Вилы Иванов Алексей

Карсунская линия

У крыльца Пугачёвской Палатки в Саранске манифест о свободе, разинув рот, выслушал крестьянин Фирс Иванов, который привёл отряд из села Сурали. Потом Фирс протолкался через толпу, чтобы поговорить с царём-батюшкой. Государь собирался опохмелиться и вести своё войско на Пензу, а Фирс считал, что царю обязательно надо побить бар в Симбирске. Емельян не стал спорить: вручил Фирсу указ взять Симбирск и дал «два возу денег» для платы добровольцам. После Симбирска Фирс должен был идти на соединение с Емельяном в город Камышин. Ободрённый доверием, Фирс двинул свой отряд от Саранска к Симбирску по старой Карсунской линии.

Эту засечную черту почти полтора века назад соорудил воевода Богдан Хитрово. От Суры до Волги он протянул полосу непроходимых лесных завалов, которые прикрыли от ногайских набегов русские селения на землях эрзи и чувашей. Ко времени Пугачёва вместо срубленных деревьев давно уже вырос новый лес, но рвы и насыпи сохранились. Засечная черта завершалась крепостью Симбирск, которою воевода Хитрово возвёл на перешейке между Волгой и Свиягой, на древнем городище булгарского князя Сенбера. В засечную черту были встроены семь бревенчатых острожков. Главным считался Карсунский острог, оберегавший броды через речку Барыш.

Посёлок Карсун – он из числа многих скромных героев России. Он не гремел, отбиваясь от врага, и негромко погиб бы в обороне, да господь его упас. Но подлинное величие начинается с готовности умереть во имя долга без всяких почестей

Гарнизон обветшалого острожка решил обороняться. Солдаты зарядили ружья и вычистили допотопные затинные пищали. Когда Фирсово воинство заполонило улочки Карсуна, крепостица с зелёными замшелыми кровлями вдруг огрызнулась выстрелами из бойниц. Над трухлявыми шатрами башен реяло знамя с вензелем государыни. Крестьянское воинство потопталось на откосе рва, в котором среди ряски квакали лягушки, и Фирс решил, что овладеть богатым Симбирском важнее, чем тихим Карсуном.

По Карсунской линии Фирс Иванов повёл свою толпу к Симбирску, а ему навстречу из Симбирска решительно шагала команда коменданта Андрея Рычкова. Полковнику Рычкову было 34 года, и он был сыном академика Петра Рычкова. 27 августа в золотых рощах Заволжья команда Рычкова столкнулась с толпой Фирса. Мужики не заробели. Пальбой опустошив пульницы, мужики бросились в атаку с вилами наперевес. Солдаты подняли руки. Офицеров, которые махали шпагами, лапотники закололи. Вилы вонзились в грудь командира Рычкова. Убитых Фирс велел свалить в телегу и увезти на кладбище в Карсун, а сам направился дальше на Симбирск.

Город, полный сбежавших из своих усадеб дворян, трепетал. Старый деревянный кремль с пятью покосившимися башнями помнил штурмы Стеньки Разина и сейчас не выдержал бы осады. Да что там осада: в пугачёвщину Симбирск потерял уже двух комендантов, хотя враг ещё даже не подступался к городу!

Первым погибшим комендантом Симбирска был полковник Чернышёв. В октябре 1773 года он увёл в Оренбург отряд в 1100 солдат с 15 пушками, но попал в засаду мятежников под горой Маяк и вместе с офицерами умер на виселице в Бёрдах. Вместо Чернышёва Симбирску назначили комендантом Рычкова. После гибели Рычкова оборону города возглавил полковник Обернибесов, защитник Елабуги и Сарапула. Обернибесов решительно вывел гарнизон на околицу Симбирска и умело разбил Фирсовы толпы. Солдаты прогнали мужичьё в расписные леса на Карсунской линии.

Но крестьянин Фирс Иванов не переживал о разгроме: он же не был казаком, которому поражение позорно. Отброшенный от Симбирска, Фирс не пошёл ни в какой Камышин ни к какому царю: Фирсу и здеся была добрая добыча. Целый месяц его шайки хищничали по осенним рощам Карсунской линии между Барышем и Свиягой, а 10 октября Фирс всё же попал в плен. Через день в Симбирск в клетке привезли и пленного Емельяна Пугачёва.

Пугачёва посадили в подвал и продержали в городе три недели. Здесь на самозванца с кулаками набросился старенький академик Пётр Рычков. Генералы вели допросы, а местному художнику приказали намалевать портрет Пугача, но только настоящий – не парадный, как у вельмож, и не парсунный. И художник зорко всматривался в лицо прикованного к стене мятежника: рисовал портрет тщательно и безыскусно, будто географическую карту.

По легенде, в это время какие-то заговорщики рыли ход к подвалу, где сидел Емельян, чтобы освободить узника, но чуть-чуть не успели. Через столетие остатки этого подземного хода будет искать гимназист Володя Ульянов. Потом Владимир Ульянов станет главой нового государства, и это государство переименует Симбирск в Ульяновск.

Симбирский портрет Пугачёва в музее Ульяновска

А осенью 1774 года, пока Пугачёва били на допросах, бунтовщика и вора Фирса Иванова привезли в городок Карсун, положили на бревно и разрубили на куски. Голову его в мешке отослали на устрашение в родное село Сурали.

Коронованные

Для Российской империи Пугачёв стал опаснее турецкого султана, а мятеж стал главной заботой державы. 22 июля в Петербурге собрался государственный совет. Блистая орденами, вельможи принялись обсуждать меры по защите Москвы от Пугачёва. Самой Москвы!.. Такой угрозы не было со времён Лжедмитриев, но и тогда враг был орудием Речи Посполитой, а не голи перекатной. Государыня взяла перо и написала воззвание к москвичам: не отступайтесь от присяги!

Пожар Казани показал, что князь Фёдор Щербатов – командир армии, собранной против Пугачёва, – с порученным ему делом не справляется. «В жестоком сострадании о печальной сюдибине города Казани» Екатерина удалила князя Щербатова из войска, а вместо него командующим назначила генерала графа Петра Панина. Четыре года назад у крепости Бендеры под началом графа отважно сражался казак Емельян Пугачёв.

Графу Панину собрали новую армию: 18 полков, 18 гарнизонных батальонов, 11 эскадронов, 9 полевых команд и два дворянских корпуса. С турецкого фронта прибыл непобедимый генерал Александр Суворов. Граф Панин, раздухарившись, сообщил государыне, что он с радостью приемлет грех «пролития проклятой крови на себя и на чад своих».

Однако на театре военных действий всё обстояло не так благополучно, как в кабинетах. Отважный и самоотверженный Михельсон занял Арзамас и загородил путь на Москву. Пугачёв знал, что сквозь деташемент ему не прорваться, и пошёл из Саранска на Пензу. Михельсон двинулся из Арзамаса на Саранск, а из Курмыша на Пензу устремился секунд-майор Меллин.

Михельсон и Меллин гнались персонально за Пугачёвым, но они были не в силах справиться с бунтом в целом. Бунт принял чудовищные размеры: зачитанный в Саранске манифест взорвал крестьянский мир. Отряды восставших мужиков насчитывали тысячи бойцов с ружьями и пушками.

Власть не сразу осознала, в чём дело, какая сила бушует на Волге. В бою под городом Верхним Ломовым был убит один из мужицких атаманов, и в кармане его кафтана нашли манифест Пугачёва о всеобщей вольности крестьян и поголовном истреблении дворян. Дерзость целей мятежников и точность их ударов поразили власть как громом. Граф Панин назвал этот манифест «сильным и обласкательной подлости возмущением».

Боевая успенская церковь в Керенске потеряла и корону, и колокольню. А сам непокорный Керенск потерял и статус города, и название. Так нельзя. Это хуже пугачёвщины. Так нельзя

Манифест Пугачёва запустил цепную реакцию восстания: Пугачёв уже ушёл из Саранска, а бунт только разгорался всё ярче. В городке Инсар дворовый человек Пётр Евстафьев тоже сам себя короновал и объявил ещё одним Петром III. Вокруг нового самозванца сплотилась армия в три тысячи человек с десятком орудий. Армия второго Петра Третьего друг за другом брала мелкие городишки в полях от Саранска до Пензы: Краснослободск, Наровчат, Троицк, Темников. В августе 1774 года самозванец Евстафьев осадил небольшую Керенскую крепость.

Крепостица была построена в середине XVII века на впадении речки Керенки в речку Вад. Жители Керенска решили защищаться от самозванца. Оборону острожка возглавили Иван Енгалычев, предводитель дворянства, и Иван Персиков, «товарищ воеводы». Горожане подлатали укрепления и втащили на колокольню Успенской церкви две пушки.

Перестроенная церковь в селе Вадинск, бывшем городе Керенск

Может быть, жители Керенска думали, что им хватит пары выстрелов, дабы отогнать мятежников Евстафьева, но всё получилось по-настоящему. Самокоронованный царь три раза водил свою армию на приступ острожка. Атакующие подожгли башни крепостицы. Защитники расковали цепи только что пригнанных пленных турок и заставили пленников сражаться на стенах рядом с собою. Маленький острожек пылал и грохотал, сотрясая землю.

Потом государыня Екатерина отблагодарит Керенск честью: шатёр боевой колокольни увенчают большой золочёной короной. Успенская церковь простоит коронованной до прихода советской власти. Комсомольцы скинут корону, а город переименуют в Вадинск, чтобы не напоминал об Александре Керенском, премьер-министре Временного правительства.

Корона керенской церкви в музее Пензы

В пугачёвщину в пензенской округе Керенская крепость единственная не сдалась бунтовщикам, но спасать её пришлось самому графу Панину, главнокомандующему: он привёл под Керенск свою армию. Мятежники Евстафьева бежали к Царицыну на соединение с Пугачёвым. А граф Панин превратил крестьянские тракты Поволжья в «аппиевы дороги»: на десятки вёрст по обочинам тянулись ряды виселиц с казнёнными.

Юрьев день для Емельяна

От Саранска Пугачёв направился к Пензе. Пенза тогда напоминала Кунгур. Оба этих городка основали в 1663 году как крепости на границе с инородцами. В Пензе на берегу реки Суры стоял ветхий бревенчатый кремль, как и в Кунгуре на берегу Сылвы. В Пензе тоже службу нёс гарнизон, а жили купцы и ремесленники. Однако в пугачёвщину судьбы Пензы и Кунгура сложились по-разному. На Кунгур наступали чужаки-башкиры, а на Пензу – свои-русские, да ещё и во главе с самим Пугачёвым. В Кунгуре воевода сбежал, а купцы решили защищаться, в Пензе – наоборот: купцы задумали сдать город, а воевода не согласился капитулировать.

Воеводой был князь Андрей Всеволожский. Он знал, что Пугачёв взял за образец Игната Некрасова, а Пенза в 1717 году еле пережила «кубанский погром». Тогда «игнат-казаки» и крымские татары прорвались вглубь России. Воевода князь Мещерский едва отбил Пензу. И теперь Всеволожский следовал примеру Мещерского, как Пугачёв – примеру Некрасова.

Лучшие граждане Пензы – бургомистр Елизаров, командир гарнизона секунд-майор Герасимов и купец Кознов – встречали Пугачёва с народом под хоругвями. Пока Емельян принимал присягу, его атаманы штурмовали воеводский дом, откуда из окон отстреливался воевода Всеволожский с дюжиной дворян. Воеводский дом не сдался, и мятежники сожгли его к чёрту вместе с защитниками.

Пугачёв был доволен Пензой: он взял шесть пушек и тринадцать тысяч в медной монете. Бочки с деньгами заняли сорок телег. 1 августа купец Кознов устроил торжественный обед в честь Пугачёва. Загребая ложкой толчёный чеснок под уксусом, Емельян объявил, что в Пензе отныне все – казаки, но могут заниматься прежними делами. С паперти Преображенской церкви глашатаи Пугачёва читали манифест о свободе народа, а в это время купец Кознов от имени Петра III накарябал указ, что все батраки, которые работали у него по найму, теперь становятся евонными, купца Кознова, крепостными. Так купеческий, то есть крестьянский разум конвертировал чужую свободу в свою наживу. Вот тебе, Емельян, и Юрьев день.

«Пугачёвский камень» в городе Пенза

Пензенские крестьяне привели к Пугачёву на суд молодую помещицу, и Емельян забрал красивую бабу себе в обоз. Но Андрей Овчинников, старый друг Пугачёва, вытащил бабу из обоза и кнутом засёк насмерть. От имени всех мятежников он гневно обратился к Емельяну: «Мы-де не хотим на свете жить, чтоб ты наших злодеев, кои нас разоряли, с собою возил!». Оробевший Пугачёв развёл руками и поклонился.

В Пензе Емельян не задержался: он спешил на понизовую Волгу, к казакам. Гарнизонный командир Герасимов успел поверстать в войско Пугачёва двести новобранцев, и мятежники ушли, а через день в город вступил отряд майора Карла Меллина. Майор арестовал командира Герасимова и купца Кознова, которых Пугачёв произвёл в пензенские градоначальники. Герасимова суд потом разжалует, а вот как начальству наказать Кознова? Его публично объявят «недостойным гражданином».

В Пензе у Пугачёва случилась необычная встреча. К нему пробился молодой иконописец Иван Родионов и подарил своеручно написанный образ Богоматери. Растроганный Пугачёв произвёл иконописца в полковники – а богомаз оказался ярым воякой. Вместе с собой Иван увлёк и брата Ефима.

На бунт богомаза Ивана Родионова толкнуло обнищание монастырей. Оно началось в 1763 году после указа Екатерины о секуляризации монастырских имений. Свои дела Родионов решил поправить грабежом. Это, конечно, грех, однако на то и обитель, чтобы грехи отмаливать. Практичный крестьянский ум легко свёл веру и разбой.

Братья Родионовы быстро набрали войско в пять тысяч мужиков при пятнадцати пушках. Это войско с колокольным звоном принял к себе Казанский монастырь под Пензой, и к благословению Пугачёва братья присовокупили благословение архимандрита.

Отчаянные братья разорят городки Верхний и Нижний Ломовы, а потом под селом Загоскиным будут храбро биться с армией самого графа Панина. Разбитые, братья прибегут к Пугачёву в Саратов, и Емельян отрядит им ещё три сотни всадников. Родионовы вернутся под Пензу, наберут новую «толпу» и дважды попробуют взять Пензу приступом, а потом уйдут под Воронеж партизанить. Братьев изловят лишь в конце октября. Следователи даже не поверят, что один из лиходеев – иконописец. Суд приговорит бунтовщиков к четвертованию, но граф Панин заменит топор кнутом. В феврале 1775 года, через месяц после казни Пугачёва, на площади в Казани палачи кнутами забьют пензенских братьев-мятежников.

«Народ не воин»

Бунт становился однообразным. Все городишки похожи друг на друга: церковки с луковками и шатровыми колокольнями, пыльные площади, лавки, липы, старый мост через реку. Подлость присягающих купцов и ужас дворян, которых тащат на виселицу. Пугачёв видел, как ликует народ, которому кидают медяки, но понимал, что уже скоро сюда явятся царские войска и без усилий восстановят прежний порядок. Бунт словно бы крутился вхолостую.

Умножаясь крестьянами, армия Пугачёва превращалась в орду. На марше она выжирала всё вокруг, будто саранча. А в бою неопытный боец мог побежать от врага и увлечь за собой других – так, что лавина бегства снесла бы даже тех, кто готов был сражаться. Емельяна, человека военного, всё это стало раздражать. Потом он с презрением скажет: «русский народ не воин».

Пугачёв имел в виду не русских как нацию, потому что сам он был и русским, и воином. Он имел в виду крестьян. Пеших мужиков-мятежников, которые хотели влиться в его войско, Пугачёв начал прогонять домой. А при поражениях он уже бросал крестьян без всяких колебаний и уходил от преследователей с одними казаками.

Он рвался к нижней Волге, где жили казаки и калмыки: вот им-то нужна казачья держава. 4 августа 1774 года Пугачёв вышел к речке Медведице, которая впадала в Дон. Казачий мир был совсем близко, рукой подать.

На Медведице стоял городок Петровск, основанный по указу Петра I в 1698 году. Здешняя крепость охраняла переправу на тракте от Царицына к Москве. По кудрявым лиственным чащам вдоль тихой и ласковой речки шарились неугомонные разбойники, и восемь дубовых башен крепости держали брод через Медведицу под прицелом батарей.

В Петровске опять всё повторилось. Комендант крепости подполковник Зиминский сбежал. Солдаты открыли ворота мятежникам. В плен попал помощник воеводы майор Буткевич, он отказался присягать – и его казнили: разрубили на части. Повесили несколько изловленных бар, а вместе с ними – верных слуг и какого-то мальчонку. Казнь у пугачёвцев давно не считалась грехом: дворян истребляли с корнями. Это был принцип монголов – у врагов вырезать всех, кто выше колеса арбы.

Петровск находился недалеко от Саратова, крупного узла обороны. Саратов мог прислать отряд для защиты Петровска от Пугачёва, но саратовский комендант Бошняк решил не распылять силы своего гарнизона. Однако в Саратове в это время оказалась казачья команда гвардии поручика Гаврилы Державина, отправленная для защиты Малыковки. Рьяный молодой поручик уговаривал мудрого пожилого коменданта вывести гарнизон на тракт, ведущий к Петровску, и ударить по мятежникам. Комендант посоветовал поручику пойти на Волгу искупаться и остудить головушку.

Тогда Державин поскакал на Пугачёва в Петровск в одиночку, точнее, с казачьей сотней, и с разбега загнал свой отряд прямо в лапы мятежникам. Казаки остановились, окружённые пугачёвцами. Оробев, они сняли шапки и поклонились Пугачёву, который молча рассматривал это странное явление – не атаку и не капитуляцию. К своей гибели Державин не проявил того «поэтического любопытства», с каким он минувшей зимой вешал мужиков, а потому повернул коня и, бросив свой отряд, полетел обратно в Саратов. Но и там он тоже не задержался: увидев орду Пугачёва, будущий поэт решил созерцать битву за город с безопасного расстояния.

Мирная речка Медведица с лопухами и ряской. Купола храмов над тихими рощами города Петровска. Пыльные улицы. Вся Россия такая – и потому почти невообразима: невозможно поверить, что на этих пасторалях бушевали дикие страсти

В Петровске Пугачёву достались девять пушек и всего 41 рубль казны. В крепости к Емельяну приковылял старый прапорщик Иван Юматов. Он был в мундире и со шпагой, в трясущейся руке он держал рапорт о состоянии крепости. Рапорт был написан на имя государя Петра Фёдорыча. Прапорщик Юматов выжил из ума и действовал как автомат, по программе: прибыл государь – значит, надо отрапортовать; казнили старших офицеров – значит, надо командовать самому. Пугачёв произвёл Юматова в полковники, поручил ему заботы о крепости и увёл армию в Саратов.

Речка Медведица в городе Петровск

Через день в Петровск вступил деташемент секунд-майора Меллина. Прапорщик Юматов, старый дурень, и для Меллина тоже написал отчёт, под которым подписался полковником – так назначил Пугачёв. Карл Меллин всыпал хрычу плетей и посадил под стражу до суда. Ивана Юматова будут судить в день казни Пугачёва – 10 января 1775 года. Но приговор ему вынесут очень мягкий: «за гнусную по чину офицерскому робость, хотя строжайшего достоин наказания, за старостию лет, уменьшая оное, лишить его чинов». И всё. Власть не мстила до колеса арбы.

Самарская линия

После казанского разгрома Пугачёв передвигался по правому берегу Волги. Самару и Самарскую Луку он обошёл далеко стороной, хотя именно в Самаре его бунт одержал одну из самых важных побед. Правда, летом 1774 года для Пугачёва в Самаре уже всё закончилось.

Река Самара впадает в Волгу напротив Жигулёвских гор, и тамошние места с незапамятных времён давали убежище разному разбойному люду. Самарская Лука была русской Тортугой речных пиратов. По легенде, головорезы построили здесь собственный острог. Но митрополит Алексий – тот самый, что явился казакам Яика у острова Камынь, – предрёк лиходеям, что на месте пиратского укрепления будет стоять большая царская твердыня. Так и случилось. В 1586 году царские воеводы заложили на устье Самары мощную многобашенную крепость. Она была нужна для контроля над важнейшим речным путём державы – от Казани до Астрахани.

В 1736 году командир Оренбургской экспедиции Иван Кирилов основал на реке Самаре девять крепостей Самарской линии. Это казалось прорывом от Волги к Яику, а на самом деле было бегством Кирилова с дикого Яика в какую-никакую, но цивилизацию. От верхней крепости Самарской линии – Переволоцкой – через волок дорога протянулась к Татищевой крепости. Волга и Яик, Самара и Оренбург оказались связаны трактом. В пугачёвщину по нему прокатил лавину огня крестьянский генерал Илья Арапов.

Он был крепостным крестьянином, который осознал, что бунт – это не грабёж своего барина. Арапов был человеком, который дорос до понимания масштаба и смысла великого мятежа. В крестьянской среде Арапов оказался исключением, хотя кажется нормой. Но мужиков, подобных Илье Арапову, у Пугачёва больше не нашлось.

Вообще-то Арапов – это фамилия оренбургского помещика, хозяина Ильи. В 1771 году, в возрасте 33 лет, Илья Арапов, как Илья Муромец, слез с печи: забрал жену с тремя детьми и ушёл от барина неизвестно куда – лишь бы на волю. В конце ноября 1773 года он явился к Пугачёву в Бёрды и потребовал какого-нибудь поручения. Емельян дал ему несколько казаков, велел поехать в крепость Бузулук и добыть фураж. Арапов уехал. Этот мужик оказался решительнее любого казака: он сформировал собственный отряд и рванулся по крепостям Самарской линии ни много ни мало – к Волге. 25 декабря атаману Илье Арапову сдалась сама Самара.

Падение Самары тряхнуло империю больше, чем осада Оренбурга. Оренбург и Уфа – они далеко, а Илья Арапов распахнул бунту дверь туда, где чтили Стеньку Разина, – в пороховой погреб державы. Против дерзкого мужика вышел отряд премьер-майора Карла Муфеля. Перейдя Волгу по льду, солдаты и драгуны Муфеля ворвались в крепость Самары. Батареи стреляли вдоль улиц, сшибая крыши с домов, кони гусар прыгали через заборы. Порубив сотни мятежников, команда Муфеля выбила Арапова из города.

Но Арапов не думал бежать в Оренбург, он решил оборонять Самарскую линию. Отряд Карла Муфеля наступал вверх по реке Самаре, и крестьянский генерал сражался с ним за каждый «транжемент», оставляя драгунам лишь дымящиеся развалины. Премьер-майор еле допятил мужика до Переволоцкой крепости. Здесь мятежники прекратили сопротивление и ушли в недалёкую Татищеву крепость, где Пугачёв собирал силы для решающей битвы.

После пугачёвщины государыня озаботится тем, что на Самарской линии у державы слишком мало войск, и в 1780 году возле Тоцкой крепости будут учреждены «военные лагеря» – казармы и полигон XVIII века. Эти лагеря доживут до наших дней.

В 1954 году правительство СССР выберет Тоцкие лагеря для испытания атомной бомбы в условиях наземной войны. Сюда свезут 50 000 солдат и огромное количество военной техники. Войска начнут учения, а в воздухе над ними взорвут атомную бомбу по имени «Татьяна». Чудовищный гриб вырастет на высоту десяти километров. Сквозь него пролетят триста самолётов. По остекленевшей плеши радиоактивного эпицентра, рокоча дизелями, проедут шестьсот танков и шестьсот бронемашин. В окопах вокруг места взрыва будут стоять привезённые для опыта полусгоревшие, но живые коровы и лошади с вытекшими глазами. Не зная об ужасах облучения, с балкона наблюдательной башни на страшный взрыв в полевые бинокли будут смотреть маршалы Жуков, Будённый, Василевский, Рокоссовский и Конев, академики Курчатов и Харитон. Здесь, в пугачёвских степях, они увидят сатану, которого сами и вызвали из преисподней, – плазменный шар с давлением в триллионы атмосфер и температурой в 25 тысяч градусов.

А в далёком XVIII веке, 22 марта 1774 года, в битве под Татищевой крепостью отважный крестьянин Илья Арапов сложил буйну голову за государя Петра Фёдорыча.

Степан и Емельян

Самарская Лука – огромная излучина Волги. Здесь река ударяется в стену Жигулёвских гор и потом огибает вздыбленный кряж длинным путём с восточной стороны. Длина Луки 250 вёрст, а ширина перешейка – всего 2–3 версты. Лука – вековая вотчина волжских разбойников, казаков, чьим героем навеки стал Стенька Разин. По Стеньке будут мерить и Емельку, и даже Пушкин скажет, что Пугачёв – это Разин своей эпохи.

А общего у Степана и Емельяна и вправду немало. Оба они родились на Дону в станице Зимовейской, оба умерли на плахе на Болотной площади в Москве. Но разгульный Степан вплыл в историю России на расписном челне и с молодецким посвистом, а грозный Емельян вломился с канонадой повстанческих батарей. Емельян до самозванства был никем и ничем, а Стенька уже в двадцать лет надел шапку атамана. Гонора, спеси и самоуверенности у Степана Разина было куда больше, чем у Емельяна Пугачёва.

В 1665 году казачий Дон совсем разбуянился, позабыв, кто на Руси хозяин, и усмирять донскую вольницу царь Алексей Михайлович прислал войско воеводы князя Юрия Долгорукова. В долгие руки князя попал атаман Иван Разин, старший брат Стеньки. Иван Разин потерял голову, а Степан – веру в державу. Он не простил России гибель брата.

Самым отчаянным народом на Дону была «голытьба» – недавние беглые с Руси. В казаки их уже приняли, а хозяйством они ещё не обзавелись. Эти молодцы добывали добро в походах «за зипунами» – в грабительских набегах на купцов или врагов царя: турок, ляхов и калмыков. Но царские думные дьяки посчитали, что почём, и донесли государю: утешать тех, кого обидели казаки, царю выходит дороже, чем прекратить походы «за зипунами». И царь запретил казачьей «голытьбе» этот лихой промысел.

У старинного русского народовластия есть несколько образов. Вечевая республика, как в Новгороде и Пскове. Казачий круг, как на Дону и Яике. Или разбойничья вольница, как на Волге. Жигулёвские горы были крепостной стеной этой вольницы, а Молодецкий курган – цитаделью

А Стенька Разин плевал на заботы государя. В 1667 году он возглавил ватаги «голытьбы» и повёл лихоимцев на Волгу. Сарынь побежала на кичку от белокаменных лесистых круч Самарской Луки до сухих камышей Ахтубы. Войдя в раж, разбойники вытрясли добро из ладей самого патриарха Иоасафа, который плыл по Волге, и вот тогда московский царь осерчал всерьёз.

Молодецкий курган в Жигулёвских горах

Карать воров явился воевода Беклемишев, но воры поймали и казнили его самого, а потом сбежали с Волги на Яик в город Гурьев с толстопузым кирпичным кремлём. Перерезав гарнизон крепости, казаки зазимовали в Гурьеве. Весной под Гурьев пришли царские стрельцы. Стенькины ватаги прорубились от кремля к Яику, прыгнули в лодки-чайки и унеслись через Каспий к персам. Всё лето 1668 года Разин провёл в Персии и зазимовал во взятом городе Фарабаде. Но тут на казаков осерчал уже персидский шах.

Летом 1669 года застеленные коврами корабли Стеньки, волоча по волнам золотые кисти, поплыли по морю Хвалынскому из Персии в Россию. Возле города Баку у Свиного острова дорогу русским перегородил флот персидского шаха. Персы сковали свои суда цепями, чтобы окружить, сгрести в кучу и взять в плен Стенькины посудины. А хитрый Стенька велел атаковать флагманский корабль персов: флагман пошёл ко дну – и цепями потянул за собой весь флот. После такого позорного разгрома назревала полномасштабная война России и Персии. Казаки Стеньки – от греха подальше – сбежали с моря в Астрахань, где наврали с три короба воеводе Прозоровскому, чтобы пропустил их, и утекли домой на Дон.

Оковы Степана Разина в Войсковом соборе донских казаков

Стеньке такая жизнь понравилась больше казачьей службы, и в 1670 году он снова повёл огромную армию «голытьбы» на Волгу. Он кричал, что защищает царя, что с ним царевич и патриарх Никон. Бояре и воеводы – изменники царю: их, значит, надо грабить и резать. Буйные Стенькины полчища взяли Саратов и Самару, Астрахань и Царицын. Осечка вышла осенью под Симбирском: город отбился, а Стеньку ранили. Казаки вернулись домой на Дон и засели в Кагальницком городке.

Старшины Дона поняли, что им придётся расплачиваться за Стенькины художества, а потому собрали войско, штурмовали городок и схватили Стеньку. 6 июня 1671 года Разина четвертовали в Москве на Болотной площади, а его буйные друзья отбивались в Астрахани ещё до поздней осени.

И всё же между Разиным и Пугачёвым сходство только внешнее. Разин тоже казнил бояр, отменял неволю и вводил казачье самоуправление, но он принимал законы своего мира: его роль разбойника хотя и маргинальна, однако необходима для укрепления державы. Лихой Разин действовал внутри российского уклада и не покушался на общий порядок. А свирепый Пугачёв действовал вопреки всем законам. Так ведут себя захватчики, Лжедмитрии. Но Пугачёв не был и оккупантом. В истории России Пугачёву можно отыскать подобия, но нет аналога. Точнее, не было до большевиков.

Побоище и пепелище

Это место приглянулось ещё ордынцам: они заложили здесь город Увек. Его растоптали войска Тамерлана, и долина, окружённая холмами, опустела. Под глиняными развалинами лежали берестяные грамоты, написанные по-уйгурски. В 1590 году на заросших травой кирпичных россыпях князь Засекин выстроил русскую бревенчатую крепость – город Саратов. Саратов – от «Сары-тау», «Жёлтой горы»: так татары называли Соколовую гору.

Боевитый городок охранял степные промыслы: караваны чумаков – возчиков соли, кожевни при скотобойнях, рыбные торги и коптильни. У причалов качалась на привязях флотилия судов с пушками. Всякий мятеж волжской понизовой вольницы набрасывался на Саратов, как пьяница на вяленую воблу. Саратов жил бодро, без долгой тоски хлебопашцев.

Саратов и сейчас сохраняет эту бодрость. Непричёсанный, босой, как бурлак, он живёт на копейки и щурится на простор Волги. Его зелёные улицы покато сбегают к набережной, а облупленные особняки и «хрущёвки» покрыты горячей степной пылью. Саратов словно ждёт, почёсываясь сквозь дырявую тельняшку, когда же ему найдётся работа по призванию.

Пугачёв подошёл к Саратову 6 августа 1774 года. Города, в общем, не было: неделю назад его уничтожил пожар. Чтобы не сражаться за пепелища, жители отрядили к Пугачёву купца Фёдора Кобякова – договориться, как сдать город. Но Иван Бошняк, комендант погибшей крепости, не желал капитуляции. У Бошняка было три сотни солдат, одиннадцать закопчённых пушек и прозвище «пречестные усы». Он разорвал пугачёвский манифест, который принёс Кобяков, и приказал вместо крепостной куртины и вала укреплять рогатками склон Глебучева оврага.

С Соколовой горы ударили восемь пушек мятежников. Над чёрными остовами печей, уцелевших от сгоревших домов, заклубились тучи пепла. Пугачёвцы поскакали со склона с воплями и гиканьем. Солдаты и канониры Бошняка побросали ружья и орудийные фитили и подняли руки, упав на колени. Толстый Бошняк ругался и колотил трусов ножнами сабли. Только 66 человек из его гарнизона воткнули в дула мушкетов штыки, окружили командира и начали ретираду к Волге. Они пробились сквозь сумятицу к пристани, сели в судно и отчалили от саратовского берега.

Возле обгорелой колокольни Троицкого собора Пугачёв принял от горожан присягу. В сундуке в подвале колокольни казаки нашли казну Бошняка: 25 тыщ рублей. Мятежникам достались пять пушек, которые не успел заклепать комендант. В толпе городских жителей Емельян увидел давнего знакомца – отставного казака Якова Уфимцева. Прошлой осенью Пугачёв ограбил его на Яике: Уфимцев купил триста лошадей для гарнизона Саратова, а Емельян забрал их, но пообещал расплатиться, когда придёт в Саратов. Обещал он просто так, не думая выполнять обещанное. А теперь получилось красиво: Пугачёв по-барски отсыпал Уфимцеву три тыщи из казны Бошняка и произвёл Уфимцева в атаманы «Саратовской станицы».

Троицкий собор в Саратове – свидетель пугачёвщины

Пугачёву нечего было делать в сгоревшем городе, да ещё на хвосте висел деташемент Михельсона. 9 августа Пугачёв скомандовал выступление. Полчища мятежников потекли по берегу Волги прочь от Саратова. Параллельно войску по Волге плыли две барки – второй флот Емельяна.

Одна барка принадлежала конторе немецких колонистов, а другая – конторе соляных дел. Бурлаки с этих барок переметнулись на сторону бунта. Пугачёв посадил на суда экипажи и поставил пушки. Эти барки, плавучие батареи, крепко помогут Емельяну в перестрелке с крепостью Царицына, и Михельсон вынужден будет направить против них свои брандвахты. Суда Михельсона блокируют пугачёвский флот и вынудят к сдаче. В трюме одной из барок солдаты обнаружат шесть дворянских дочерей, которых спрятал здесь от расправы Пугачёва саратовский атаман Яков Уфимцев.

Уфимцев не стал спорить с бунтовщиками и согласился быть атаманом. Мятежники отыскали в городе и повесили почти сотню дворян, но кое-кого старый Уфимцев ухитрился укрыть и спасти. Когда Пугачёв ушёл, Уфимцев выставил караулы возле уцелевших складов, сжёг указ самозванца о своём назначении и сбежал на дальние хутора. Там он подождёт, пока законные власти заменят на виселицах Саратова дворян на мужиков, и тогда вернётся. Его будут судить и приговорят к смерти, но потом вспомнят о его добрых делах и пересудят: дадут 25 кнутов и отрежут ухо.

Один за всех

Стены и башни были нужны Саратову для защиты от калмыков, которые были опасными соседями, вечно падкими на всякие измены. В октябре 1773 года к калмыкам попал манифест Пугачёва: его тайком читали в крепости Ставрополь. Это был не нынешний город Ставрополь. Нынешний, второй «город креста», основан возле Кубани в 1777 году. А на Волге напротив Жигулёвских гор в 1737 году Татищев заложил первый Ставрополь – центр калмыцкого казачьего войска.

Этот город не доживёт до XXI века. В 1953 году волжскую пойму затопят воды строящегося Куйбышевского водохранилища, и Ставрополь перенесут на высокое место по соседству: город утратит историческую площадку. В 1964 году его переименуют в Тольятти – в честь лидера итальянских коммунистов, который имел несчастье помереть во время визита в СССР в пионерском лагере «Артек». Город утратит историческое имя. В 1966 году в Тольятти начнут возводить завод-гигант АвтоВАЗ, и город утратит исторический характер. А криминальные войны создадут городу новую легенду и сотрут из памяти старый Ставрополь-на-Волге.

Воззвание Пугачёва потрясло офицера Фёдора Дербетева. Дербетев был из рода калмыцких князей Дондуковых. С 17 лет он служил в калмыцком войске, созданном из крещёных степняков, и храбро воевал в Европе. Во время пугачёвщины Фёдору Дербетеву было 33 года.

Собрав три сотни товарищей, Дербетев увёл их из-под Ставрополя в Бёрды к Пугачёву. А Пугачёв поговорил с калмыком и отправил обратно – поднимать на бунт единородцев. В январе 1774 года Дербетев с отрядами вернулся на Волгу. В Самаре, захваченной Ильёй Араповым, он соединился с войском крестьянского генерала. Самара и Ставрополь стояли неподалёку, потому русские и калмыки, Арапов и Дербетев, действовали сообща.

Памятник Татищеву в городе Тольятти

Одним из отрядов Фёдора Дербетева командовала его «злая мать» – тайша Анна. Она сидела в седле, как ведьма на помеле, и наводила ужас на врагов и на друзей. Все, кроме сына, боялись этой скуластой надменной женщины в длинной красной безрукавке цэрдэг, надетой поверх кольчуги, и в квадратной меховой шапке халмаг с алой кистью и с околышем из соболя. Тонкой сильной рукой, все пальцы которой блистали серебряными кольцами, тайша Анна легко поднимала тяжёлый пистолет, стреляющий гранёной алмазной пулей прямо в сердце врагу.

Из Самары Арапова и Дербетева выбила команда премьер-майора Карла Муфеля. Но атаманы отступили только до первого «транжемента» Самарской линии. Здесь Дербетев уговорил Арапова предпринять обманный маневр, чтобы разорить Ставрополь.

В Ставрополе стоял гарнизон подполковника Аршеневского. Арапов повёл своё войско в притворную атаку на Самару, отбитую Муфелем, Аршеневский с командой бросился на подмогу премьер-майору, а Дербетев помчался к Ставрополю и ворвался в город. Это было 20 января 1774 года. Калмыки пронеслись по Ставрополю как Бич Божий: в петлях взвились 47 офицеров и чиновников. Закатив в сани шесть пушек, калмыки подожгли цейхгаузы и, не задерживаясь, ускакали в снежную степь.

Современный город Тольятти – не правопреемник старого Ставрополя-на-Волге. Утрачено всё: и место, и название, и образ. «Порвалась связь времён». У Тольятти своя история и свой миф, и даже местные бандюганы не перекликаются с пугачёвцами

Но эта победа уже ничего не меняла. В Самару пришла бригада генерала Павла Мансурова и двинулась в наступление вверх по Самарской линии. Калмыки Дербетева дрались вместе с мужиками Арапова. Мятежные «транжементы» не сдавались – они погибали один за другим.

В Сорочинской крепости бригада Мансурова слилась с корпусом князя Голицына, который наступал из Бугульмы. Бунтовщики попробовали зацепиться за деревню Пронкину под Сорочинской крепостью, но их прогнали. Они убежали в Татищеву крепость. Здесь Пугачёв собирал все силы для отпора. 22 марта грянул бой под Татищевой. Голицын, Мансуров и Фрейман, ломая ногти, разорвали войско бунтовщиков на куски. Илья Арапов погиб на рубеже. Пугачёв откатился под Оренбург.

Дербетев увёл остатки своего отряда в дебри Общего Сырта и два месяца укрывался по умётам меж Иргизом и Волгой. Потом казачья эстафета принесла ему приказ Пугачёва идти на соединение в Башкирию. Калмыки двинулись с Иргиза на Агидель – и возле крепости Бузулук нарвались на команду поручика Байкова. Его солдаты разбили измотанных калмыков в схватке на речке Грязнухе. Тайша Анна ускакала и исчезла в цветущих степях, а тяжело раненный Фёдор Дербетев попал в плен. Он не дал властям удовольствия казнить себя: отвернулся к стене тюрьмы и умер.

Фёдор Дербетев уверенно рифмуется с Салаватом Юлаевым. Оба молоды, оба свободны и богаты. Даже «злая мать» тайша Анна похожа на «злого отца» бая Юлая. А калмыки были таким же могучим и неистовым народом, как и башкиры. Но Пугачёв не успел разобраться и начать верную политику, а калмыцкого Кинзи рядом не нашлось. Под Татищевой крепостью Емельян опрометчиво рискнул Дербетевым – и в результате потерял для бунта не только человека, но и весь его народ.

Монголы без ига

Калмыки были теми же монголами. Во времена Ивана Грозного из Монголии вышла огромная конная орда кочевников и двинулась на северо-запад. Одна часть блуждающей орды осела в Джунгарской пустыне на границе китайских гор и казахских степей и образовала здесь Джунгарское ханство. Другая часть орды заняла верховья Иртыша. Этих пришельцев сибирские татары называли калмыками – «отделившимися».

Иртыш калмыкам вскоре разонравился. Они расселись по кибиткам и поехали дальше на запад. Казалось, что калмыков ведёт призрак Батыя. Кочевники прошли Барабинскими степями, преодолели Тобол, прошли степями Зауралья и по Яику выбрались на Общий Сырт. Около 1640 года контайша Хо-Урлюк вывел свой народ к Волге в районе Саратова. Так в XVII века в России внезапно случилось второе нашествие монголов.

В 1615 году калмыки приняли буддизм и душами теперь были в Лхасе, в послушании у Далай-ламы. Мудрец Зая-Пандита создал для калмыков «тодо бичиг» – «ясное письмо»: алфавит и письменность. Не исторические обиды, а вера и язык резко отделили калмыков от народов-соседей. Калмыки жили чужеродным анклавом и цапались со всеми – с Хивой и Бухарой, с татарами и башкирами, с казахами и русскими, с горцами Кавказа и казаками Дона.

Хо-Урлюк сплотил волжских калмыков в кочевое Торгоутское ханство, которое перемещалось туда-сюда через Волгу от турецкой Кубани до гиблых ногайских Рын-песков. На российской земле стояла священная калмыцкая гора Богдо, но гордые калмыки и не думали подчиняться русским царям.

Калмыцкий Хошеутовский хурул на нижней Волге. 1818 год

Чтобы цари отвязались, калмыки несколько раз принимали шерть – присягу, но об этом помнили только сами цари. Единственной настоящей клятвой калмыки считали шерть великого тайши Аюки, который в 1722 году встречался с Петром I и уговорился на дружбу. Хотя даже шертью Аюки калмыки особенно не заботились. Если была польза, они дружили хоть с кем: с Джунгарией или с Персией, с Китаем или с Оттоманской Портой.

Непостоянные, как ветер, калмыки сами решали за себя, как жить. В 1771 году тайша Убуши и князь Банбур задумали увести свой народ в опустевшую после разгрома Джунгарию. Калмыков подгоняли голод и бескормица. Две трети народа – 170 тысяч человек – сели в тридцать тысяч кибиток и поехали с Волги через Богдо, Узени, Общий Сырт и Яик в степи Казахстана и дальше к долине Джунгарские Ворота в горной цепи Алатау.

В те времена российской власти были нужны любые подданные, даже такие проблемные, как калмыки. Пресечь исход калмыков, загородить им переправы через Яик, власть обязала яицких казаков. А казаки увидели, что они нужны именно здесь и сейчас, и устроили начальству шантаж: или убирай ненавистное «регулярство», или не пойдём ловить калмыков. В итоге калмыки через пустую границу ушли в степи, а на Яик явились карательные войска генерала Фреймана. Грохот тех боёв и приманил Пугачёва.

Конечно, с бегством Убуши и Банбура калмыки в России не иссякли. К XIX веку их народ возродится. В 1822 году калмыки найдут способ ужиться с Россией: они выработают законы, по которым их кочевое ханство сможет существовать внутри вполне европейской империи. В результате Россия переведёт отношения с калмыками из Министерства иностранных дел в Министерство внутренних дел.

А при Пугачёве волжские степи оказались малолюдны. Поредевший народ калмыков возглавлял тогда Цэндэн-Доржа. В Саратове, где начинались кочевья калмыков, Пугачёв надел голубую калмыцкую шапку с красной кистью и отправил к Цэндэну казака-башкира Идеркая Баймекова – своего «министра международных отношений».

В жилах Цэндэна взыграла кровь степных грабителей. Цэндэн-Доржа охотно поддержал мятеж. Калмыки целовали Пугачёву «его мерскую руку, обнадёживая в верности». Цэндэн послал к бунтовщикам большой отряд полковника Дондукова. Хитрый Дондуков с трёхтысячным отрядом явился к станице Дубовке и вроде бы как влился в силы правительственного заслона, стоящего перед станицей на речке Пролейке. Но когда началось сражение, калмыки вероломно бросили свой рубеж обороны, и Пугачёв разметал по степи царские войска, преданные калмыками Дондукова.

Вместе с Пугачёвым калмыки дошли до Царицына, а оттуда Емельян отослал Дондукова обратно – сказать, чтобы Цэндэн по своим аймакам собирал новое войско. Но Пугачёву оно уже не пригодилось: через три дня мятежников разгромили в пух и прах, а Емельян бежал. Получилось, что настоящие монголы не смогли оказать значимую поддержку «новым монголам» – казачьему улусу Пугачёва.

Казаки-разбойники

От Саратова Пугачёв шёл берегом Волги и прошёл через большое село Золотое. Здесь местный мальчик в честь царя-батюшки ударил в колокола, и Пугачёв одарил сообразительного парнишку алым шёлковым кушаком. 11 августа орда Емельяна добралась до города Камышина.

Городок на речке Камышинке возник благодаря Стеньке. Камышинка, приток Волги, в верховьях близко сходится с рекой Иловлей, притоком Дона. Через перешеек пролегал казачий волок с Дона на Волгу. В 1667 году по этому волоку «за зипунами» пробрались разинцы. Власть решила поймать Стеньку на обратном пути и возвела у волока острожек, но Разин вернулся на Дон другой дорогой. А острожек со временем стал городом Камышином.

В Камышине дважды побывал Пётр I: он планировал прокопать по волоку канал – предтечу нынешнего Волгодона. Мятежным летом 1774 года на трассе задуманного канала астроном Георг Ловиц по заданию Академии наук будет вычислять координаты опорных точек. Учёного немца поймают бунтовщики Пугачёва. Неграмотный Емельян расценит работу Ловица как барскую придурь и прикажет повесить астронома «поближе к звёздам».

А для Камышина счастливые времена наступили в 1747 году, когда началась добыча соли на озере Эльтон. В городок пришли деньги богатых и щедрых солеторговцев. В 1768 году рачительный комендант Каспар Меллин соорудил в Камышине новый «транжемент» и занялся благоустройством города: вымостил улицы и спуски к пристаням на Волге.

Полковнику Меллину и выпало защищать Камышин от бунтовщиков. Пугачёв приказал готовить штурм. Жители города перепугались и решили сдаться. Они послали к Емельяну депутацию сержанта Абызова. Старый полковник Меллин написал астраханскому губернатору последнее грустное донесение: «Я остаюсь во обороне вовсе безнадёжен».

Оттиск печати Пугачёва в музее города Камышин

На подмогу гарнизону Меллина прискакала команда волжских казаков атамана Попова. Но казаки вдруг передумали драться. И в казачьем городке Камышине всё получилось, как на казачьем Яике: солдаты на бастионах заряжают пушки, а казаки открывают врагу ворота. Мятежники ворвались в «транжемент» и перекололи весь гарнизон пиками. Комендант Меллин погиб. Атаман Попов присягнул самозванцу.

В Камышине мятежники вылили в канавы сотню бочек водки. Ошалевшие казаки черпали шапками из луж, «пили нападкой» и в угаре разнесли городишко. А пугачёвцы уходили – их за пятки хватал деташемент Михельсона. Сержанта Абызова Пугачёв оставил комендантом залитого водкой и кровью Камышина, но сержант убежал и пристроился в арьергарде мятежников, где поспокойнее. Здесь уже был и трусоватый казачий атаман Попов. Потом оба изменника – атаман и сержант – всё равно попадут в плен: атамана повесят, а сержанта отдадут в солдаты.

Пугачёв добился своего: он добрался до казачьих земель, где ожидал найти новые силы для борьбы. Вот он идёт к Дубовке, столице волжского казачества. Но удовлетворения не было. Волжские казаки встречали Емельяна с ликованием, но сами мятежей не поднимали. В чём причина?

Причина была в том, что небольшое волжское войско морально разложилось. Ратного дела ему не нашлось: враги нападали редко. Казаки поливали бахчи и потихоньку пропитались крестьянскими ценностями: главное – богатство. А сытым и вольным мужикам с ружьями и пиками богатство проще всего добыть грабежом. И волжское войско занялось мелким рэкетом на бойких торговых дорогах Понизовья.

Кушак Пугачёва из села Золотое в музее Саратова

Волжские казаки встречали Пугачёва не как вождя огромного восстания, а как славного разбойничьего атамана, с которым «не приходится тужить». Для такого атамана не надо бить в набат и поднимать мятежи по станицам.

Пугачёв – не знал казаков-разбойников Волги, а власть знала их и не верила им. Поэтому в заслон перед Дубовкой был выставлен не волжский, а донской казачий полк полковника Фёдора Кутейникова в 350 сабель. Донцов поддерживала лёгкая полевая команда майора фон Дица в 500 штыков и трёхтысячный калмыцкий отряд полковника Дондукова.

16 августа на речке Пролейке близ Балыклеевской станицы заслон из царских войск остановил 20-тысячную армию Пугачёва. Едва загремел бой, изменники-калмыки отлетели в сторону, и мятежники ударили заслону в оголённый фланг. Майор фон Диц и его солдаты полегли в обороне, не отступив ни на шаг, а донские казаки дунули прочь от Пугачёва и удирали целые сутки, проскакав сто вёрст до самого Дона.

Не тот Федот

Станица Дубовка на Волге появилась благодаря «игнат-казакам».

В 1717 году крымский сераскир Бахты-Гирей затеял поход на Россию. Орду крымцев, ногайцев и черкесов повели беглые кубанские казаки Игната Некрасова. Орда прошла по волгодонскому волоку и вторглась вглубь России вверх по Волге на тысячу вёрст – о таком дерзком и глубоком прорыве не мог мечтать даже Карл XII. Набег крымцев разбился о стены маленького Рамзайского острожка – забытого ныне города-героя. Острожек Рамзай не сдался врагу и погиб в бою вместе со всеми своими жителями: так при Батые, поразив монголов, погиб «злой город» Козельск.

На Волге этот набег прозвали «Кубанским погромом». Были разорены все селения от Астрахани до Пензы. На невольничьи рынки Бахчисарая и Кафы ушли 18 тысяч русских пленников. Чтобы такого не повторилось, Пётр I приказал вдоль волгодонского волока вместо канала строить Царицынскую линию крепостей. Она состояла из «Петрова вала» длиной 60 вёрст, а в этот вал были вкопаны четыре мощных «транжемента» и 23 редута. «Петров вал» остановил кубанские набеги. Как военно-инженерное сооружение, «Петров вал» послужил и XX веку: прикрываясь им, в Гражданскую войну красные сражались с белыми, а в Отечественную – русские с немцами.

План Царицынской линии на мемориале «Петрова вала»

«Петрову валу» нужны были защитники. В 1732 году императрица Анна Иоанновна переселила в крепости Царицынской линии команды донских казаков и объявила их Волжским казачьим войском. Первым атаманом стал казак Макар Персидский. В 1734 году он подыскал место для столицы своего войска. Атаману приглянулась дубрава на волжском яру неподалёку от Водянского городища – заросших полынью курганов и насыпей ордынского города Бельджамен. Дубрава дала новой станице имя Дубовка.

За сорок лет правления клан Персидских обнаглел и заворовался. Это с ними, с ворами Персидскими, рассорится казак Фёдор Дубовский, которого за правдолюбие обвинят в поклёпе и навечно сошлют на Яик. В Илецком городке старик Дубовский увидит Пугачёва и узнает в нём Петра Фёдорыча, а Пугачёв сделает Дубовского атаманом Сакмарского городка. А на Волге под вороватыми атаманами Персидскими расшалились и казаки.

За два года до Пугачёва они уже имели одного анпиратора. Царём назвался тогда Федот Богомолов – беглый крепостной графа Воронцова. На реке Иловле он записался в волжское войско, поднял бучу и призвал казаков к походу на Дубовку. Власти быстро скрутили Богомолова и привезли в Царицын, но волжские молодцы пронюхали, где держат Федота, и кинулись его освобождать. Комендант Царицына полковник Цыплетев приказал солдатам палить в смутьянов из ружей. Когда горячие головы поостыли, на площади Царицына Федота высекли кнутом, а потом, вырвав ноздри и заклеймив, сослали самозванца в Сибирь. В дороге Федот помер.

На уровне вульгарного казённого пафоса историю России понимают как череду войн русских с иноземцами – монголами, немцами, поляками, шведами, французами, турками, японцами… Но подлинная, глубинная, сокровенная история России – это войны русских с русскими

Про Богомолова Пугачёв узнал в Яицком городке, когда объявил себя Петром III казаку Денису Пьянову. Пьянов припомнил слух про Федота из Царицына – а Пугачёв тотчас охотно подтвердил: да, это был я, токмо я утёк, а не скончался. Так для казаков-разбойников Волги Емельян стал новым Федотом: вторым шансом распотрошить дворян, купцов и собственных богатеев. Пугачёв, понятно, не возражал против грабежа, но бунт он затеял не для этого. Грабёж – доблесть мужика, а не казака.

Пугачёвский дуб в городе Дубовка

Атаман Персидский не стал совать башку под топор пугачёвщины: когда Пугачёв приблизился, Персидский поручил оборону Дубовки старшине Полякову и сбежал в Царицын. Но волжские казаки плевали на приказы Полякова. Старшина хотел поставить пушки в воротах станичной крепости – ему не дали. Хотел утопить порох в Волге – ему не позволили. Он послал Пугачёву письмо: дескать, в станице нет ни казаков, ни казны, ступай с богом мимо. Но казаки выехали к Пугачёву со знамёнами и зазвали к себе.

17 августа Пугачёв въехал в Дубовку и занял большой двухэтажный дом Персидских. Здесь, в Дубовке, всё казалось Емельяну родным: такие же, как на Дону, тополя, такие же пыльные улочки, плетни, подсолнухи, рыбачьи сети на вешалах. И эти облака над Волгой, и томное лето, и жёлтая степь… На площади станицы Пугачёв принял присягу. Казаки заставили поклониться самозванцу и старшину Полякова, однако Пугачёв не смягчился и отправил старшину на виселицу. В Дубовке в войско Емельяна вступили 250 волжских казаков. Из них Пугачёв сформировал Дубовский полк. Но волжане разбегутся в первом же бою. А для Емельяна тот бой станет последним.

Уняв пугачёвщину, Екатерина упразднит бесполезное казачье войско Волги, а станичников зашлёт к свирепым горцам на непокорный Кавказ.

Времена великих вольниц

Чудовищная Сталинградская битва так перепахала былой город Царицын, что от старины здесь ничего не осталось. Да и прежнее название города вытеснено громадой имени «Сталинград». Но всё равно нынешний мегаполис Волгоград – это ещё немножко и про Пугачёва.

Со времён Орды здесь было селение при перевозе, а перевоз устроили с передышкой на песчаной отмели посреди Волги. Татары называли отмель Жёлтым островом – Сары-Син. В 1589 году русские воеводы возвели на переправе острожек, названный по созвучию Царицын, хотя никаких цариц в этом острожке сроду не бывало. Но трижды бывал царь – Пётр I. В 1722 году он сам распланировал в Царицыне новый «транжемент», а жителям города подарил свой картуз и свою трость. Крепость, начерченная императором, будет защищать горожан от пугачёвцев.

Картуз и трость Петра I в музее Волгограда

Для бунта Царицын был воротами на Дон. Екатерина не верила, что казаки Волги удержат эти ворота, и потому в октябре 1773 года в Царицын пришли два донских полка. А летом 1774 года стало куда горячее. Власть перевела на Волгу ещё восемь донских полков. Чтобы донцы не забунтовали вместе с Пугачёвым, государыня переместила на Дон войска с закрытого турецкого фронта: семьи стали заложниками тех донских казаков, что на Волге охраняли Царицын. В Войске Донском сместили атамана Ефремова и поставила более надёжного атамана Сулина.

Донские казаки были самыми старшими и самыми авторитетными казаками России. Свою официальную историю они отсчитывали с 1570 года. История была трудной: с мятежами и битвами. Последней ссорой с Россией было восстание Кондратия Булавина. Но времена великих вольниц прошли. Империя нуждалась в казаках Дона, которые сдерживали Турцию и были большой силой при войнах в Европе.

Дон замирился с Петербургом: выторговал себе небывалые льготы и отстоял казачьи ценности. Но помогать другим казачьим войскам – вроде Яицкого – Дон не спешил. Идея Пугача была понятна: сделать всю Россию такой, какова Область Войска Донского. Но в чём же тогда будут привилегии Дона? В этом случае Дон уравняется с Россией. Казачья ценность равенства на деле подразумевала уравнение в правах с теми, кому лучше, а не с теми, кому хуже. Поэтому Тихому Дону Пугачёв был не нужен.

Донцы не хотели победы пугачёвцев, но сражаться с братьями-казаками тоже не хотели. Перед Царицыном несколько донских полков неохотно вышли на бой с мятежниками, получили от них по мордасам и тотчас ретировались в крепость с чувством исполненного долга. В плен к Пугачёву попал полковник Фёдор Кутейников.

В лагере бунтовщиков донские казаки Фёдор и Емельян сели в шатре за стол. Емельян свистнул жене Софье принести выпивку и закусь. Казаки потолковали начистоту. И Фёдор сказал, что от Дона бунту не будет ни войны, ни мира. На рассвете Емельян кликнул стражу и приказал полегоньку расстрелять друга Федю. Стража увела Кутейникова в соловьиный овраг. Выстрел оцарапал Кутейникову руку, а потом полковник влез в седло, опохмелился и ускакал в Царицын. А Емельян распрощался с мечтой о Доне.

21 августа 1774 года орда Пугачёва вошла в Царицын и окружила крепость. Защитники на бастионах «транжемента» лишь посмеивались. «Здорово, Емельян!» – весело крикнул Пугачёву кто-то из старых знакомых. Мятежники и казаки лихо перестреливались из пушек шесть часов, положив друг у друга немало народу. Но лазутчики шепнули Емельяну, что к Царицыну, пыля степным трактом, шагает упрямый деташемент Михельсона, и Пугачёв скомандовал уходить из Царицына.

В Сталинградскую битву от бомб Люфтваффе осыплется береговая круча Волги, а из неё вывалятся чугунные пушки, набитые старинным золотом. Конечно, бойцам Сталинграда будет не до этих нелепых сокровищ. Но останется легенда о том, что немец выбил из земли даже пугачёвские клады, но не сумел выбить русских солдат. А клады, скорее всего, были не пугачёвские, а стенькиной понизовой вольницы. Весной 1670 года в Царицыне целый месяц сидели молодцы Стеньки Разина.

Отступая от Царицына, пугачёвцы поймали и присоединили к себе несколько заплутавших команд донских казаков, но «на первом ночлеге донцы все человек по человеку ушли». За отречение от Пугачёва Войско Донское получит от властей щедрую награду: казачьи звания на Дону приравняют к офицерским. Отныне в Войске Донском чин полковника будет давать право на потомственное дворянство. Любому казаку Дона откроется прямой и свободный путь в элиту государства Российского.

«Саксоны»

Пугачёв отступил от Царицына на 30 вёрст и без боя занял небольшую, но ладную крепость с библейским названием Сарепта. В «транжементе» с шестью бастионами под защитой дюжины пушек стояли аккуратные дома, ратуша и новенькая кирха. Подобные городки Пугачёв уже видел в Европе.

На Волге ниже Саратова было немало таких пригожих селений. В них жили колонисты. В 1762 году государыня Екатерина призвала европейцев переезжать в её державу. Приехало 25 тысяч переселенцев: датчан, чехов, голландцев, немцев, шведов. Русские их всех называли немцами, как всех азиатов называли татарами. Власть дала «немцам» богатые земли по Волге и небывалые льготы, лишь бы гости остались насовсем. Так появилась сотня селений-колоний со своими администрациями, хозяйством, верой и языком.

Многообразие России кажется бесконечным. В слободе Сарепте – сейчас она в черте Волгограда – ясно, что Германия – тоже немножко Россия

Жить в России колонистам окажется так комфортно, что за полтора века их число увеличится в 16 раз – до 400 тысяч. В 1918 году немцы Поволжья создадут свою Автономную область с центром в городе Маркс. Страшной осенью 1941 года, когда загрохочет Великая Отечественная война, Сталин подло обвинит «русских немцев» в измене и вышвырнет с Волги в Казахстан, в Сибирь и на Алтай.

Кирха в колонии Сарепта. 1772 год

Пугачёв называл колонистов «саксонами». Для них у Емельяна сыскался толмач – поляк Ян Гомулка, бывший конфедерат, а потом слуга Державина. Под Петровском, когда Державин бросил своих казаков, его слуга попал в руки мятежников. Ян Гомулка перевёл манифест Пугачёва на немецкий язык и поехал по колониям оповещать о целях русского бунта.

Немецкие колонии были идеальными сельскими предприятиями XVIII века. Увы: создавая идеал, Екатерина не подумала о механизме его защиты – о способе протестовать. Рядовым колонистам некуда было жаловаться: их прагматичные начальники сразу скупили чиновников саратовского управления колониями. Для протеста работникам оставался только бунт.

Трудолюбивые немецкие парни бережно убрали мотыги в амбары, умылись и организованно явились к самозванцу герр Пугатчофф, хотя не собирались становиться казаками. Но справедливость – юбер аллес.

Потом царские следователи никак не смогут понять, что же общего было у цивилизованных европейских колонистов и русских дикарей. Изумлённо качая головами в париках, следователи запишут про Пугачёва: «по выходе из Саратова пошол он колонистами, но оные драки с ево толпою не делали». А Пугачёв впервые столкнулся с тем, что казачья ценность справедливости оказалась и главной ценностью крестьян, ведь «саксоны» были крестьянами. Это объяснялось тем, что «саксоны» были лично свободными. Свободные «саксоны» требовали справедливости так же, как свободные казаки.

Пугачёв понял: правильно он сделал в Саранске, когда объявил свободу всем мужикам, а не только тем, кто уже вступил в его войско. Жаль только, что трёх недель от Саранска до Сарепты не хватило, чтобы крестьянство всё поголовно поставило справедливость выше выгоды – то есть сменило свои двухвековые ценности, выстраданные рабами на пашнях.

Сарепту Пугачёв занял 17 августа 1774 года и простоял здесь сутки.

Эту колонию в 1765 году основали «моравские братья» старшины Петера Конрада Фриза. «Братья» исповедовали непротивление злу насилием и блюли евангельские идеалы. Речка Сарпа под Царицыном напомнила им ливанскую Сарепту, и «братья» назвали колонию именем из Ветхого Завета.

Когда пришёл Навуходоносор-Пугачёв, жители Сарепты спрятали нажитые богатства в подземельях под кирхой и ратушей: там их до сих пор ищут диггеры. Женщин, детей и стариков «братья» отправили на барке по Волге в Астрахань, а мужчины ушли пешком. Они благоразумно двигались степью, в стороне от тракта, и погоня бунтовщиков не изловила беженцев.

Пугачёв смотрел на новенькую кирху Сарепты и думал, чего он уже только не видел: скиты, кремли, калмыцкие хурулы, мечети, «транжементы», мавзолеи, заводы, чувашские керемети, остроги, караван-сараи, усадьбы… Всё это бесконечное многообразие невозможно отформатировать по единому казачьему образцу. Казачьи ценности прекрасны для всех, но казачий образ жизни годится только для казаков. И Пугачёв отдал Сарепту на грабёж.

Последний бой

Орда Пугачёва уходила вниз по Волге, и было ясно, что это отступление. Бунт себя исчерпал. Как дурную бесконечность, его нельзя было завершить – можно только прекратить. И Пугачёв рвался к Астрахани, к Каспию и на Кубань. А преследовал Пугачёва один лишь деташемент Михельсона. Посреди огромной приволжской степи Пугачёв и Михельсон наконец нашли друг друга. Им надо было ответить на тот вопрос, который был задан ещё на далёком Урале, на Лунной реке: кто кого? И судьба словно бы освободила пространство для ответа, для главной битвы.

Самодельный пугачёвский орден из музея Уфы

Пугачёв остановился за оврагом в трёх верстах от села Солодники. Здесь у царицынского купца Солёникова находилась «ватага» – рыбные ловы с кошами рыбаков. Эти рыбацкие лачуги и стали свидетелями последнего яростного спора империи и свободы.

У Емельяна было около 15 тысяч бойцов. Под сочным закатом он собрал войско на круг. Полковники объявили, как в битве надо действовать пехоте и коннице, артиллерии и обозу. А потом Емельян достал ворох орденов – снятых с убитых дворян или самодельных – и принялся награждать своих сподвижников. Андрей Овчинников превратился в «генерал-фельдмаршала и всех орденов кавалера». Казак Фёдор Чумаков, который был с Пугачёвым с первых дней бунта, стал «генерал-фельдцейхмейстер и обоих орденов кавалер». Ивана Творогова, что примкнул к бунту в Илецком городке, Пугачёв произвёл в «генерал-порутчики». Орденами и чинами Пугачёв осыпал едва ли не всех своих товарищей. На берегу Волги толпилось оборванное и бородатое войско разбойников – а блеск был словно в Зимнем дворце. Но чем причудливее звучали звания и титулы, тем отчаяннее звенела немая просьба Емельяна: «Не предайте, братцы!».

Его предали.

Верность сохранили только Андрей Овчинников и Кинзя Арсланов. А девять яицких казаков во главе с полковниками Ванькой Твороговым и Федькой Чумаковым задумали сдать Емельяна властям и этим выкупить прощение. Ночью Чумаков набрал беремя дров и ушёл в тёмноту, чтобы забить поленьями стволы пушек и лишить войско артиллерии.

Пугачёв звериным чутьём догадался: быть беде. В ночь перед битвой в своём шатре, прощаясь, Емельян надел на Дуняшу Невзорову, «маленькую разбойницу», пояс с золотыми червонцами и приказал девчушке наутро бежать домой, на Урал, в завод Сатку.

Утром 24 августа 1774 года вооружённая орда Пугачёва столпилась за цепочкой из 25 пушек. Через овраг в атаку на мятежников пошёл деташемент Михельсона: Чугуевский гусарский полк справа, Изюмский казачий полк слева, пехота в центре. У Михельсона было столько же пушек, сколько и у Пугачёва, но людей втрое меньше – пять тысяч.

Пугачёв мог бы победить, если бы его канониры скосили атакующих залпами картечи. Но пушки мятежников молчали. Емельян ждал грохота стрельбы, сжимал рукоять сабли, гусары Михельсона приближались, а пушки молчали. Изюмские казаки в синих бешметах и чугуевские гусары в пернатых шлемах промчались сквозь умолкшие батареи и врубились в ряды бунтовщиков. Началась бойня. Мятежники не выдержали и побежали из-под вражеских сабель и пик. Андрей Овчинников, верный друг Емельяна, с горсткой казаков ринулся на конницу Михельсона и упал, убитый. В белёсых к осени ковылях у Солёниковой ватаги полегло семь тысяч мужиков. Обоз раскатился по степи, а шесть тысяч мятежников сдались в плен.

Вечером в мирный городишко Чёрный Яр, оторвавшись от погони, прискакала сотня уцелевших беглецов, в их числе – Пугачёв и яицкие казаки-изменники. Изменники хотели сдать властям Пугачёва, но пока ещё не могли вылучить момент и скрутить его: Емельян умел держать саблю – отмахался бы, да и рядом с ним всегда был твёрдый, как булат, Кинзя Арсланов. Поэтому заговорщики не проявили себя и выжидали.

Поле той битвы не отмечено ни курганом, ни обелиском. Нация одержала здесь победу или же, наоборот, потерпела поражение? Правы или не правы были победители? Даже Волга этого не знает. И пока нет ответа, поле будет пустым и безымянным

Город Чёрный Яр Пугачёву не был нужен, нужны были лодки. Лодки нашлись. Ночью мятежники переправилась на калмыцкий берег Волги. С Емельяном были жена Софья и сын Трофим, а дочки достались Михельсону вместе с обозом. Бунтовщики потеряли и казну, и артиллерию, и даже телеги с «царицками» – походный гарем. Весь день беглецы пробирались по камышам через бесчисленные тёплые ерики, потом переплыли Ахтубу – двойник Волги, – а потом через пески Шкили ускакали на восток.

Поле последнего сражения Пугачёва и Михельсона

1 сентября 1774 года в Царицын с войском вошёл генерал Суворов. Он опоздал к разгрому бунта – и слава богу. Суворов написал в донесении: «ежели все были как господин Михельсон, разнеслось бы давно всё, как метеор». Честь победить Пугачёва по праву принадлежала Михельсону. А честь непобедимого Суворова заключалась в том, чтобы уклониться от победы над Пугачёвым.

Осенью на Узене

Сотня беглецов затерялась среди пожелтевших степей за Ахтубой. В Заволжье мятежники находились уже в безопасности. Пушки отгремели, пули отсвистели, топот погони утих, и теперь только степные жаворонки заливались в пустом синем небе. Беглецы добрались до багровой горы Богдо, священной горы калмыков. На ветру гора пела и курлыкала свирелями бесчисленных пещер. Впереди лежали пустыни Рын-песков.

Пугачёв думал, куда ему теперь идти. Можно в Казахстан к Аблай-хану. Можно в Джунгарию к калмыкам князя Банбура. Можно вернуться к башкирским шиханам, как звал Кинзя Арсланов. Можно в Персию, в Крым, в Турцию. Можно в Запорожскую Сечь. Можно в Сибирь. Но всё равно речь шла уже о спасении, а не о продолжении бунта.

Он проиграл. Хотя вовсе не потому, что казачья держава – химера. Победить можно и с химерой, была бы сила. А сила порождается суммой разных сообществ России, разных миров. Были казачий, рабочий, крестьянский миры. Были миры инородцев – татар, башкир, черемисов, чувашей, эрзи, калмыков, «саксонов». Были миры маргиналов – раскольников, нагайбаков, кряшен. Чтобы обрести силу, необходимую для победы, надо объединить эти миры общей ценностью.

Пугачёв яростно искал общую ценность для разных идентичностей России. Он думал, что возможность жить по идентичности и есть эта общая ценность. Но идентичности только разъединяли. А объединяла, увы, только идея империи, которая вне любой идентичности.