Вилы Иванов Алексей

За неправду и Сеянтус

Заводчик Иван Твёрдышев гордился своим умением поладить с башкирами так, чтобы «безпокойства не отрыгнуло». В войлочных юртах он сидел на кошме вместе с суровыми тарханами и пил айран из медных пиал. Башкиры были рады цене, которую давали компанейщики, выкупая их землю, и не догадывались, что получали гроши. В этих лесных горах башкиры занимались только сбором мёда, выращивая пчелу бурзянку, и Твёрдышев благоразумно обязал своих лесорубов не трогать деревьев с бортями. Кроме того, русские платили башкирам за извоз.

Недовольным оказался один лишь Юлай Азналин. В возрасте Салавата он воевал на стороне Батырши, потом принёс покаяние властям и был прощён. Его, богатого человека, избрали старшиной Шайтан-Кудейской волости. В 1760 году он продал компанейщикам речку Сим, горную и многоголосую. На речке вырос горный завод.

Игнатиевская пещера на речке Сим

Слава речки Сим покатится по России в конце XIX века. В 1883 году жители Симского завода, как обычно, принесут хлеб тихому отшельнику Игнатию, который 25 лет обитал в пещере на берегу речки, и увидят, что Игнатий упокоился. Его тело погребут в гроте, заложив камнями, а в полуистлевших бумагах, что хранил отшельник, прочитают: Игнатий – это Великий князь Константин, брат государей Александра I и Николая I. Так в Симе аукнется легенда о Фёдоре Кузьмиче.

Забытая история отшельника Игнатия воскреснет в 1980 году, когда в его пещере археологи найдут рисунки первобытных людей. Интерес к подземной галерее снова поставит вопрос: кем же был этот Игнатий? Самозванцем, как Пугачёв?..

А Юлай Азналин догадался, что с речкой Сим его объегорили. Он подал на компанейщиков в суд, и через много лет волокиты суд признал победителями компанейщиков. Юлаю осталась только месть. В пугачёвщину ему было 44 года.

Пока Салават дерзал под Кунгуром, угрюмый Юлай собрал войско и властно занял завод Сим. Надменные конные башкиры неторопливым шагом проехали по плотине мимо громад доменных печей, и жители Сима поняли: стоит им дёрнуться – и башкиры вырежут их, как во времена Орды.

Со всех окрестных заводов мастеровые, которые не хотели покоряться башкирам, сбежались на Катав-Ивановский завод. Завод занял оборону. А на Усть-Катавском и Юрюзанском заводах уже хозяйничал разбойник Сидор Башин, который признал над собой власть Юлая и Пугачёва.

В начале мая 1774 года в вотчины Юлая вторгся деташемент Михельсона. Михельсон прорывался из Уфы на восток, где в Белорецком заводе засел Пугачёв. Перед Симом Юлай выставил против деташемента заслон из трёх тысяч конницы с 8 пушками. Заслоном командовал Салават. Звезда Салавата притягивала лучших из врагов, решительных и быстрых, – майора Папаву и подполковника Михельсона. Михельсон без раздумий направил деташемент на башкир. «Не уважая нашу атаку, прямо пошли нам навстречу», – записал Михельсон о врагах. Два войска сшиблись на лугу, усыпанном подснежниками, и башкирская конница разлетелась на осколки.

Обратно своё войско Салават собрал только в деревне-крепости Ерал. Михельсон вышел к ней через день. Ядра деташемента повалили частокол Ерала, драгуны ворвались на улочки. Триста батыров полегли под картечью, только тогда Салават оставил Ерал.

Деташемент Михельсона занял Усть-Катавский завод. Печи завода выдохнули с облегчением. Выманив из лесов отряд Сидора Башина, драгуны порубили буйных разбойников и повязали остальных. Для успокоения заводов Михельсон вздёрнул главаря Сидора на воротах плотинного затвора и пошёл дальше – из гор в степи. Он искал не Салавата, а Пугачёва.

Башкиры громили русские заводы не как хозяйства, разрушающие их образ жизни, а в отместку за потерю родовых угодий. Башкирская война против заводов была архаичнее крестьянской войны. И пример Юлая Азналина очень показателен

Ободрённые жители завода Сим создали отряд самообороны. Его возглавили плотинный мастер и поп. Но 23 мая к Симскому заводу вернулись Салават и Юлай. Ополчение вышло на околицу и принялось бабахать из ружей. Башкирская конница опустила пики и с визгом понеслась на стрелков. Защитники Сима побросали оружие и в панике побежали в посёлок. Башкиры ворвались в Сим на плечах бегущих. Российская империя в Польше научила Юлая давить мятежи, и по этой науке воины Юлая на заводской площади Сима навалили гору из сотни трупов. В храме с грохотом обрушили иконостас. По дворам закричали девки, которых насиловали башкиры. По водосбросу плотины понесло шапки пены, розовой от крови.

А Салават ушёл в Сатку – встречать Пугачёва. Возле беззащитных заводов остался Юлай. Он сжёг дотла Усть-Катавский завод, а потом и Юрюзанский завод, где башкиры порубили ещё 138 человек. Затем Юлай осадил Катав-Ивановский завод, который обороняли рабочие. Свирепый Юлай Азналин стал Газраилем этих гор, ангелом смерти. Говорят, кто увидит Газраиля – от ужаса лишится чувств на тысячу лет. Такой срок назначил Юлай в покаяние русским за неправду и Сеянтус.

«Избранный»

Салават ждал Пугачёва на реке Ай возле пристани Саткинского завода, но раньше Пугачёва на пристань вышел Михельсон. После сражения у моста Тубаляс Салават посторонился и пропустил Михельсона, а затем встретил Пугачёва под Саткинским заводом у Пьяной горы. Емельян удивился, как Салават возмужал за эти полгода.

Пугачёв и Салават вместе бились с Михельсоном у речки Киги и на переправе через Ай. Потом Михельсон увёл деташемент на пополнение в Уфу, а Пугачёв решил идти на Кунгур. Но Салават не захотел возвращаться к Кунгуру, где его дважды разгромили. Он оставил Пугачёва и направился сначала в Сим к отцу, а дальше – на крепость Бирск.

Башкиры нападали на Бирск при каждом мятеже. Бирск был ключом к Уфе. Боярин Челядин основал его в один год с Уфой как надёжную заставу для охраны дороги от Казани к Уфе. Бирский кремль стрельцы накатали из брёвен после бунта Сары Мергена – век назад, и ко временам Пугачёва кремль рассыпался бы от толчка плечом.

В конце мая 1774 года к Бирску подступились отряды трёх старшин: Аладина, Араслана и Буляка. Городок обороняла команда майора Отто Дуве. В Бирске по домам и подворьям лежала сотня солдат из деташемента Михельсона, раненых в боях у завода Сим и деревни Ерал, на речке Маскайке и у моста Тубаляс. Майор Дуве запросил сикурса у командиров Уфы и Нагайбака, но командиры не ответили. Тогда 27 мая Дуве причастился перед верной погибелью и вышел в поле против трёх тысяч башкир всего-то с двумя сотнями драгун. Драгуны понеслись в атаку с отвагой обречённых – и разгромили башкир в пух и прах.

Аладин, Араслан и Буляк потерпели поражение, потому что не могли решить, кто у них главный, и сражались в соперничестве друг с другом. Так у башкир было везде, не только под Бирском. Пугачёвщина вздыбила всю Башкирию, но каждый старшина счёл себя полководцем, не отличая войны от баранты. Мелкие местные отрядики изгоняли из своих деревень русских чиновников, купцов и попов. Крупные отряды налетали на крепости и заводы. Но башкирам не хватало терпения для правильных осад, не хватало сил для больших сражений и не хватало понимания для единства.

Кинзя Арсланов переломил национальный гонор и за весь народ присягнул самозванцу. Кинзя сказал башкирам: мы признаём Емельяна царём, потому что Екатерина не признаёт нас народом. Если бы Екатерина признавала башкир самостоятельным народом, то не принуждала бы их жить по правилам другого народа – русского. А судьба царского трона башкир не волновала, просто им на какое-то время было по пути с Пугачёвым.

Конечно, за столетия борьбы за свои права у башкир случалось всякое. Башкиры вырезали русских, поднимали зелёное знамя, объявляли ханство. Но они воевали не с русскими и не с христианами – они воевали с государством. И к порядкам Пугачёва они тоже относились как к порядкам государства – только в государстве Пугачёва им было бы хорошо.

Кинзя научил Емельяна уважать башкир, но Емельян перестарался. Он производил башкирских вожаков в полковники налево и направо. После боя на реке Ай он сделал Салавата бригадиром, а старшину Базаргула Юнаева сразу аж фельдмаршалом. Поэтому башкирам был нужен не предводитель со званием, а человек с авторитетом. И таким оказался молодой Салават. Пускай он был почти мальчишкой, башкиры понимали: во имя борьбы он пожертвовал всем – богатством и свободой, талантом и жёнами.

Зимой в деревне Текеево поставил юрту седой сэсэн Баик Айдар, тогда – главный поэт нации. Баик Айдар воевал и вместе с Карасакалом, и вместе с Батыршой. Теперь сэсэн хотел увидеть Салавата, хотел поговорить с ним. Увидел. Поговорил. И вскоре по аулам Башкирии запели кубаир Баика Айдара о Салавате. Старый батыр для новой войны нашёл «избранного».

Баик Айдар переживёт Салавата на сорок лет. Он достигнет возраста в 104 года, и до смерти будет петь Башкирии запрещённые песни о Салавате, потому что этот самоотверженный юноша, поэт и воин, увенчал собой двухвековую эпопею великой национальной борьбы.

А Салават пошёл на Бирск. Лазутчики тотчас донесли об этом майору Дуве. Салават был ещё далеко, но храбрые драгуны Дуве безропотно сели в лодки, погрузили раненых и перегребли на левый берег Агидели – так велик уже был страх перед Салаватом. Грозному Салавату майор оставил крепость без боя. Но Салавата опередил полковник Бахтияр Канкаев.

Самолюбивый и независимый Бахтияр считал, что Салавата уважают не по заслугам. Бахтияр поспешил к Бирску, ворвался в пустой город и поджёг кремль. Салават прибыл, когда город уже превратился в огромный костёр.

Бахтияр отнял у Салавата победу над Бирском, и никаких других великих побед Салават уже больше не одержит. Но всё равно человек с именем как боевой клич для башкир станет призывом правды, а для русских – демоном Башкирии.

«Город мал и зол»

Салавата под Бирском обманул Бахтияр Канкаев, а Емельяна под Кунгуром остановил майор Александр Папава. Салават и Емельян пошли на воссоединение в крепость Осу.

Русский городок Оса венчал холм над Камой возле устья тихой речки Тулвы. Окрестные земли были Осинской даругой – северной частью Башкирии. До сих пор не ясно, почему городок получил такое имя. К осам Оса не имеет отношения. А жители верят, что имя селению дал Пугачёв. «Город мал и зол, жалит, как оса», – якобы сказал он под Осой летом 1774 года в осаде и в досаде.

Началась Оса при Иване Грозном в тот момент, когда барка Якова Строганова внезапно замерла посреди Камы, будто налетела на мель. Но это была не мель. Так корабельщиков окликнула икона Николая Чудотворца. Корабельщики поплыли на берег и достали икону из развилки на берёзе. Яков Строганов привёз явленный образ государю, но икона «попросила» Грозного вернуть её обратно.

Странно. В XVIII веке эти небольшие городишки были отчаянно нужны и властям, и мятежникам. Городок Оса, например, в своей истории никому больше не был нужен так, как Пугачёву

По изволению царя, Саввино-Сторожевский монастырь, центр православного миссионерства, основал на месте появления иконы маленькую обитель – как в Табынске. При обители выросла Николо-Берёзовская слобода. В 1591 году два её жителя, братья Калуженины, отселились вверх по Каме на полсотни вёрст и основали Ново-Никольскую слободу. Она и превратилась в крепость Осу.

Реконструкция Пытальной башни в городе Оса

По Осе хлестали все бунты башкир. После войны Сары Мергена в городке завели регулярный гарнизон, а после войны батыра Алдара основательно, хотя и по старинке, перестроили крепость. Бревенчатые стены-городни с крытым боевым ходом очертили квадрат острога с шатровыми башнями по углам. Проезд в острог находился в пятой, самой высокой башне, – в Пытальной.

В конце 1773 года заволновались Тулвинские башкиры. Их гонцы поскакали под Уфу к Чике и вернулись полковниками. Штаб восстания на Осинской даруге расположился в селе Барда, истоптанном конями бунтовщиков. А русская Оса не могла понять, что же стряслось в державе. Воевода Фёдор Пироговский направил в Барду посольство: башкиры на своих маленьких косматых конях снуют везде и всё знают – они объяснят. Послы вернулись с потрясающими новостями: в стране объявился новый царь, он воюет за престол, а башкиры ему уже присягнули! Оса зажужжала, как осиное гнездо, и воевода приказал открыть башкирам ворота. Башкиры вступили в Осу «во многолюдстве со знамями».

Памятник пугачёвщине в городе Оса

Воеводский дом занял тулвинский мулла Абдей Абдулов. Он рассылал манифесты, поднимая на бунт всю даругу. Отряд муллы Адигута поскакал брать Соликамск, а отряд Батыркая Иткинина поскакал брать Кунгур. Башкирский конвой увёз в санях под Уфу плачущего воеводу Пироговского, и воевода принёс присягу Ваньке Чике. Потом, уже после пугачёвщины, в приговоре Пироговскому судья огласит: воевода «оказался столь подл, что предпочёл пакостную жизнь честной смерти».

Однако на Юговских казённых заводах, что располагались тоже на Осинской даруге, засел деятельный асессор Башмаков. Близ Юго-Камского завода его отряд преградил мулле Адигуту путь на Соликамск и развеял башкир по сугробам. Затем деташемент унтер-шихтмейстера Леонтия Яковлева повышибал мятежников из заводов под Кунгуром и в середине марта сошёлся с башкирским войском у села Беляевка. Башкирами командовали старшина Сейфула и слепой полковник Адыл. Рабочие бились с башкирами, как в годы татищевской «вольницы», и пушками прожгли себе дорогу на Осу. 6 апреля 1774 года шихтмейстер Яковлев занял крепость.

Портрет Пугачёва с памятника в Осе

Воевода Пироговский каялся и драл клочья из бороды. Асессор Башмаков не имел права отстранить воеводу и оставил Пироговского на посту. А мятежные башкиры попрятались по лесам на холмистых берегах Тулвы. Сдаваться они вовсе не собирались. Они сидели у костров, пока не растаяли снега, и дождались, что на Осинскую даругу свернул сам Пугачёв. Башкиры вышли из дебрей и осадили Осу.

Крепостью теперь командовали двое: воевода Пироговский и шихтмейстер Яковлев. Они имели все шансы устоять против Пугачёва. Яковлев даже сходил из крепости на соседний Шермяитский завод и напоказ всем пальбой с заводской плотины усадил армию мятежников в заводской пруд как в лужу. На боевых ходах крепости дежурила тысяча защитников с шестью пушками. Кроме того, под носом Пугачёва в Осу пробралось подкрепление: казанские роты секунд-майора Фёдора Скрипицына. Однако майор властно отстранил от командования обороной опозоренного воеводу Пироговского и странного командира Яковлева, вообще-то не офицера, амастера по составлению шихты – смеси руд для плавильных печей. Это решение и сгубило крепость Осу.

Осада Осы

19 июня, перевалив Петухову гору, посады Осы заполонили повстанцы. Их было около восьми тысяч. Под бревенчатыми городнями собрался весь ареопаг бунта: Емельян Пугачёв и Андрей Овчинников, Иван Белобородов и Иван Грязнов, Кинзя Арсланов и Салават Юлаев. Пугачёв решил брать крепость Осу штурмом.

Мятежникам не хватало орудий, чтобы разбить ворота Пытальной башни, а стены из срубов – не земляные куртины, на которые можно вскарабкаться. Для Осы был нужен полноценный приступ с лестницами и крючьями. Одну атаку повёл Белобородов, но крепость отстрелялась и покрошила нападавших, а Белобородова ранило в руку. Другую атаку возглавил Салават, но результат оказался тем же, только Салавата ранили в ногу. Тяжёлые тучи сыпали морось на тесовые раскаты кровель Осы и на рогожу кибиток мятежников. Кама стучала в яры прибоями.

Пугачёв бунтует против всех эпох, и для советской идеологии он тоже был не совсем удобен. Его поставили в ряд борцов с крепостничеством. Выглядел он архаично, однако всё равно притягивал внимание. Пример – большая диорама в городе Оса

Оса оборонялась уверенно и сердито. Из ворот Пытальной башни капитан Смирнов выводил солдат в контратаки, но солдатские штыки гнулись о клеёные «холщовые латы» башкир. Наконец Пугачёву наскучило бодаться с крепостью.

Диорама «Взятие Пугачёвым крепости Оса»

Бунтовщики потащили к стенам Осы охапки сена и хвороста. Майор Скрипицын рассмотрел эти приготовления сквозь стрельницы башен в подзорную трубу и понял, что Пугачёв не собирается уходить, оставив крепость непокорённой.

Майор запросил перемирия на сутки. Пугачёв согласился. В воеводском доме закипели жаркие споры. Воевода Пироговский уговаривал сдаться: мол, присяга самозванцу – ерунда, у государыни можно вымолить пощаду, а у Пугачёва – не получится. Шихтмейстер Яковлев был против. Скрипицын поразмыслил и решился на капитуляцию. Но для капитуляции требовалась веская причина. Например, уверенность, что Пугачёв – и вправду царь.

Из крепости в стан мятежников приковылял старый солдат Пётр Треногин, который давным-давно видел Петра III. Он сказал, что майор хочет убедиться, вправду ли Оса сдаётся царю, а не самозванцу? Перед солдатом встали в шеренгу двадцать человек, в том числе и Пугачёв в казачьем кафтане. Солдат «уставил глаза прямо». Пугачёву уже осточертели эти спектакли, и он гаркнул: «Узнавай, коли помнишь!» Старик, ясное дело, сразу узнал императора. 21 июня Оса выбросила белый флаг.

Пугачёв с атаманами ждал у ворот Пытальной башни. Ворота раскрылись. Под барабанный бой из тёмного проёма строем вышли угрюмые солдаты и встали перед Пугачёвым на колени. Знаменосец склонил знамя. Но с крепостной башни по толпе бунтовщиков вдруг ударила пушка. Это стрелял шихтмейстер Яковлев. С парой солдат он остался на батарее драться до погибели. Мятежники побежали к башне, взобрались на ярус боя, зарубили солдат и повязали Яковлева. Пугачёв отдал шихтмейстера на расправу башкирам. Мстительные башкиры подняли Яковлева на пики.

Пугачёв вернул майору Скрипицыну его шпагу и назначил командовать своим же полком. Но майор быстро осознал, какую ошибку он совершил. С офицерами своего полка он составил заговор: когда мятежники пойдут на штурм Казани, полк ударит им в спину. Ночью при свете лучины офицеры написали об этом письмо казанскому губернатору фон Бранту. А утром офицер-изменник принёс письмо Пугачёву. Майора Скрипицына и других заговорщиков повесили на ветвистой берёзе над Камой. Войско мятежников ушло, а офицеры так и висели на дереве, глядя, как июньский ветер ерошит речной плёс. Жизнь и честь офицеров достались этому ветру.

Воевода Пироговский дотащится с мятежниками до Казани, а там сдастся в плен. Суд лишит воеводу чинов и дворянства, его накажут кнутом и навечно сошлют в Кольский острог «на угрызение гнусной его совести».

Командовать Осой Пугачёв оставил местного крестьянина Ивана Тарасова. 1 августа из Кунгура к Осе придёт майор Папава и выбьет мятежников из крепости. Тарасов укроет свой отряд в лесах, но непреклонный Папава отыщет его и 18 августа в бою у деревни Пещеры перестреляет и переколет всех бунтовщиков.

Ещё месяц после гибели Тарасова по тулвинским рощам будет бродить отряд Батыркая Иткинина, который некогда первым осадил Кунгур. Узнав, что мятеж разгромлен, а Пугачёв пленён, Батыркай сложит оружие.

После победы над Осой Пугачёв расстался с башкирами. Он уходил вниз по Каме на Казань, но за Камой для башкир начиналась чужая земля – не Башкирия, и туда они идти не захотели. Пугачёв принял это. Из всех башкир с ним отправился один лишь Кинзя. Крепко обнявшись, Емельян Пугачёв простился с Салаватом Юлаевым. Снова свидятся они уже только за чертой смерти: там, где рай правоверных своим краем сходится с адом православных.

Уфа по плечу

Пугачёв ушёл из Башкирии, а пугачёвщина продолжалась. В середине июня все силы мятежа притянула к себе пристань Стерлитамак. Башкиры собирались здесь в поход на Уфу. Уфа им была важна так же, как яицким казакам – Оренбург.

Командовал башкирами полковник Каранай Муратов. Зимой он воевал заводы по Каме, потом с Васькой-персиянином сражался в «транжементе» Бакалов, потом увёл свой разбитый отряд в леса. Едва лето задышало зноем, Каранай вышел на берег Агидели и захватил Стерлитамак: тем самым он перерезал тракт от Оренбурга до Уфы. Каранай объявил башкирам общий сбор на великий поход.

Рядом с Каранаем тотчас оказался Каскин Самаров. Он ещё осенью твердил, что место башкир – под Уфой, а не под Оренбургом. Каскин набросился на Уфу в октябре, но не одолел – ни сам, ни под началом Ваньки Чики. Когда Михельсон разбил Ваньку, Каскин укрыл своих батыров за плечами гор. Поражение – не беда: пророк до возвращения в Мекку тоже прятался в Ясрибе. Каскин пошёл на вторую попытку.

Армия Караная выросла до трёх тысяч всадников, когда в неё влился отряд старшины Алибая Мурзагулова. Но Алибай сам для себя ещё не решил, на чьей он стороне. Поначалу он был командиром в корпусе князя Уракова, как и Салават. Сляусин Кинзин, сын Кинзи Арсланова, разагитировал корпус, и вскоре Алибай оказался под Уфой полковником при Чике. Когда Михельсон разгромил Чику, Алибай принёс повинную и был отпущен. А теперь вот снова собрал воинов и очутился на втором круге судьбы: он опять на Агидели и опять идёт на Уфу.

В городе теперь хозяйничал князь Пётр Голицын, спаситель Оренбурга. Он собирал силы для удара по башкирам, и Уфа штопала картузы с порохом. В начале июля князь Голицын перевёл своих драгун из Уфы в Табынскую крепость. Князь не хотел давать врагам преимущество битвы в степи, а башкиры не хотели давать князю преимущество битвы у «транжемента». Поэтому местом сражения соперники избрали дебри Агидели – реки Белой. Но в лесу сильнее всех был сам лес.

Драгуны князя вышли из крепости и погрузились в глубины спелых чащоб. От Табынска до Стерлитамака с поляны на поляну заметалось суматошное сражение. Конные команды летали сквозь дубравы туда-сюда, теряли друг друга и путали отряды врагов со стадами буланов, башкирских оленей. Пушки проваливались в медвежьи берлоги. С ветвей рыси когтями рвали проплывающие мимо знамёна. Растерзанные драгуны вернулись в Табынск, растерзанные башкиры – в Стерлитамак. Между ними стеной стоял лес, где ночью победно завыли волки.

Башкирские полковники думали, что им делать дальше: победа не добыта, Уфу сейчас не покорить. Алибай Мурзагулов решил, что борьба бессмысленна, простился с товарищами и сдался Голицыну. Каскин Самаров не смирился и отправился к Салавату. Салават находился в своей деревне Текеево на попечении знахарей-табибов – он лечился после ранения, полученного под Осой. А Каранай повёл воинов к Пугачёву за Каму.

Но через Каму Караная не пропустили солдаты: отбили его от переправ у Сарапула и Елабуги. Каранай понял, что Зульфикар указывает ему на Текеево. Так в деревне Салавата потихоньку собрались все те, кто продолжал надеяться на захват Уфы: Каранай Муратов и Каскин Самаров, Канзафар Усаев и Юлай Азналин.

К тому времени князя Голицына в Уфе сменил генерал Фердинанд Фрейман. Опытный Фрейман знал, что башкир не победить в бою, но они самоуверенны и беспечны, когда врага не видно. Потому их легче одолевать кинжально точными диверсиями. С таким заданием Фрейман выпустил в леса вокруг Текеево отряды подполковника Ивана Тимашёва и старшины Кидряса Муллакаева.

Конный памятник Салавату в Уфе стал символом башкирской государственности, как Медный всадник – символ российской государственности. Для башкир Салават заслонил собою Пугачёва, но Пугачёв, узнай он об этом, наверное, не возражал бы

Тимашёв сражался ещё с Батыршой, а минувшей зимой выстоял всю осаду Оренбурга. Кидряс же заслужил милости, выдав русским перса Ваську Торнова. Под деревней Текеево засада Тимашёва навалилась на Караная, а в ловушку Кидряса угодил Канзафар. План Фреймана сработал: поимка товарищей сломила Каскина Самарова. Он разуверился в планиде Салавата и уехал сдаваться генералу Фрейману. Салават остался только с отцом Юлаем, и взять Уфу вдвоём они уже не могли.

Памятник Салавату в Уфе

Каскина Самарова, сложившего оружие, помилуют, и он навсегда исчезнет где-то в Башкирии. Каранай Муратов обманет следователей, избежит кары и будет доживать жизнь под надзором. А Канзафар и Юлай разделят каторгу с Салаватом.

В июле 1774 года Салават опять не свершил великого подвига. Аллах создал Салавата героем духа, а не меча. Уфа оказалась не по плечу батыру – и всё равно Салават станет конным гением Уфы и этим покорит её безоговорочно и навеки.

«Находиться в беспокойстве»

Старшина Алибай Мурзагулов сдался не из трусости. Он хотел как лучше для народа. Когда враг сильнее, мир с врагом лучше войны. И в сентябре 1774 года начальство свозило Алибая в Симбирск, где показало сидящего в клетке Пугачёва. Алибай не желал такой участи для сородичей-бунтовщиков. Он оседлал коня и поехал по Башкирии, призывая прекратить борьбу. Башкиры его услышали.

Из 86 башкирских старшин в пугачёвщину бунтовали 77. А осенью не сдались лишь пятеро: ушедший с Емельяном Кинзя, исчезнувший Бахтияр Канкаев, Юлай Азналин, сын его Салават и ещё Ильчигул Иткулов. «Нам склониться неможно», – твёрдо отвечал Ильчигул на уговоры. Он сдастся русским самым последним, уже в начале зимы, когда Салават будет в плену. От наказания Ильчигула освободят.

Юлай Азналин упрямо долбил непокорный Катав-Ивановский завод к югу от Текеево, а Салават ушёл на север в небольшую крепость Елдяк на берегу реки Уфы. В ноябре 1773 года Елдяк взбунтовали казаки братья Шеметовы, есаул и хорунжий. Теперь Елдяк оказался последним «транжементом» мятежников.

Он был захолустьем даже по меркам немноголюдного Урала. Но в середине сентября 1774 года сюда из Уфы двинулся деташемент подполковника Ивана Рылеева. Салават атаковал его, и было «прежестокое сражение». В жухлую траву полегли четыре сотни батыров. Осенний дождик смыл с лошадиных крупов пятна человеческой крови. Подполковник Рылеев вошёл в пустую и мокрую крепость и отрапортовал начальству: теперь у Салавата «сокращены дерские умыслы».

Скала, с которой Салават спрыгнул в реку на коне

Маленькая деревушка, оставшаяся на месте крепости Елдяк, исчезнет в 1956 году, когда пойму реки Уфы затопит Павловское водохранилище. Не сохранится и памяти о том сражении, потому что Салават сражался уже не с русскими: биться с ними действительно было теперь бессмысленно. Салават сражался с историей. А история сильнее любого человека. И побеждает её тот, кто знает о неизбежности поражения, но всё равно выходит на бой. Потом на допросе Салават скажет следователям, что он «клялся до самое погибели находиться в безпокойстве».

В приговоре Салавату судьи напишут: «чинил разорения столь громкие, что имя его в тамошних местах везде слышно было». И правда: в Шайтан-Кудейской волости о Салавате знали все. Но он оставался почти один, потому что, сам того не ведая, ещё живой и свободный, для народа Салават уже погружался в легенду.

В этих легендах Салават жил на скалах реки Юрюзань. Когда он уходил от погони, река ныряла под землю, пропуская его на другой берег. Когда враги подбирались к его пещере, паук заплетал паутиной вход, укрывая Салавата. Из толщи времён предание вывело давно пропавшего на чужбине вождя Карасакала, который нашёл Салавата и благословил его.

Легенды словно спешили зачать от Салавата следующий бунт и рассказывали о любовном неистовстве батыра: Салават прорывался к своей жене Амине сквозь русские войска и на коне прыгал со скалы в Юрюзань. А ещё он брал в жёны русскую девушку Катю, Катя рожала ему сына, и, ревнуя, другая жена Салавата, Маудия, выдавала неверного мужа врагам.

Пещеры и реки, которые спасали Салавата, – это прорывы героя в национальный миф. Подлинный герой запечатлевает своё имя в образах родной земли. Без неё нет масштаба вечности. И важно, чтобы герой имел собственный выход в хтонические стихии земли и воды. Салават их получил.

По первым снегам из деревни Текеево уехал Юлай, уехал сдаваться, и поступок отца стал страшным ударом для сына. Но 20 ноября непримиримый Салават снова атаковал подполковника Рылеева, который шёл освобождать Катавский завод, и снова был разбит. После этого Салавата покинули последние бойцы, остались только четыре верных товарища. И тогда Салават решил уходить к казахам.

Пещера «Дом земляка», в которой укрывался Салават

Уйти он не успел. За ним следили братья Муксин и Зямгур Абдусалямовы. Восемнадцать лет назад Муксин так же выследил в лесах Батыршу, а теперь братья начали охоту за Салаватом. 25 ноября братья вывели команду поручика Василия Лесковского на заснеженную поляну возле деревни Миндишево, где был стан Салавата, и солдаты окружили пятерых беглецов.

Братья Абдусалямовы знали, кого они предали. Но ведь Салават – это миф. Миф не погибнет никогда. А эти пятеро изгоев в лесу – они уже никто, они не важны. Предав живого Салавата, Зямгур Абдусалямов истово берёг легенду – булатную саблю батыра, которая стала святыней рода Абдусалямовых. В 1911 году потомок Зямгура благоговейно вручит её историку Рудольфу Минцлову. Минцлов передаст саблю в музей.

А бунт в Башкирии завершился. Шайтан-Кудейскую волость, вотчину Юлая и Салавата, власти заселят русскими казаками. Местные башкиры верят, что для этой волости государыня повелела выбирать казаков с фамилией Чёртов. Будто бы она пояснила: «С шайтанами пускай дерутся шайтаны».

Коктемир – невидимый Пугачёв

Салават не случайно решил уходить в Казахстан. Сам Пугачёв считал казахов «запасным вариантом» бунта – наравне, скажем, с кубанскими «игнат-казаками». Емельян настойчиво посылал письма в степи за Яик, требуя от ханов подкреплений, но не «для силы», как он потом признавался, а для «славы такой, что ему уже и орды прикланяюца».

«Министром иностранных дел» у Пугачёва был казак Идеркай Баймеков. Ещё на Чагане он привёл Емельяну посланца от Нурали, хана Младшего Жуза и сына Абулхайра, – казанского муллу Забира. Мулла вручил подарки: жеребца, халат и саблю.

Хитрый Забир видел в Петербурге Петра III и сразу донёс Нурали: на Яике самозванец. Нурали взвыл: ведь в ставку мятежников отбыл его внук Саид-Али! Емельян тоже был не дурак и ловко заполучил себе аманата. Нурали потащился за Пугачёвым по левому берегу Яика к Оренбургу. На призывы Емельяна он отвечал раболепными письмами, но не давал ни фуража, ни воинов, а сам через своего писаря-шпиона Дван-Аббаса связался с русскими командирами и просил помощи.

Такие отношения кончились ничем. В оренбургском разгроме Саид-Али бежал от Пугачёва, и хан Нурали, оборвав привязь, шарахнулся в степь прочь от бунта. Емельян обещал изловить Нурали и повесить за ребро. Но башкиры растолковали Пугачёву его ошибку: надо было искать союза не с Нурали, а с великим ханом Аблаем.

Душой казахов уже два десятилетия был Аблай-хан, владыка Среднего Жуза. В середине XVIII века в Джунгарии, которая пожрала большую часть Казахстана, разгорелась усобная война. Воспользовавшись ею, в 1755 году в Джунгарию с юга вторглась армия Китая. Тогда же Аблай-хан возглавил войска казахов и ударил по Джунгарии с севера. Аблай был готов дружить со всеми, лишь бы против джунгар. Он принял подданство и Китая, и России. Его войско научилось сражаться строем и гасить бомбы мокрым войлоком. В 1758 году Джунгария пала. Её пространства обезлюдели. Казахи начали их заселять и осваивать и утратили интерес к делам с Россией.

Весной 1774 года в Белорецком заводе Пугачёв продиктовал письмо хану Аблаю. Башкиры, братья Шукур и Упак, умчались в Казахстан. Они нашли Аблая, и хан ответил, что поддержит Пугачёва – но на обратном пути власти схватили гонцов. Хотя Пугачёв уже ушёл с Урала, и союз с Аблаем потерял своё значение.

Пугачёвщина оголила границу, обескровив сторожевые крепости на Яике. Летом 1774 года небо над Яиком затянули тучи пыли от казахской конницы, которая пошла в баранту на башкир. По легенде, в Нижнеозёрной крепости, где погиб майор Захар Харлов, на куртины «транжемента» отражать налёт степняков вышли с ружьями только девки и бабы.

Но казахи должны были понять: открытая граница – повод не для баранты, а для бунта против России, считающей себя хозяйкой казахов, повод для борьбы за свободу Казахстана, о чём грезил Аблай-хан. На это понимание и рассчитывал Салават, навьючивая коня для дальней дороги.

Понимание осенило казахов только весной 1775 года, когда, казалось бы, с пугачёвщиной было покончено. За Яиком сразу вырос грозный лес батыров: Елбарыс и Жолан, Жамбулат и Тохбулат, Айдар и Сырым Датов повели свои отряды в атаку на крепости Яика. Среди тех бойцов скакали многие пугачёвцы, увернувшиеся от расправы властей. И губернатор Рейнсдорп вынужден был платить деньги хану Нурали, чтобы его нукеры набросились мятежникам на спины. Однако унять пожар Нурали не смог.

Летом 1776 года казахи нижнего Яика были потрясены степной Жанной д’Арк. Одержимая видениями девушка Сапура объявила, что в её юрте живёт невидимый человек Коктемир, призрак Пугачёва. Он говорил с людьми устами Сапуры. В кочевье Сапуры потянулись казахские ханы. Коктемир, оказывается, собирал орду для похода на город Гурьев. Казахи трепетали пред ясновидящей Сапурой, но Россия не затрепетала. Империя, обозлённая бунтом, без церемоний двинула к Гурьеву войска. Надвигающийся антициклон сдул Коктемира и Сапуру в мёртвые пустыни Мангышлака.

Но зов пугачёвщины в Младшем Жузе всё никак не утихал. Казахи не пускали русские караваны в Хиву и Бухару. Тогда Россия решила усмирить Младший Жуз руками самих казахов. В 1785 году Петербург придумал для Жуза новую власть: Народное собрание. Оно, вроде бы, воплотит мечты казахов о собственном государстве, но возглавит эту державу всё тот же хан Нурали, ставленник России.

Памятник Сырыму Датову в Уральске

Казахи съехались на Народное собрание – и избрали главой не Нурали, а пугачёвца Сырыма Датова. Когда-то отряд Сырыма атаковал на Узенях самого Суворова, который ехал из Царицына в Яицкий городок за пленным Пугачёвым. Лишённый соплеменниками чести, хан Нурали бежал в Россию и вскоре умер в Уфе, а Сырым объявил независимость Казахстана от России.

На двенадцать лет Яик стал фронтом степной войны, пока казахские султаны не поняли, что покориться России им будет всё-таки выгоднее, чем воевать. Сырым превратился в изгоя и отступил в рощи Хорезма. А потом чья-то подлая рука намазала ядом стремена батыра, и в древнем селении Гурлен близ Ургенча отравленный Сырым упал с коня замертво. Срым Датулы был погребён в Гурлене. Его мавзолей называется Гаип-ата. Здесь лежит последний полковник пугачёвщины.

Чужое далёкое море

Для Салавата и Юлая начались месяцы непрерывных допросов и переездов. Качались на трактах арестантские сани, кандалы примерзали к рукам и ногам. Из Уфы пленников переправили в Казань, потом в Москву, потом в Оренбург. Но Салават и Юлай держались стойко, соратников не выдавали, рассказывали только то, что властям и так было известно. В тюрьме на клочках бумаги Салават писал стихи: «Я стрелять хотел, да мало стрел. Я скакать хотел, да топь вокруг. Оглянусь по сторонам и вижу: строй друзей так сильно поредел…»

Специальные комиссии объездили те места, где воевали отец и сын, собрали показания, привезли свидетелей. Суд состоялся в Оренбурге только в июле 1775 года и был честным: Салават и Юлай ведь и вправду сражались жестоко – незачем фальсифицировать факты. Главным обвинением Юлаю была резня на заводе Сим, а Салавату – расправа с тремя братьями Оптраковыми в деревне Текеево.

Губернатор Рейнсдорп огласил приговор: обоим бунтовщикам дать по 175 ударов кнутом, клеймить и сослать на вечную каторгу. Детей и жён Салавата отдали в крепостную дворню российским офицерам. Сына Салавата взял генерал Фердинанд Фрейман.

Маяк в Рогервике, который строил Салават

Храбрый генерал Фрейман в 1771 году подавил в Москве чумной бунт и как специалист по борьбе с бунтами в 1772 году был послан на Яик усмирять казаков, что восстали против «регулярства». Фрейман увяз на Урале надолго. Осенью 1773 года он принял войска от разбитого генерала Кара и охранял Бугульму. В марте 1774 года под началом князя Голицына Фрейман сражался у Татищевой крепости и в Сакмарском городке. Потом в Табынске он перекрыл Агидель и тем самым направил Пугачёва к Троицку. Летом 1774 года он сменил Голицына в Уфе и зачищал от бунтовщиков Башкирию.

Фрейман прошёл сквозь весь мятеж. В 1790 году государыня попросит старого генерала, в то время – рижского наместника, написать о том бунте мемуары. Объёмистые воспоминания Фреймана, изложенные по-немецки, станут первой русской публикацией о пугачёвщине.

А Салавата и Юлая перед каторгой повезли по селениям, где они сражались: Кунгур, Елдяк, Сим, Оса, Красноуфимск… В каждом селении пленным бунтовщикам отвешивали по 25 ударов кнута. Это было жестокое наказание: на десятом ударе у человека ломались рёбра, 60 ударов могли убить. Но над потрясённой землёй прозвенел последний непокорный баит Салавата: «Я не умер, башкиры!».

В конце 1775 года Салавата и Юлая доставили в балтийский порт Рогервик. Шестьдесят лет назад Пётр I заложил здесь на скалистом холме крепость для охраны будущей гавани – Ревельского дублёра. Чтобы построить гавань, требовалось насыпать каменный мол от берега до острова Малый Рооге. Сооружением мола многие десятилетия занимались каторжники, но гавань так и не будет доделана.

К наследию СССР Прибалтика относится неприязненно. Однако в городе Палдиски Салават Юлаев, культовый персонаж советской эпохи, вдруг оказался «легитимен». Почему? Потому что Салават – борец с Россией

Вместе с Салаватом и Юлаем в Рогервике оказались Канзафар Усаев, поэт Ванюшка Почиталин, сибирский мятежник Семён Новгородов. Пальба балтийского прибоя стала для них вечным эхом пугачёвских степных канонад. Закованные в цепи узники таскали камни от каменоломни до моря. Камни складывались в мол, годы складывались в десятилетия. Менялись императоры – не менялась Балтика. Над ней плыли полные воды облака. Жизнь проходила.

Памятник Салавату в городе Палдиски в Эстонии

Через 25 лет в Рогервике оставались только два пугачёвца: Салават и его верный друг Канзафар. 26 сентября 1800 года писарь вычеркнул из списка узников имя Салавата. Что случилось с Салаватом – неизвестно. Легенда гласит, что Салават в цепях прыгнул в море. Может быть, штормовая волна сама смыла его со скалы. А Канзафар умер в 1804 году.

Копия эстонского памятника в селе Малояз в Башкирии

Башкиры не забыли Салавата. В преданиях народа Салават навеки укрылся под хребтом Таганай. Он стал титаном, и чем дальше был по времени, тем больше по масштабу. За бунт башкиры заплатили Екатерине четырьмя тысячами лошадей, и через поколение эта плата оказалась ничтожной в сравнении с потерей героя.

В Башкирии – культ Салавата. В этом культе до сих пор кроется то, что Башкирия не может сказать России – СССР или РФ. За что сражался Салават? За свободу? Нет: башкиры и так были свободны. За бедных? Нет: Юлай был богат. Против царя? Нет: мятежники стояли за самозванца. Салават бился за главные ценности любой национальной идентичности – за веру и традицию. Эти ценности актуальны и сейчас, поэтому и сейчас летит над Агиделью чугунная камча Салавата на памятнике в Уфе. Этот монумент – самая большая конная статуя России.

А Зулейха, возлюбленная Салавата, наверное, вышла замуж и родила детей. Только ни один ребёнок в Башкирии не был назван Салаватом. Россия запретила башкирам произносить это имя. И первым его произнёс Пушкин.

После бури

В России личный враг страшнее политического. Пугачёв был личным врагом Екатерины, ведь он претендовал на трон, а Салават был врагом политическим, ведь он хотел вернуть башкирам их права. Поэтому Пугачёва казнили, а Салавата – нет. Пугачёв обещал башкирам восстановить старинные вольности, и башкиры его поддержали. В союзе с пугачёвцами они были опаснее для российской власти, а в случае поражения на Емельяна можно было свалить всю вину.

Мятеж в Башкирии был неизбежен и без Пугачёва: пугачёвщина просто совпала с ударом исторического ритма. У поколения Батырши Галиева подросли сыновья, и они рвались в бой. Точно так же к концу XVIII века подросли сыновья поколения Салавата, и они тоже подняли бы своё восстание. Но Россия его предвосхитила.

В 1798 году император Павел I сделал для Башкирии то, что Пугачёв хотел сделать для России: одним указом Павел превратил башкир в казаков. Из народа было создано Башкиро-мещерякское иррегулярное казачье войско с управлением по кантонам. Мудрость этого решения достойна Соломона. В формате казачества башкиры получили всё, за что боролись два столетия: общинное землевладение, местное самоуправление, личную свободу и неприкосновенность веры.

Проблему ислама решила ещё сама Екатерина. Место для ислама нашёл Иван Неплюев, который основал торговую слободу Каргалу. Для российской державы ислам в первую очередь стал носителем арабского языка, открывающего путь к торговле с Востоком. Православные миссии в Башкирии и Казахстане в 1764 году были запрещены, а в 1773 году государыня издала указ «О терпимости всех вероисповеданий». Однако указ опоздал: сыр-бор пугачёвщины уже разгорелся.

Но Екатерина сумела использовать бунт в своих целях. Муллы, которые поддержали Пугачёва, были сосланы в казахские Жузы, и такое духовенство волей-неволей привязывало казахов к мечетям и ярмаркам России, а не Персии. В 1782 году русская власть учредила в Уфе муфтият. Первым муфтием стал офицер Мухаметжан Гусейнов, который в пугачёвщину сражался против бунтовщиков.

Россия начала строить мечети в Младшем Жузе. Российская Академия Наук подготовила первое издание Корана. Наконец, в 1788 году в Оренбурге появилось Магометанское Духовное Собрание – мусульманский аналог Синода. Этому Собранию подчинялись все исламские общины России, кроме крымских и кавказских, а Собрание подчинялось Сенату и государю. Вера пророка перестала быть гонимой, получила легитимность, хотя в целом в России ислам обретёт равные права с православием лишь по указу «О веротерпимости» в 1907 году – на два года позже раскольников.

Музейный комплекс в селе Малояз возведён на пике постсоветского сепаратизма. Не стоит обо всём говорить прямо, и поэтому национальная идея Башкортостана – просто «Герой Салават Юлаев»

В 1824 году в Оренбурге откроется Неплюевский кадетский корпус – такая же кузница элиты для российского Востока, как Горный институт для заводского Урала. Русский эскадрон корпуса сформируют из казачьих детей, а восточный эскадрон – из детей баев и мурз. Мусульманские офицеры-неплюевцы и купцы-мусульмане составят долгожданную аристократию, которая будет мирно, разумно и с достоинством защищать интересы нации перед российской властью.

Музей Салавата в селе Малояз

Революция 1917 года даст башкирам шанс обрести национальную государственность. Её идеологом станет выпускник казанского медресе «Касимия», учёный и политик Ахмет-Заки Валиди. Но исламская республика башкир окажется не нужна ни белым, ни красным. Валиди эмигрирует. Басмачество в Средней Азии – это его проект. После Гражданской войны Валиди переедет в Турцию, защитит докторскую диссертацию по философии и будет профессором университетов в Стамбуле, Гёттингене и Бонне. А Башкирия в СССР так и не обретёт реальной автономии.

С периода индустриализации в Башкирии начнут добывать нефть, открытую ещё академиком Рычковым. Один из «нефтяных городов» в 1954 году символично назовут Салаватом. На деньги «нефтянки» в смутах конца XX века республика Башкортостан купит у Российской Федерации свою относительную независимость. В 1993 году в селе Малояз республика воздвигнет огромный мемориал Салавата Юлаева. В Башкортостане стоит около двадцати памятников Салавату, а изображение уфимского монумента будет включено в герб республики.

Салават Юлаев, батыр и сэсэн, воплотил в себе все бунты громовой эпохи. А драмы XX века показали, что старинные мятежи были не напрасны. Яростная борьба башкир не позволила России превратиться в колониальную империю западного типа. И потому в таких геополитических катастрофах, в каких империи рассыпаются на части, Россия сумела сохранить себя: не развалилась на русскую и тюркскую половинки.