уравнялись. Опыт недавних боев только увеличил количество взаимных претензий. Участники Второго ополчения, среди которых преобладали «чинные люди», считали Первое ополчение разбойниками и голытьбой; для беглых холопов и крестьян, составлявших основную массу казачества, дворяне Пожарского тоже были врагами.
К социальной конфронтации прибавлялась личная.
Князь Дмитрий Трубецкой, хоть и предводительствовал «чернью», являлся отпрыском знатной фамилии, боярином. Он не держал Пожарского и тем более простолюдина Минина за ровню, требовал от них почтительности. Долго препирались из-за не слишком важного вопроса, кто к кому будет ездить на военный совет. Трубецкой решительно отказывался ронять свою честь, явившись к захудалому Пожарскому; князь Дмитрий Михайлович ехать к казакам тоже не желал, очевидно, памятуя о печальной участи Прокофия Ляпунова.
Поэтому воевали поврозь, и не слишком успешно.
Трубецкой решил, что возьмет Кремль сам – это сделает его хозяином положения. В начале сентября казаки три дня штурмовали неприступные стены, потеряли много людей и ничего не добились.
Только после этой неудачи переговоры о совместном командовании стронулись с места. Головоломную проблему «где собираться» решили компромиссом: совещания будут происходить на нейтральной территории.
Дальше пошло легче.
Снова, как в 1611 году, составился триумвират. На первом месте стали писать Трубецкого, на втором Пожарского, а на третьем «выборного человека» Кузьму Минина. Объявили всем городам о достигнутом «единачестве» и о своем стремлении «Российскому государству во всем добра хотеть безо всякие хитрости».
Теперь, с объединением командования, боевые дела поправились.
22 октября взяли приступом Китай-город – мощную внешнюю стену столичного центра. Кремлевские укрепления были еще крепче, но к этому времени стало ясно, что гарнизон вот-вот капитулирует.
Поляки и так продержались дольше возможного. Они храбро дрались, не раз отбивали потерянные участки обороны, от первого предложения сдаться презрительно отказались. Но отсидеться в неприступном Кремле стало невозможно, когда закончились последние остатки продовольствия. Голод и болезни косили гарнизон. Из трех тысяч воинов вымерла половина.
Сохранились свидетельства выживших, по которым можно составить представление об ужасной цене этого упрямства. Полковник Будило, один из польских командиров, пишет: «Ни в каких летописях, ни в каких историях нет известий, чтобы кто-либо, сидящий в осаде, терпел такой голод, чтобы был где-либо такой голод, потому что когда настал этот голод и когда не стало трав, корней, мышей, собак, кошек, падали, то осажденные съели пленных, съели умершие тела, вырывая их из земли; пехота сама себя съела и ела других, ловя людей. Пехотный поручик Трусковский съел двоих своих сыновей; один гайдук тоже съел своего сына, другой съел свою мать… Об умершем родственнике или товарище, если кто другой съедал такового, судились, как о наследстве и доказывали, что его съесть следовало ближайшему родственнику, а не кому другому».
Чтобы избавиться от лишних едоков, поляки выставили за ворота всех своих русских сторонников. Это спасло жизнь многим боярским семействам, в том числе и будущему царю Михаилу Романову. Князь Мстиславский и прочие уцелевшие члены былой Семибоярщины немедленно отреклись от царя Владислава – за это их признали не изменниками, а «польскими пленниками», то есть фактически реабилитировали.
Поляки сдаются. Э. Лисснер
В конце концов полковник Струсь капитулировал, оговорив одно-единственное условие: что полякам сохранят жизнь. Условие это было выполнено лишь наполовину. Земцы своих пленных не тронули, но казаки тех, кто к ним попал всех перебили.
27 октября 1612 года Москва снова стала русской.
Избрание царя
Но мало было захватить Москву – вернее то, что от нее осталось. Победа над польским гарнизоном не означала победы над внешним врагом и тем более не означала восстановления нормальной жизни. Нужно было замирять страну, создавать новое государство. Это слово для россиян семнадцатого столетия могло быть только производным от слова «государь». Нет государя – нет и государства. Митрополит Кирилл Ростовский выразил это всеобщее суждение следующим образом: «А царской престол вдовеет. А без государя нам всем ни на малое время быти не мощно…. А без государя Московское государство ничем не строится и воровскими заводы на многие части разделяется, и воровство многое множится. А без государя никоторыми делы строить и промышлять, и людьми божиими всеми православными християны печися некому».
Победителям предстояло решить, кому отдать трон – то есть, говоря современным языком, провести выборы главы государства. Прецеденты в недавней истории имелись: в 1598 году на царство выбрали Бориса Годунова, в 1606 году – Василия Шуйского. Первое событие было обставлено гораздо торжественнее, чем второе. Годунова выбирал Земский собор, представители всех областей, церемонно и неспешно. Василия же провозгласили государем кулуарно и наскоро, превратив важнейший государственный акт в профанацию.
Теперь, после мучительных лет разрухи и разброда, всем хотелось законности и солидности. Вот почему предводители победоносного воинства постановили собрать настоящий собор представителей «всей земли» и, после долгих колебаний, даже вернули в Москву коллаборационистов-бояр. Без Боярской думы любые выборы выглядели бы очередным «тушинством». Репрессиям, и то умеренным, подверглись лишь незнатные помощники оккупантов, а природные бояре в конце концов заняли на судьбоносном съезде самые видные места.
Сразу после освобождения, в ноябре 1612 года, из столицы во все стороны поскакали гонцы с указом: каждой местности следовало прислать на собор по десять «лучших и разумных и постоятельных людей». Конечно, откликнулись не все области. Многие находились в таком плачевном состоянии, что им было не до выдвижения кандидатов, а куда-то посланцы просто не добрались. И все же примерно полсотни городов прислали депутатов – этого вполне хватило.
Путешествовать по разоренной стране было делом трудным и опасным, поэтому к назначенному сроку многие не успели, и собор пришлось отложить. Открылся он уже в новом 1613 году и несколько раз прерывал свою работу, дожидаясь новых участников. Точное количество делегатов неизвестно. Под итоговым документом стоит 277 подписей, но далеко не все участники умели писать. На выборном съезде были представлены все сословия – разумеется, за исключением крепостных крестьян и холопов.
Началось со спора, может ли русским царем стать иностранец. Князь Пожарский и другие вожди Второго ополчения по-прежнему стояли за шведского принца, но расклад сил теперь был иной, чем в Ярославле. Многие земцы после окончания военных действий разъехались по домам, казаки же в основном остались, и их голос звучал громче. Их в городе насчитывалось «полпяты тысячи» (4500 человек), а дворян, детей боярских и стрельцов не более трех тысяч.
Постановили: «никоторых государств иноязычных негреческого закона на государство не избирать».
Казакам хотелось провести в цари маленького Ивана, но против этой затеи объединились бояре и земцы. Прошло решение «Маринки и сына ее на государство не хотеть».
Это означало, что придется выбирать царя из русских «великих родов», то есть речь шла об очередной новой династии, уже третьей после незадачливых Годуновых и Шуйских.
На первом этапе, пока еще была свежа память о недавних сражениях, на царский трон претендовали герои-победители: князь Трубецкой, князь Пожарский и номинальный глава Второго ополчения князь Черкасский. Но с возвращением в Москву «настоящих» бояр эти кандидатуры поблекли. Трубецкому мешала не столько близость к Тушинскому Вору, сколько репутация казацкого предводителя; Пожарский считался худородным; Дмитрий Мамстрюкович Черкасский был человеком нерусским, кабардинцем.
Первым по родовитости шел Федор Мстиславский, но эта переметная сума ни у кого не пользовалась авторитетом. Если б в Москве находился князь Василий Голицын, очень вероятно, что выбрали бы его, однако этот сильный вельможа вместе с Филаретом томился в польском плену.
Возникали и распадались группировки, всяк вербовал и подкупал сторонников, но дело не двигалось.
Как часто бывает в патовой ситуации, в конце концов остановились на компромиссной фигуре: шестнадцатилетнем Михаиле Романове, которого по юности лет на соборе не было (и вообще никто толком не знал, где он находится).
Главным и, кажется, единственным достоинством этой кандидатуры было родство с угасшей царской династией. Михаил приходился последнему «истинному» царю Федору Иоанновичу двоюродным племянником. Не бог весть какая близость, но других претендентов царской крови не имелось, а обществу, измученному потрясениями и тосковавшему по «добрым старым временам», казалось важным подчеркнуть преемственность монархии. Еще важнее было то, что такой царь ни у кого не вызывал опасений.
Выборы прошли не совсем чисто. 21 февраля, в решающий день, представители Первого ополчения так напористо стали требовать Михаила, что противники оробели и не посмели перечить – в это время казаки являлись фактическими хозяевами столицы. За юношу выступили и бояре, родственно и политически связанные с семейством Романовых: Черкасский, Салтыковы, Морозовы, Шереметевы, но в первую очередь дело решили все-таки казаки. С точки зрения бывших «тушинцов», каковыми почти все они являлись, Михаил тоже принадлежал к их лагерю – разве не состоял его отец Филарет патриархом при Тушинском Воре?
Для порядка, уже после бурного заседания, боярин Морозов с духовенством вышли на Красную площадь и спросили толпу – хорош ли ей царь Михаил. Толпа выразила шумное одобрение. Москвичам надоело затянувшееся препирательство, всем хотелось, чтобы поскорее вернулась нормальная жизнь.
Делегаты поцеловали крест и грамоту, на том избрание и закончилось. По городам и уездам отправили весть: на Руси новая династия. Протестов нигде не возникло – все были рады русскому царю, да и Романовых в стране знали.
Этот «исконный» род был, впрочем, не совсем русского корня. Шел он не от Рюрика, а от немца Андрея Кобылы, поступившего на московскую службу в XIV веке. (Слово «немец» тогда означало не обязательно германца. Есть версия, что родоначальник Романовых был литовцем и «Кобыла» – искаженное «Камбилюс».) Свою фамилию этот богатый боярский род получил только в XVI веке, а до того звался то Кошкиными, то Захарьиными. В 1547 году дочь Романа Захарьина вышла замуж за юного Ивана IV, и с этого времени семейство пошло в гору. Царь Федор был по матери Захарьиным-Романовым, его дядя Никита Романович был самым могущественным членом регентского совета при слабоумном монархе.
Но тогда в дворцовой борьбе верх взял Годунов, и на чрезмерно усилившихся Романовых обрушилась опала. Глава рода Федор Никитич, как мы помним, был пострижен в монахи и стал иноком Филаретом. Трое его братьев умерли, не вынеся ссылки.
Уцелевших Романовых вернул в Москву Лжедмитрий I, но они лишь отчасти восстановили прежнее могущество, а в последовавшей затем гражданской войне хлебнули горя вместе со всей страной.
Тех, кто выкликнул Михаила, отлично устраивало, что Филарет в польском плену и бог весть, когда вернется. О подростке-царе было известно, что он тих, робок и слаб здоровьем («скорбен ножками»). Силы от него, однако, и не требовалось. Государству нужен был живой символ, а не настоящий правитель. Править заводилы Земского собора намеревались сами.
Читать бесплатно другие книги:
