Вилы Иванов Алексей

Трижды мятежный

У Елабуги был двойник: дворцовое село Сарапул. Оно стояло на Каме в сотне вёрст выше по течению, в сосновых борах, где тогда водились сказочные белые белки. Жить уделом государыни было вполне сытно: бунтовать село и не думало. Но, как назло, мятеж протащил сквозь Сарапул чуть ли не всех своих вожаков.

В декабре 1773 года Каму по тонкому льду преодолел отряд полковника Караная Муратова. Бревенчатая крепостица Сарапула не смогла бы отстреляться от башкир из трёх пушчонок, поэтому начальство сбежало, а жители открыли ворота и сняли шапки. Каранай въехал в крепость, мрачно оглядел народ с седла и велел грузить пушки в сани, однако никакого другого вреда жителям не причинил.

Но Сарапул напрасно перевёл дух. Едва бураны замели следы башкир на камском льду, с другой стороны явились мятежники во главе с попом Данилой Шитовым. Данила служил в селе Николо-Берёзовка в том храме, где стояла икона Николая Чудотворца, которая двести лет назад окликнула барку Строгановых, а потом «просила» Ивана Грозного вернуть её обратно. Поп Данила сам захотел разобраться, что за бунт вздыбил державу, и осенью 1773 года со своего амвона ушёл под Уфу к Ваньке Чике. Чика растолковал попу, где правда. Данила вернулся в Николо-Берёзовку, собрал войско и двинулся по окрестным сёлам насаждать божью волю. Он чистил ряды християн: раскольников прогонял обратно в раскол, с новокрещенов срывал кресты, надетые силой, и, конечно, принимал от народа присягу Пугачёву. За отказ от присяги Шитов едва не казнил собственного брата, но помешала храбрая племянница: девка бросилась на дядюшку с ржавой саблей.

От такого чуда, как поп-бунтовщик, Сарапул обомлел и сдался мятежникам во второй раз. Шитов оставил в селе гарнизон атамана Власова и отправился дальше. В щедром и богатом селе атаман Власов не устоял перед бабами, брагой и чужим добром. Притихшие жители Сарапула сквозь щели в заборах смотрели на загулы Власова, а потом, когда атаман отправился в баньку, подпёрли дверь баньки батожком и заткнули трубу тряпкой. Власов угорел и уронил голову в кадушку.

Шитов примчался разбираться с погубителями, а Сарапул поднял бунт против бунтовщиков. Попа стащили с коня, повязали кушаками и кинули в подвал церкви. Из Казани в Сарапул пришла команда подполковника Алексея Обернибесова. По дороге Обернибесов разгромил мятежников у Елабуги. Пленного попа Данилу подполковник отправил на суд в Казань. Через пару недель конвой привёз бунтовщика Шитова обратно в Сарапул с указанием повесить. И попа повесили над селом на Старцевой горе.

Впрочем, бунт не оставлял Сарапул в покое. В начале марта 1774 года на камском льду снова показались башкиры. Это был отряд Салавата Юлаева. Обернибесов занял оборону. Карабинеры и гусары дважды сшибались с батырами на околице Сарапула, и Салават отступил. За спасение Сарапула Обернибесова произвели в полковники. Потом его отправили в Башкирию, но он ещё вернётся к Сарапулу.

Громовым летом 1774 года неподалёку от Сарапула прошумело войско Пугачёва. Емельян не пожелал свернуть с Казанского тракта и послал в Сарапул атамана Сухарева. Атаман потребовал, чтобы его встретили с хлебом-солью. Сарапул в третий раз подчинился бунту. Крестьянский здравый смысл нашёптывал жителям: не прите на рожон, авось пронесёт тучу мороком. Но не пронесло.

Старый Сарапул застроен прекрасными особняками в стиле модерн, но все они изуродованы разрухой. Модерн – не столько мода, сколько амбиция. Желание хозяина показать, что его образованность и прогрессивность не уступают его капиталам. Поэтому модерну разруха страшнее вдвойне: это не только бедность, но ещё и потеря морали

Варнаки Сухарева отыскали в селе тех, кто морил в бане атамана Власова и вязал попа Данилу Шитова. Пленников вытолкали на Старцеву гору и повесили. Висельники на Старцевой горе заменили Сарапулу флаги победителей. Но Сухарев угодил в ту же западню сладкой жизни богатого села, что и Власов. И вскоре новый атаман пил, рылся в чужих сундуках и лапал девок. Жители Сарапула уже готовили батожок, чтобы снова подпереть дверь у баньки. Их остановил пугачёвский флот, который грозно проплыл по Каме мимо Сарапула.

На помощь Сарапулу из глубин Башкирии спешил полковник Обернибесов. Он форсировал Каму и возле деревни Бедьки сцепился с пугачёвским флотом. С камского яра полетели ядра из пушек Обернибесова, перед мятежными барками поперёк реки вырос частокол водяных столбов. Пугачёвские бурлаки затопили свои барки. А в Сарапуле жители услыхали канонаду и кинулись на пьяного атамана Сухарева. Его потащили, конечно же, на Старцеву гору – и подняли на виселицу. Когда из Казани прибыли войска, их встретили благовестом. И командир отряда отрапортовал в Казань, что «злодейский начальник издох». Трижды мятежный Сарапул, избежав разорения, выкрутился из всех передряг.

Месть и корысть

Из Елабуги Пугачёв шёл в Казань. На Казанском тракте в селе Мамадыш у храма толпился народ, ожидая самозванца. Пономарь трезвонил с колокольни, а поп приготовил распятье, чтобы благословить Пугачёва. Тихую и широкую реку Вятку огромная толпа мятежников переплыла на лодках, на плотах и попросту саженками.

Село Мамадыш стояло на землях кряшен. Это был странный народ – татары-христиане. Кряшены ревниво отделяли себя от похожих нагайбаков, потому что православие приняли очень-очень давно: ещё в Булгарии, ещё до Золотой Орды. На речке Кирмень неподалёку от Мамадыша кряшены почитали древний «ханнар зират» – ханское кладбище. Здесь под камнями, покрытыми арабской вязью, спали булгарские эльтеберы, которые привели кряшен ко Христу во времена князя Владимира.

На молебне в храме Мамадыша Емельян разглядывал лица кряшен, смуглые и нерусские, и думал, что зря он рассчитывал на татар. Татары не заменят ему башкир. Татары давно уже стали земледельцами и ныне ничем не отличаются от русских крестьян. Эти вот даже хрещёные. Дело не в нации и не в вере, а в образе жизни.

По образу жизни башкиры походили на своих врагов казаков, поэтому борьба башкир за веру и традицию оказалась единородна с борьбой казаков за равенство и справедливость. Ценности башкир легко конвертировались в ценности казаков – и наоборот. Мятеж породнил казаков и башкир ненавистью к общему врагу, который попирал эти ценности, – к Российской империи. Скотоводство башкир не нуждалось в Российской империи, так как не нуждалось в границах и в рабах. Скотоводству хватило бы Улуса Джучи.

А земледелие было немыслимо без империи: она защищала границы полей и принуждала рабов к работе. И главными ценностями земледелия стали власть и собственность. Собственность означала право на поля, а власть означала право на рабов. Этих ценностей держались все земледельцы – и дворяне, и крестьяне. И все они нуждались в Российской империи, где эти ценности стояли во главе угла и были защищены всей силой державы.

Пугачёв понимал: против государства крестьяне не пойдут. Но они пойдут против дворян, в пользу которых государство перераспределило собственность и власть. Крестьяне убьют барина – ради ценности власти, и ограбят барское имение – ради ценности собственности. Но потом они остановятся: всё, цель достигнута. Под Мамадышем Пугачёв понял, что жители Поволжья – земледельцы. Не важно, русские они или инородцы, крещёные или нет, – они крестьяне. Они бунтуют, чтобы ограбить барина, и от барских закромов далеко не отлучаются. Им нет дела до общего царя, их интерес – личная месть и личная корысть.

«Ханнан зират» близ города Мамадыш – кладбище эльтеберов

Кряшенам эту истину предъявил здешний бунтовщик Гаврила Лихачёв. Он подался в разбой ещё весною, но потом сообразил: в одиночку его удел – тощие деревни по Вятке, а вот с войском Пугачёва он прорвётся прямиком к амбарам толстопузой Казани. Гаврила с бандой явился в Мамадыш, дождался мятежников и присягнул самозванцу, чтобы Емельян взял его в поход на Казань. Пугачёв взял Лихачёва и не обманул его: отдал Казань на грабёж своему воинству. А вот Гаврила обманул Емельяна: не пошёл вместе с царём от Казани дальше за Волгу, а сбежал обратно домой. Мятеж за пределами своей округи крестьянам был непонятен и не нужен.

Гаврила Лихачёв и его подельники вовсе не были трусами. Когда Казань оправилась и выслала на Мамадыш драгунскую команду майора Неклюдова, Гаврила заступил майору дорогу на поле возле Рыбной Слободы. Паля из двух пушек, четыре сотни лихачёвцев напали на команду майора. Драгуны ответили контратакой и вмяли в пашню 70 мужиков – только тогда мятежники разбежались.

Нынешним потомкам булгар древность их рода важней его сути, поэтому они всё смешивают воедино: православные церкви кряшен, минареты над священными источниками и языческое почитание деревьев на «Ханнар зирате» – кладбище эльтеберов

Но Гаврила не утихомирился. Он укрылся в лесах за Вяткой и начал собирать новый отряд. Разгром Емельяна Гаврилу ничуть не смутил. У Пугачёва своё поле, у Лихачёва – своё, и друг другу они – сторона. Так рассуждали все крестьяне. Для казаков и башкир бунт был как военный поход: все вместе идут докуда смогут. А для крестьян бунт был как жатва: каждый идёт один до конца своей борозды.

Уржумский майор Еленёв выследил, где угнездился разбойник Гаврила, гроза вятских деревень. Августовской ночью команда Еленёва пробралась опушкой соснового бора и обрушилась на стан мятежников. Гаврила не успел сбежать: пуля свалила его в угли костра. Майор вывез труп Лихачёва к Казанскому тракту и повесил на дереве в назидание проезжающим.

В пугачёвщину таких историй случилось много. Отряды мятежных крестьян охотились за своей корыстью, а потому перестали отличаться от разбойничьих шаек. И заканчивали они по-разбойничьи: на придорожных берёзах.

Пожар Казани

На верхушке лета 1774 года 20-тысячная орда Пугачёва прямой наводкой двигалась на Казань. Этот час всё-таки пробил. Уфа, Оренбург, Екатеринбург, Челяба, Троицк – далёкие окраины, а вот Казань… Она воочию видела государей. Емельян прорвался к ней сквозь беды, бураны и артогонь. И теперь спор с империей пошёл уже глаза в глаза.

В тридцати верстах от Казани дорогу мятежникам попыталась преградить команда полковника Толстова. У деревни Высокие Горы 150 солдат полковника столпились вокруг единственной пушки, но Пугачёв снёс этот заслон, даже не заметив его.

Огромная и богатая Казань давно была городом русским, а не татарским. После Ивана Грозного татар отселили за озеро Нижний Кабан в Старо-Татарскую слободу. На высоком мысу, за которым речка Казанка впадает в Волгу, на руинах ханской твердыни встал могучий многобашенный русский кремль. От кремля веером раскинулся город, распяленный на трёх осях: речка Казанка, Арская дорога и цепочка длинных озёр.

Старая Казань читается по улицам XXI века, будто судьба по линиям ладони. Казань столична сразу по-московски и по-питерски. Ряды высоких старых домов плотно сдвинуты, а длинные набережные – словно «першпективы» Петербурга. Но холмы и фигурные храмы – точно в Москве. Выразительность Казани изысканная, мавританская, колониальная. Декор её причудлив и непрерывен, как арабская вязь, и песней муэдзина звучит эпичный древнерусский кремль, неожиданно проросший острыми вертикалями тонких минаретов мечети Кул-Шариф. Это самый причудливый кремль России, он похож на сказочный город Леденец.

Губернская Казань, подавляя мятежи, рассылала войска по всему Заволжью, а вот защитить себя саму ей оказалось нечем. Губернатор Яков фон Брант, старый бюрократ, не знал, как обратить перья в пушки, а чернила в порох. Князь Фёдор Щербатов, который после смерти генерала Бибикова командовал всеми войсками, собранными против Пугачёва, неожиданно для себя обнаружил, что никем и ничем он не командует.

Оборону города возглавил 30-летний генерал Павел Потёмкин, троюродный брат великого фаворита. Он прибыл в Казань руководить Секретной комиссией, которую учредили, чтобы судить мятежников, но первым делом ему пришлось спасти город от своих будущих подсудимых. Потом Потёмкин ещё будет приводить в русское подданство Крым и Грузию, но сейчас он приготовился к гибели и написал письмо-завещание. По всей Казани против полчищ Пугачёва Потёмкин наскрёб только десять пушек и две тысячи защитников: солдат-«инвалидов», корабельщиков с верфи, туберкулёзных рабочих суконной мануфактуры и гимназистов.

На заставах Казани защитники наскоро соорудили четыре земляных редута с батареями, но армия Пугачёва просто сдвинула их в сторону. Тысячи разбойников вошли в огромный город. Кто из жителей не надеялся уцелеть дома, те убежали в кремль. Остальных ждали грабежи и поругания. Крестьяне дорвались до чужих амбаров, но бывалые мятежники, уже познавшие победы и беды, не отягощали себя громоздкой добычей: они взламывали винные погреба, срывали с икон жемчужные цаты и насиловали баб. Казань загорелась сразу с нескольких концов.

Пугачёвский пожар Казани 1774 года не уступает наполеоновскому пожару Москвы 1812 года. Европа вздрогнула, когда над Россией вдруг поднялся такой столб пламени. Неужели этот Везувий разжёг не титан, а простой казак? А простой казак ехал на коне вокруг казанского кремля – последнего оплота обороны. Андрей Овчинников, «граф Панин», верный друг Пугачёва, уже впустую постоял у Спасской башни с ультиматумом: казаки кричали и стреляли по воротам из пистолетов, но защитники кремля отказались обсуждать вопрос о капитуляции. Теперь Пугачёв намечал направления штурмовых ударов своих войсковых колонн.

Казанским кремлём, словно задвинутым в небо, бунтовщики собирались овладеть с приступа. Над дымным озером Казани поднимались лишь колокольни храмов. Шатры кремлёвских башен облепили люди, которые ползли наверх за воздухом. Пугачёв и его атаманы кашляли, вытирая мокрые рожи бараньими шапками. Нет, надо было подождать, пока город выгорит. Брать крепость в таком пекле невозможно.

Спасская башня Казанского кремля

Пугачёв скомандовал войску отход. Он, конечно, не знал, что промедление, вызванное пожаром, спасёт защитников Казани и погубит его самого, как через 38 лет пожар Москвы погубит Наполеона. Пугачёв вернулся на стан у речки Ноксы. Точнее, на стан от стен казанского кремля вернулся государь Пётр Фёдорыч. И здесь его ожидало потрясение. Возле его царского шатра стояла простая телега, а в телеге сидели две девочки, мальчик и перепуганная баба. Это были найденные мятежниками в Казани жена и дети донского казака Емельяна Пугачёва.

Юность Петра Фёдорыча

Сотни глаз смотрели на самозванца и казачку в телеге. Как Емельян выкрутится? Неужто отречётся? И Емельян нашёл выход. Он не отрёкся от жены и детей – он отрёкся от себя. Он сказал, что вот эта баба, Софья, – жена донца Емельяна Пугачёва, а донец Пугачёв, царство ему небесное, принял мученическую смерть за него, за царя Петра Фёдорыча. Если глядеть из будущего, то Пугачёв сказал чистую правду.

Емельян Пугачёв родился в 1742 году на Дону, в станице Зимовейской, в семье казака Ивана Пугачёва. Пугачами назвали филинов. У Емельяна были сёстры Ульяна и Федосья и брат Дементий. Во время бунта власти арестуют Дементия, перетряхнут его жизнь, проверяя, не связан ли он с мятежниками, – и отпустят на волю, но прикажут носить фамилию Иванов.

В 17 лет Емельян ушёл служить в армию, как и положено казаку. Он воевал в Пруссии в войсках графа Чернышёва и на Балканах в войсках графа Панина. Имена и титулы своих командиров Пугачёв потом даст своим сподвижникам – Ваньке Чике и Андрею Овчинникову. Казаком Емельян был в меру умным и в меру храбрым: ничем не отличался от других таких же донских вояк, стриженных «под горшок».

В 1762 году, когда Емельян был в отпуске, отец присмотрел ему жену – казачку Соню Недюжеву из соседней станицы. Емельян не спорил, женился. Вскоре у него родился сын Трофим, а потом – дочери Аграфена и Христина.

Иван Пугачёв умер, Софья Пугачёва жила в доме свёкра вместе с детьми и свекровью. Когда черти собьют Емельяна с пути, обедневшая Софья продаст мужнину хату. Новые хозяева раскатят её на брёвна и увезут из Зимовейской. Но в декабре 1773 года власти выкупят эти брёвна, привезут в станицу обратно, отстроят дом Пугачёвых заново – и сожгут. Потом прикажут перепахать двор Пугачёвых, огородить тыном и оставить в назидание потомкам навеки пустырём. Империя была жестока, но моральна, и ей очень важны были такие символические акты возмездия.

С той же воспитательной целью власти зимой 1773 года арестуют Софью с детьми, отправят в Казань и поселят на хорошей квартире под умеренным присмотром. Пускай все люди видят семью бунтовщика – и разносят слух, что Пугачёв не Пётр III.

От горящей Казани Пугачёв увезёт свою семью в обозе, и будет возить, пока не потеряет при последнем разгроме. Ни в чём не повинную Софью и детей Пугачёва власти отправят в заключение в крепость Корела, и Софья будет делить каземат с Устиньей Кузнецовой, яицкой женой своего мужа. А из Корелы не выйдет уже никто. Последней в 1833 году тихо скончается старушка Христина Пугачёва, которая проживёт в тюрьме 58 лет.

Царские следователи будут рыться в судьбе Пугачёва, пытаясь найти корни его самозванства, но так ничего и не отыщут. Казак Пугачёв на службе прошёл от Одера до Бендер и «насмотрелся порядку»: узнал, как и чем живут люди в Европе и Азии. Но Российская империя в целом и казачий Дон в частности не были самым печальным зрелищем мира, даже наоборот – превосходили многие другие области и страны по уровню жизни. С чего же тогда случилось озверение Пугачёва?

Он не был смутьяном и жил не бедно. Да, однажды он проворонил коня у командира, получил плетей и был разжалован из ординарцев, – но это горе не беда. Другой раз по пьянке он хвастанул, что Пётр I – его крестный отец, но хвастовство – не самозванство. За честную службу Емельян получил медаль и чин хорунжего – младшего офицера.

В 1770 году Пугачёв простыл, разболелся и решил подавать в отставку. В Зимовейской лекаря не имелось, и Емельян поехал в столицу Войска Донского – в Черкасск. Там он потолкался на атаманском подворье, расспрашивая, какая нужна бумага для увольнения по хвори, и добрые люди присоветовали поправляться у родни, а не в лазарете, где и коня замордуют. Емельян отправился на лечение не домой в Зимовейскую, а в Таганрог к сестре Федосье. Поехал бы домой – может, ничего бы и не стряслось.

Станица Зимовейская не доживёт до XXI века. В 1774 году её переименуют в Потёмкинскую, после Гражданской войны – в Пугачёвскую, а в 1951 году над ней сомкнутся волны Цимлянского водохранилища.

Дворец атаманов Войска Донского в станице Старочеркасской

Федосья, сестра Емельяна, была замужем за бедным казаком Павловым. А Павлов задумал перебраться на Терек: тамошние казаки, по слухам, жили богато, царица их любила. Надо бы сходить на Кавказ и посмотреть, что там и как. Самая короткая дорога до Терека начиналась с донского левобережья. Емельян решил проводить шурина и перевёз его в лодке на левый берег Дона, вот и всё. И всё! Но за это в России осуждали на смерть: «ибо положена казнь таковым, кто дерзнёт переправлять кого за Дон».

«Игнат-казаки»

В 1765 году власть решила усилить казаков Терека переселенцами с Дона, так что ничего крамольного шурин Пугачёва не замышлял. Столицей Терека был Кизляр. Долгая кружная дорога из Черкасска вела вверх по Дону, потом волоком до Царицына, потом вниз по Волге и берегом Каспия до устья Терека, наконец – вверх по Тереку до Кизляра. Ходить напрямую было категорически запрещено, потому что прямой путь шёл через реку Кубань.

На Кубани жили кубанские казаки, заклятые враги России. Общение с ними приравнивалось к измене Родине и каралось смертью. А пугачёвский шурин всё равно попёр короткой дорогой через Кубань – авось не поймают. Это очень по-русски – совершать глупость и надеяться на авось. Но авось не сработал. Шурина поймали. И Пугачёв оказался пособником предателя.

Дурная слава Кубани началась с восстания Кондратия Булавина. В 1707 году император Пётр попрал вековой закон «с Дона выдачи нет» и отправил на Дон за беглыми холопами войско князя Долгорукого. Донцы восстали. В Черкасске новым атаманом выбрали Булавина, который предлагал Тихому Дону построить свою казачью державу от Запорожья до Азова и Саратова. Но уже через год Булавина убили заговорщики, а петровские полки разгромили отряды донских мятежников поодиночке.

Сподвижник Булавина атаман Игнат Некрасов по приказу Кондратия Афанасьевича попытался соединить мятежный Дон с мятежной Камой батыра Алдара. Но между казаками и башкирами намертво встал город Саратов. Его защитники разбили войско Игната. Возвращаться на Дон, где уже разгромили Булавина, Игнат не мог, а потому увёл своих людей на реку Кубань, которая принадлежала не России, а крымскому хану.

Под защитой крымского хана и турецкого султана казаки-некрасовцы стали жить русской казачьей республикой. Сначала они поселились на впадении в Кубань реки Лабы, потом перенесли свои станицы на Тамань, которая в те времена была островом: одним рукавом Кубань впадала в Азовское море, другим – в Чёрное.

Казаков-некрасовцев прозвали «игнат-казаками». Игнат умер в 1737 году, но оставил кубанцам свои «заветы»: набор параметров изначальной идентичности – хоть при царе, хоть при султане. Казаки должны исполнять волю одного лишь казачьего круга. Должны говорить по-русски. Должны верить в Христа по обряду отцов. На войне с русскими некрасовцы должны стрелять поверх голов. «Игнат-казакам» нельзя пахать и торговать, можно служить и заниматься ремёслами. Нельзя нанимать в работу казаков. Нельзя жениться на мусульманках. И нельзя возвращаться в Россию при царе. «Игнат-казаки» и самодержавие навсегда остались заклятыми врагами.

Российская власть ненавидела некрасовцев до глубины души. Их пример означал, что Империя – не единственный формат, который господь бог придумал для России. Следовательно, кто против царя – не обязательно вор

Опыт Некрасова оказался для Пугачёва определяющим, ведь Емельян был самозванцем, но не самоубийцей: он рассчитывал, что в случае разгрома уйдёт сам и уведёт товарищей на Кубань. Не всякий бунт против царя завершается казнями, бывает и спасение, пример тому – «игнат-казаки». На реке Иргиз среди раскольников, тайно связанных со старообрядцами-некрасовцами, Пугачёв принял решение: «итти ему некрасовским путём».

Реконструкция казачьей крепости в городе Усть-Лабинск на Кубани

Однако Емельян сам поневоле и отрезал себе дорогу к отступлению. Екатерина так испугалась пугачёвщины, что поспешила завершить войну с Турцией: войска были нужны государыне на Волге против мятежников. Когда Пугачёв подступился к Казани, в Болгарии в деревушке Кючук-Кайнарджи граф Румянцев и визирь Мехмед Паша подписывали мирный договор, по которому Крым, Тамань и Кубань отходили России. Кубанцам надо было искать новую родину, а пугачёвцам стало просто некуда бежать.

Потом кубанцы-некрасовцы переберутся на Дунай и в Турцию, а на Кубань, усмирив Башкирию после пугачёвщины, приедет генерал Александр Суворов. На месте станиц «игнат-казаков» он будет строить царские «транжементы». И первой крепостью станет Усть-Лабинская – как раз там, где за семьдесят лет до этого обосновался Игнат Некрасов.

В Турции самая крупная община некрасовцев сложится на озере Майнос. Здесь «игнат-казаки» проживут больше ста лет. Только в 1911 году они потихоньку начнут возвращаться в Россию, но окончательно покинут Майнос лишь в 1962 году. Большинство некрасовцев по приглашению генсека Никиты Хрущёва переедет в СССР. Однако те из них, кто ни в чём не отступится от заветов Игната Некрасова, по приглашению президента Джона Кеннеди эмигрируют в США. Так вот получится, что президент Кеннеди тоже участвовал в бунте донских казаков против Петра I.

Россия параллельная

Русский авось и растяпа-шурин превратили честного казака Емельяна в преступника. Он скрывался то в степи, то в «камышах», то в своём же доме. По примеру шурина, он добрался до Моздока и пытался записаться в Терское казачье войско, но его не записывали. Он хотел явиться к начальству и всё объяснить, но его не допускали до атаманов. Его хватали и сажали под замок и в Черкасске, и в Моздоке, а он убегал и этим усугублял свою вину.

В конце концов, к 1771 году Пугачёв прослыл вором бесповоротно. Его мать арестовали, чтоб не приютила беглого сына, и она в 1772 году умерла в тюрьме. Емельяну требовалось начинать жить сначала, а для этого нужно было новое имя. В 1772 году появился законный способ выправить бумаги.

Емельян Пугачёв направился в Польшу, под Гомель, на реку Сож в раскольничий город Ветку – огромное скопище самопальных слобод и монастырей, где «живёт всякий зброд, откуда б кто ни пришол». Основали Ветку московские стрельцы, уцелевшие после разгрома их бунта молодым Петром I. В Польше Пётр не мог достать этих беглецов, а польские короли смотрели на Ветку вполне благосклонно. И вскоре Ветка разрослась, принимая всех изгнанников, в первую очередь – староверов.

По большому счёту, церковный раскол был не религиозным, а гражданским явлением. Канонически раскольники и никониане не отличались друг от друга. Но в среде раскольников не было крепостного права и помещичьего землевладения. Их общины управлялись не аристократами, а гражданскими лидерами – экономическими, вроде старшин, или политическими, вроде уставщиков

Российские государыни были недовольны этим гнездом ереси и смуты. В 1735 году императрица Анна Иоанновна послала на Ветку войско. Солдаты спалили все слободы и обители и угнали в Россию 40 тысяч раскольников. Однако Ветка воскресла из пепла. Тогда в 1764 году государыня Екатерина Алексеевна снова послала войска и опять разорила убежища. В том разгоне принимал участие и молодой казак Пугачёв. Конечно, он и предположить не мог, что ему самому придётся просить помощи у веткинских жителей.

Ветка возродилась и после разгрома 1764 года. Но через восемь лет Россия, Пруссия и Австрия захватили Польшу и разделили меж собой. Ветка досталась России. Её решили расселить. Раскольников Ветки погнали через фильтрационный пункт на Добрянском форпосте. Если раскольники выражали покорность, им выдавали документы и рассылали по городам и весям империи. Вот в этот поток и решил нырнуть Емельян Пугачёв, чтобы вынырнуть другим человеком.

В Ветке Пугачёв вошёл в параллельную Россию – в раскольничью. Здесь было своё хозяйство и дороги, свои законы и лидеры. Разветвлённый и могучий мир раскола жил под спудом империи, вездесущий и невидимый, как подземные воды. Пугачёв не был раскольником, но идеалы раскола оказались ему близки. Раскольники не признавали крепостного права, землю имели в общем владении и управляли собою сами. Ну, вылитые казаки, только не с саблями, а с крестами.

Раскольникам, выведенным с Ветки, государыня Екатерина назначила для проживания реку Иргиз в Поволжье. Старцы Ветки посоветовали Пугачёву идти на Иргиз, а для обустройства обратиться к тамошнему игумену Филарету: «он-де нам великий приятель». С Добрянского форпоста толпа веткинских раскольников пошагала под Саратов, в слободу Малыковку (нынешний город Вольск). Малыковка стояла на правом берегу Волги напротив устья Иргиза. В толпе раскольников шёл Емельян Пугачёв.

Река Иргиз в городе Пугачёв

Из слободы Малыковки раскольничья эстафета понесла Пугачёва вверх по Иргизу в жёлтую заволжскую степь – на Каменный Сырт в Мечетную Слободу. Здесь и стоял Средне-Никольский скит игумена Филарета. Через столетие Слобода превратится в город Николаевск, а в 1918 году комбриг Василий Чапаев переименует Николаевск в город Пугачёв.

В долгих беседах при лучине игумен Филарет многое рассказал и растолковал Емельяну. Филарет объяснил про «игнат-казаков», с которыми старцы поддерживали связь как с братьями-раскольниками. Рассказал о недавнем яицком бунте против «регулярства» – от Иргиза до Яика было недалеко. И в обители Филарета Емельян впервые подумал о том, что можно совместить яицкий бунт и кубанское убежище.

Потом на следствии дознаватели попытаются представить Пугачёва орудием злых староверов, замысливших обрушить никонианскую державу. Под пытками Пугачёв оговорит многих раскольников. Но «параллельная Россия» старообрядцев не враждовала с государством – своим гонителем.

Суд установит, что оговорённые Пугачёвым в бунте неповинны. Даже игумен Филарет в конце концов окажется Емельяну врагом и погибнет от его руки. Раскольники не подбивали Пугачёва на мятеж и не учили «похитить имя» государя. Они понимали, что России хватало Петров III и без Пугачёва.

Царя играют самозванцы

У императрицы Елизаветы, дочери Петра I, не было детей, но Елизавета мечтала продлить род Петра. И она задумала создать Петру наследника по всем правилам селекции: скрестить хорошую генеалогию с хорошим здоровьем. Государыня была уверена, что ей хватит долголетия воспитать правильного внука. Носителем хорошей генеалогии был сочтён шведский принц Карл Петер Ульрих, потомок Петра Великого по боковой линии. В 1742 году 14-летнего юнца перевезли из Германии в Россию и назвали Петром Фёдоровичем, Петром III. Когда Пётр дозрел до детородного возраста, царица Елизавета подобрала для его генеалогии хорошее здоровье: краснощёкую немецкую принцессу Софию Фредерику Августу. Ей было 16 лет. В 1745 году её тоже перевезли в Россию, назвали Екатериной Алексеевной и выдали замуж за Петра Фёдоровича.

Молодые супруги возненавидели друг друга. Они ведь были не кони, которых скрещивают для породы, а люди. Напоказ императрице Елизавете Петровне Пётр Фёдорович жил с любовницами, а Екатерина Алексеевна – с любовниками. Но Елизавета была настойчива. Не мытьём, так катаньем она выжимала из супругов дитятю. Наследника престола – будущего императора Павла I – Елизавета получила в 1754 году и потом отстала от молодых. Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна с облегчением разошлись по разным покоям дворца и разным постелям. Они думали, что от них больше ничего не зависит: Елизавете Петровне всего 45 лет, она вырастит своего внука и отдаст ему престол, а родителям-производителям можно не беспокоиться.

Но в декабре 1761 года у Елизаветы Петровны вдруг хлынула горлом кровь, государыня уронила с колен наследника и умерла. Оторопевшая империя, не веря в случившееся, провозгласила императором Петра III. Его даже не сочли нужным короновать – лишь через 34 года, в 1796 году, император Павел I возложит корону на гроб своего несчастного отца.

Пётр III понимал, что трон – шаткий. Крепить его надо было реформами, угодными нации. Ими Пётр и занялся. Он дал купечеству новые права, а крестьян освободил от работ на монастыри и заводы. Раскольники наконец обрели «крест и бороду». В общем, у России не было причин для ропота, хотя, конечно, все изумились, когда Пётр III вдруг заключил мир с разбитой Пруссией. Этот мир лишил державу побед Семилетней войны, хотя победы были скорее обузой, чем наградой. А ещё Пётр III отменил для дворян обязательную службу в армии, и вместо дворян в армию решил отправить блестящих дворцовых лейб-гвардейцев. Гвардейцам эти планы очень не понравились. А нравилась гвардейцам императрица Екатерина.

Серебряный ковш – государственная награда за борьбу с пугачёвщиной

Пётр терпеть не мог свою жену. Она была любовницей артиллерийского капитана Григория Орлова. Пётр публично назвал её дурой и намекнул на развод. Екатерина поняла, что роль вдовы – для неё самая безопасная. И Григорий Орлов устроил всё, как надо. В июне 1762 года два гвардейских полка присягнули Екатерине, а Екатерина дерзко предъявила супругу ультиматум: отрекайся от престола. Упавший духом Пётр III сдался гвардейцам Орлова и подписал отречение. Низложенного императора перевезли во дворец в Ропшу, а через неделю он скоропостижно умер. Петра III похоронили не в Петропавловском соборе, как должно было сделать с прахом государя, а в Александро-Невской лавре. «Неправильное» место погребения словно бы намекало на то, что здесь погребён не царь.

Официально было объявлено, что Пётр III скончался «от прежестоких колик». Конечно, этому никто не поверил. Смерть Петра породила разные слухи. Говорили, что по приказу Алексея Орлова царя отравил врач, что царя на пиру убил офицер Барятинский, что царя задушил поручик Шванвич. Но ещё говорили, что царь сбежал, подсунув убийцам своего двойника.

Всё было странно с этим императором. Он странно царствовал и странно умер. И эта странность произвела великое множество самозванцев, которые сыграли Петра III самым добрым русским государем, погубленным злодеями. Даже царевич Димитрий не породил столько Лжедмитриев, сколько призраков породил Пётр III. Их у Петра III оказалось человек сорок.

Кем были самозванцы? Разорившимися купцами, беглыми солдатами, жуликами, сумасшедшими, проигравшимися офицерами, сектантами и пьяницами. Они затевали мелкие смуты и заканчивали, в основном, каторгой в Нерчинске. Были Петры в Курске, Чернигове, Брянске, Астрахани и Оренбурге. По три Петра шныряли вокруг Царицына и Воронежа. Петры появились в Албании, Италии и Голландии, а в Черногории фальшивый Пётр III процарствовал пять лет. Но удивительнее всего было то, что после казни на Болотной площади по России пошли самозванцы Емельяны Пугачёвы.

Волга-Яик-Кубань

Осенью 1772 года все мысли Пугачёва заняла идея повторить подвиг Игната Некрасова: поднять яицких казаков на бунт, а потом увести на Кубань. Зачем это надо было Емельяну? Царские следователи потом об этом у него не спрашивали, а сам он не сказал. Но, видимо, в душе любого казака сидел бес молодечества: а вот нарушу все правила и вырвусь на простор, где никто мне не господин!.. Жизнь у Пугачёва сложилась так, что, кроме беса, другого руководства у него не сыскалось.

Емельян упросил игумена Филарета послать его на Яик с каким-нибудь делом. Филарет отправил его купить рыбы в Яицком городке, а в попутчики дал крестьянина Семёна Филиппова. Пугачёв соврал Филиппову, что он купец. По пути Филиппов предложил Пугачёву остановиться ночевать на Таловом умёте – постоялом дворе. Хозяином умёта был «пахотный солдат» Степан Оболяев по прозвищу Ерёмина Курица. С Курицей Пугачёв и разговорился об уходе яицких казаков на Кубань. Курица заверил: дело доброе, казачки будут согласные. Он подсказал, что в Яицком городке обо всех этих делах Пугачёву надо советоваться с казаком Денисом Пьяновым – участником только что подавленного бунта. Крестьянин Филиппов услышал эти пересуды и подумал: ежели два дурака треплют языками, значит, это господь посылает ему заработок. Филиппов написал донос и с оказией отправил в Малыковку. За это ему заплатят 200 рублей.

А Пугачёв добрался до Яицкого городка и остановился в доме казака Дениса Пьянова, раскольника. Емельян умел разбалтывать собеседника, и ночью Пьянов и Пугачёв уже обсуждали побег на Кубань. Пьянов пояснял: казаки Яика и рады бы уйти, да нет денег на обустройство на новом месте. А Пугачёв ответил: денег даст «турский султан». «С какой стати?» – удивился Пьянов. «А с такой, что я – царь Пётр Фёдорыч», – брякнул Пугачёв. Это был его решающий шаг к бунту.

После гибели императора прошло десять лет, но умершие не старятся, и Пугачёв оказался ровесником Петра III. Он уговорился с Пьяновым, что призывать казаков он придёт на багренье в Рождество. А Пьянов пусть готовит новую смуту: распускает слух, что у него был царь Пётр Фёдорыч.

Князь Вяземский был чем-то вроде прикрытия для малыковских купцов-раскольников. Они превратили слободу в бойкое торжище, где ковали капиталы, продавая хлеб и рыбу с Иргиза. После пугачёвщины Малыковка стала городом Вольском, а в XIX веке застроилась прекрасными храмами и особняками. Вольск и сейчас – городок без шумихи, но с толстым кошелём. Богатство и скрытность завещали Вольску отцы-старообрядцы

Пугачёв доставил игумену Филарету воз с рыбой, за которой ездил на Яик, и вернулся в Малыковку. Эта слобода принадлежала князю Александру Вяземскому – будущему председателю особого суда, который станет судить изловленного бунтовщика Пугачёва. Умножая богатства князя, генерал-прокурора Сената, власть селила в Малыковке раскольников, выведенных из Польши. В контору по делам этих переселенцев и прилетел донос Семёна Филиппова. Пугачёва сцапали. Управитель «щол» его «подозрительным человеком» и отправил в Симбирск. Оттуда Пугачёва переслали в Казань.

А в Яицком городке Денис Пьянов будет рассказывать, что в его доме гостил царь Пётр Фёдорович. Кроме Пьянова, никто не будет знать, что царь и Пугачёв – один и тот же человек. Едва до Пьянова дойдёт весть об аресте Пугачёва, казак поймёт, что начальство ухватило за хвост новую крамолу, и тотчас даст дёру. Он укроется на Узенях и просидит там в скитах целый год: не выйдет к Пугачёву, когда тот окружит Оренбург, и не выйдет к властям, когда те разгромят Пугачёва. Он попадётся карателям лишь весной 1774 года, когда армия Пугачёва будет прорубаться через горные заводы к Волге, и умрёт в оренбургской тюрьме ещё до разгрома бунта.

Дело казака Пугачёва в Казани разобрали в январе 1773 года. Склонение к побегу на Кубань считалось государственной изменой, и такие грехи рассматривал сам губернатор Яков фон Брант. Сначала он решил, что Пугачёв – лютый злодей. Губернатора смутила спина Пугачёва, покрытая рубцами. Если рубцы оставил кнут, значит, Пугачёв – государственный преступник. Правда, сам Пугачёв клялся, что спину ему украсил командир, у которого Емельян упустил лошадь. Фон Бранту пришлось вызывать консультанта – палача. Палач осмотрел спину узника и как эксперт подтвердил: рубцы не от кнута, а от казачьей плети. Выходит, Пугачёв не рецидивист. То есть, казнить сразу его не следует, а надо ждать указа сверху.

Губернатор расслабился. Донесение о Пугачёве он послал в Сенат в марте. 3 июня 1773 года пришёл ответ от государыни: казака Емельку «как бродягу и привыкшего к продёрской жизни» сослать навечно в острог Пелым на северный Урал. Эта кара была даже почётной: в Пелыме полгода сидел Бирон и двадцать лет – Миних. Но Пугачёва в казанской тюрьме уже не было. Губернатор проворонил бурю.

Мертвец Общего Сырта

В тюрьме Пугачёв заболел, оковами ему «обломило руки и ноги». Емельяну заменили тяжёлые кандалы на лёгкие. С ними можно было ходить. Весной 1773 года в паре с другим заключённым – с купцом Дружининым – Пугачёва начали посылать на улицы Казани христарадничать: так держава кормила своих арестантов. Охраняли попрошаек два солдата. Неугомонный Пугачёв сразу организовал заговор.

Дружинина в тюрьме подкармливал сын. Емельян поручил парню купить для побега кибитку, а деньги на покупку Пугачёв вытряс из тюремной кружки для милостыни. В заговор Емельян втянул и одного из солдат конвоя: служивый оказался не прочь свинтить с опостылевшей службы домой.

31 мая 1773 года в Казани два кандальника и два охранника припёрлись в гости к попу пропивать милостыню. Всё было подстроено, чтобы накачать второго конвоира: батюшка был кумом Дружинину. Сын Дружинина подогнал к дому попа кибитку и влез на козлы. Заговорщики вытащили пьяного солдата из-за стола, запихали в повозку и полетели прочь из Казани. За городской заставой пьяный солдат очухался и удивился, что колымага едет до тюрьмы так долго. «Кривой дорогой везут», – засмеялся Пугачёв, блестя в темноте зубами, и турнул солдата из кибитки. Солдат упал в канаву, а кибитка растаяла в ночи.

Беглецы отъехали подальше и поскорей расстались. Солдат, помогавший в побеге, ушёл домой в Малороссию. Отец и сын Дружинины в кибитке укатили в родное село Алат, а Пугачёва они направили в село Сарсаз, где жил старообрядец Кандалинцов – хранитель тайной дороги раскольников.

Былой Таловый умёт, о котором писали Пушкин и Есенин, – ныне самое обычное степное село Таловое в Казахстане, на границе с Россией. Провинциальная бедность и привычная разруха. Здесь нет никакого напоминания о начале великого бунта, и никто уже не помнит ни о Пугачёве, ни о Пушкине с Есениным

Недоверчивый Кандалинцов три недели держал Емельяна в овине: наводил справки и пережидал суматоху, вызванную побегом. А потом запряг коня и по татарским урманам повёз Пугачёва с Камы в Яицкий городок к Денису Пьянову. Но Пьянова дома уже не было – он с зимы прятался на Узенях. Тогда Пугачёв упросил вожатого доставить его к Ерёминой Курице на Таловый умёт. Кандалинцов и тут не бросил Пугачёва: доставил на умёт. Через год власти найдут раскольника Кандалинцова и за помощь беглому каторжнику повесят.

В августе 1773 года из красно-сизого заката, что дымил над Общим Сыртом, на Таловый умёт вкатилась чёрная кибитка Емельяна Пугачёва. Ерёмина Курица уже знал, что в прошлый год у Дениса Пьянова Пугачёв назвал себя анпиратором. Курица принял Емельяна и разослал знакомым казакам призыв приходить к нему на умёт, где объявится царь.

Пока казаки собираются, Курица и Пугач решили съездить в Мечетную слободу к игумену Филарету. Пусть игумен даст писаря, без которого неграмотному царю «неможно». Заговорщики прикатили в скит, но игумену не нужна была смертельно опасная дружба с вором и самозванцем. Филарет свистнул по обители братию, и в трапезной чернецы набросились на Курицу и Пугачёва. Курица попался – а вот орёл улетел.

Судьба посмеётся над Курицей и Филаретом. Солдата Степана Оболяева по прозвищу Ерёмина Курица за помощь самозванцу сошлют в Кольский острог. Там мятежник благополучно проживёт ещё 29 лет. А вот раскольничьего игумена Филарета, который первым попытался остановить Пугачёва, отправят на дознание в Казань. Начальство не успеет разобрать дело игумена: летом 1774 года бунтовщики захватят город. Филарета, который сидел в каземате, мятежники сочтут за своего и с почестями отведут к Пугачёву. Тут и настанет игумену конец.

А осенью 1773 года после предательства Филарета Пугачёв прибежал на Таловый умёт один. Здесь, на опустевшем умёте, он встретил казаков, что приехали на зов уже арестованного Оболяева. Казаков было всего-то четверо. Они ждали, что им объявится царь. И Пугачёв объявился. Он сказал: «Теперь я пешей сизой орёл, подправьте орлу крылья». И казак Ванька Зарубин по прозвищу Чика отдал Емельяну спасённое знамя бунта.

Казаки Яика напрасно решили, что Пугачёв – жалкий изгнанник. Да, он был один, но в империи не было человека опаснее, чем Пугачёв. Он был точно диверсант. Он знал, как живут и воюют европейцы, азиаты и русские. Знал силу и слабости регулярной армии и казачьих войск. Знал тайную Россию раскольников и заграничную Россию Кубани и Ветки. Знал, как рубиться на саблях и как стрелять из пушки. Знал, как можно победить, и знал, как можно спастись при поражении. Он знал, как поднять бунт – самозванством. Знал, как перестроить Россию – на казачий лад. Знал, кто начнёт борьбу – обиженные яицкие казаки. Он ничего не боялся, и пути назад ему не было. Для империи он стал в одном лице и человеком, и Страшным Судом: убитый царь, оживший мертвец Общего Сырта.

Подлец страшнее полчищ

После того побега прошёл год. И теперь Пугачёв снова был в Казани, но уже не узником, а командиром армии. И его артиллерия громила кремль. От Гостиного двора, в казематах которого Емельян сидел в кандалах, одна батарея мятежников обстреливала ворота многоярусной Спасской башни. Другая батарея крушила стену кремля между Восточной и Консисторской башнями. Этой батареей командовал подпоручик Фёдор Минеев.

Тайницкая башня Казанского кремля

Усадьба помещиков Минеевых стояла в той же деревне Казанской губернии, что и усадьба помещиков Державиных. В конце 1773 года сама государыня назвала себя казанской помещицей и призвала защитить Казань от Пугачёва. Дворяне, воодушевлённые призывом, кинулись записываться в ополчение. Вступили в него и молодые офицеры: Фёдор Минеев – 27 лет, и Гаврила Державин – 30 лет. Но служба у них сложилась по-разному.

Минеев состоял в отряде секунд-майора Скрипицына. Отряд браво лупцевал крестьянские толпы под Сарапулом и Елабугой, но в июне 1774 года вдруг попал в ловушку в крепости Оса. Запертого в крепости Скрипицына окружили полчища самого Пугачёва. Майор подумал-подумал – и сдал свой отряд в плен. Потом офицеры опомнились и затеяли заговор: решили ударить Пугачёву в тыл. Они написали губернатору фон Бранту письмо. А подпоручик Минеев испугался этого послания. Если его покажут Пугачёву, то Пугачёв повесит всех, кто писал злосчастное донесение, – конечно, кроме того человека, кто принесёт письмо. Минеев взял письмо и отнёс самозванцу. Офицеров и Скрипицына Пугачёв повесил над Камой, а Минеева поставил командовать полком вместо секунд-майора. И Минеев оказался на стезе Шванвича – только Шванвич не предавал своих товарищей.

Башни Казанского Кремля – вовсе не свидетели легендарного штурма войсками Ивана Грозного. Нынешний Кремль построен позднее «казанского взятия». Главный ратный подвиг этого Кремля – оборона от Пугачёва

Минеев знал Казань лучше Пугачёва. Он провёл полк берегом реки Казанки и занял девичий монастырь. Отсюда удобно было стрелять по кремлю прямой наводкой. Однако на защиту храма против полка в одиночку бросился старик Нефёд Кудрявцев, столетний генерал казанского Адмиралтейства. Комиссаром на волжские верфи Кудрявцева назначил ещё Пётр I. Кудрявцев строил корабли и ходил в походы на Крым и Пруссию. Одряхлев, он опекал монастырский храм, в алтаре которого тихо сияла великая святыня России – икона Богоматери Казанской. Семь лет назад Кудрявцев под ручку подводил к этой иконе государыню Екатерину, а теперь кинулся на мятежников с клюкой. Удар сабли свалил старика-генерала. Подпоручик Минеев приказал вкатить пушки на окровавленную паперть. В тёмном алтаре с иконы капнула слеза Богородицы.

Девичий монастырь стоял на месте подворья стрельца Онучина. Оно сгорело в 1579 году. На пепелище стрелецкой дочке девочке Матрёше явилась Богоматерь и велела освободить из земли свой древний образ. Погорельцы выкопали из-под печки завёрнутую в рукав кафтана икону Богородицы. Её чудотворность сразу осознал казанский архиерей Гермоген и унёс находку в собор. Много позже Гермоген станет патриархом и в 1612 году в Московском кремле примет смерть от поляков, не покорившись захватчикам. А прогонит поляков ополчение Минина и Пожарского, которое будет держать над собой чудесную икону Казанской Богоматери.

Икона всегда жила в девичьем монастыре, построенном на месте обретения. Но Богородица Казанская, как и сестра её Богородица Табынская, никаким чудом не отозвалась на пугачёвщину, хотя мятежники толпились прямо под образами. Видимо, за бунтовщиками была своя жестокая правда. И святынь они не трогали.

Страшнее бунтовских полчищ для казанской иконы окажется подлец. В 1904 году вор Варфоломей Чайкин выкрадет образ из храма ради драгоценного оклада. Золото и жемчуга Чайкин обдерёт, а икону порубит топором и бестрепетно спалит в печке – уничтожит улику. Власти изловят Чайкина, и вор, проклятый народом, сгниёт на каторге.

А пушки подпоручика Минеева не смогут разбить старинную толстую стену казанского кремля. Пугачёв потерпит поражение и отступит от Казани, а Минеев останется в городе и сдастся властям. Однако на что ему было надеяться, если он предал офицеров, присягнул самозванцу и стрелял по кремлю из-под чудотворного образа девы Марии? Суд установит, что «сей нечестивец обещал злодею свои услуги», и присудит Минееву лишение дворянства и 12 тысяч ударов шпицрутенами: этого хватило бы на пять смертей. 10 января 1775 года в Москве на Болотной площади возле плахи, где только что казнили Пугачёва, солдаты забьют офицера Фёдора Минеева. А в Казани, наверное, о погубленной душе опять будет плакать Богородица.

На Арском поле

Стены кремля устояли под первой бомбардировкой мятежников, но второго обстрела они бы не выдержали. Казалось, Казань обречена. Вечером 12 июля Пугачёв отвёл свои силы за околицу города на Арское поле. Однако в пыли Арской дороги показались треуголки деташемента Михельсона.

Пугачёв знал, что Михельсон вышел из Уфы и спешит за ним вдогонку. Задержать деташемент должен был Бахтияр Канкаев. Бахтияр явился к Пугачёву в Мамадыше и теперь охранял арьергард армии мятежников.

Бахтияр примкнул к Емельяну, потому что больше ему было не к кому идти. Он поссорился с Салаватом, когда выхватил из его рук победу над Бирском. Потом он не пожелал подчиниться Каранаю Муратову, который на Агидели собирал войско для похода на Уфу. Бахтияру с его самолюбием оставалось только покинуть Башкирию. Но гонор подвёл Бахтияра и у Пугачёва. Оставленный в заслоне, он увидел на тракте каре Михельсона и понял, что такой противник его победит. Надменный Бахтияр не желал терпеть поражение – и уклонился от боя, пропустив деташемент к Казани.

Отряд Бахтияра, конечно, проиграл бы деташементу, но бой задержал бы Михельсона. Этой форы Пугачёву вполне хватило бы, чтобы снова атаковать и занять казанский кремль. А в кремле никакой деташемент мятежникам был не страшен. Если бы Пугачёв взял казанский кремль, то ещё неизвестно, в какую сторону бунт повернул бы оглобли.

Потом, уже после разгрома Пугачёва, Бахтияр надменно побрезгует помощью разбойника Гаврилы Лихачёва и у села Зюри будет разбит майором Неклюдовым. Бахтияр убежит через Каму в Башкирию, а там просто исчезнет без следа. Получится, что личную славу и общее дело Бахтияр Канкаев принёс в жертву своей гордыне.

20-тысячная орда Пугачёва стояла под Казанью на Арском поле – на лугах между речками Ноксой и Казанкой. Вдали дымил горящий город, а здесь мятежники пили добытое вино и закусывали казанскими разносолами, делили награбленное добро и примеряли обновы. Деташемент Михельсона врезался в эту идиллию, как страшное возмездие.

Пугачёвцы воевать не умели, но и не были пугливым стадом. Каждый хватал оружие, какое подворачивалось, – саблю, жердину, топор. Солдаты и драгуны Михельсона дрались с мужиками и казаками Пугачёва, как волки с собачьими сворами. По Арскому полю покатились колёса взорванных телег, полетели клочья растерзанных шатров. Закат угас, на поле стемнело. Под июльскими звездопадами тысячи смятённых бунтовщиков, путая своих и чужих, перебирались на правый берег речки Казанки, чтобы охолонуть и разобраться, что стряслось и кто посмел напасть.

А утром оказалось, что Михельсон отбил у Пугачёва Арское поле и тем самым загородил собою Казань. Емельян был в бешенстве. Он сгребал свои разбежавшиеся войска по всей округе, чтобы атаковать деташемент Михельсона и снова пробиться к Казани. А из кремля Михельсону прислали пополнение: лишь бы деташемент выстоял.

Казань XXI века бережлива к своему былому, но вот Арское поле она как-то потеряла. Там, где Грозный готовил полки для штурма ханской крепости, где Михельсон грудью закрыл израненный город от полчищ мятежников, теперь обычные улицы, дома, скверы, супермаркеты. Ярость былых оборон дышит лишь в пунцовых татарских закатах, страшных европейцу, как заклание барана на Курбан-байрам.

За два дня Пугачёв собрал за Казанкой 25 тысяч мятежников. 15 июля он перевёл войско через речку на Арское поле и ударил по деташементу Михельсона. «Наступали с таким отчаяньем, коего в лутчих войсках найтить», – записал Михельсон в своём походном журнале.

Варваринская церковь на Арском поле в Казани – свидетель битвы Пугачёва с Михельсоном

В самой серёдке лета в самой середине России заполыхала самая большая народная битва. Пушки трескались от жара. Перекалённые кремни крошились в ружейных замках. Сабли ломались о зубья вил. В кровавой слякоти раскисали лапти. За штыками волочились человеческие кишки. С неба падали оглушённые жаворонки.

Пугачёв почти смял деташемент, но в последнюю минуту полусотня рослых гренадеров начала швырять в мятежников гранаты. Драгуны ударили во фланг, и бунтовщики не выдержали: начали отступать, а потом побежали.

На Арском поле полегло две тысячи человек. Пугачёв потерял все пушки и 17 знамён. Погиб Иван Грязнов. Пропал Иван Белобородов. А в Казани, зажжённой пугачёвцами, сгорело 2200 домов. В общем, от города остался только кремль. Возмущённая до глубины души, Екатерина отправила губернатора Якова фон Бранта в отставку, и через три недели фон Брант умер от горя. А Михельсон был произведён в полковники.

Пугачёвское лукоморье

С кровавого Арского поля вместе с Пугачёвым ушли всего пять сотен казаков. Это были почти те же бойцы, что уходили за Емельяном после разгрома под Татищевой крепостью, после разгрома под Сакмарским городком, после разгрома под Троицкой крепостью… Всё повторялось.

Пугачёв отступил от Казани по Царёво-Кокшайской дороге, которая вела на Нижний Новгород и Москву. Погоня Михельсона отвязалась от беглецов лишь через тридцать вёрст, когда вокруг зашумели светлые, но дремучие рощи и дубравы черемисов.

Черемисами русские называли марийцев – волжских финно-угров. На левом берегу Волги жили луговые черемисы, на правом – горные. Тех и других кормили промыслы леса. Черемисы не поменяли таинственных богов своих чащ на Христа пахарей или Аллаха скотоводов. Пашни у черемисов были небольшие, а потому их народ не окрестьянился и не смешался с другими земледельческими народами.

Тихие и причудливые черемисские княжества мирно платили дань булгарам, потом ордынцам, а потом татарам. Когда Иван Грозный ополчился на Казань, горные черемисы помогли русским ратникам строить крепость Свияжск и постановили, что теперь они – подданные Московской Руси. А луговые черемисы подождали, пока Казань рухнет, и князь Мамич-Бердей вдруг объявил на волжском левобережье собственное лесное государство.

Мамич-Бердей надел доспехи из лосиных рогов, собрал войско, выстроил крепостицу на реке Меше и призвал из степи ногайцев, чтобы помогли отбиться от русских. Ногайцы не пришли, а русские пришли. Их полки разбили по лесам отряды Бердея и сожгли крепость на Меше. Бердея обманом взяли в плен, увезли в Москву и казнили.

Есть два «Пугачёвских дуба»: в национальном парке «Марий Чодра» и в городе Дубовка на Волге. Но почитают лишь дуб в «Марий Чодра». Почему? Потому что волжские казаки из Дубовки были православными, а марийцы-черемисы – язычниками

Луговые черемисы не унялись. Сын Бердея князь Качак снёсся с крымским ханом Девлет Гиреем и сибирским ханом Кучумом, и ханы пообещали поддержку. Но ханы были далеко, а Иван Грозный – близко. Русские снова проутюжили заповедные чащобы марийцев и на берегу Волги, в устье реки Кокшаги, возвели крепость Кокшайск.

Дуб Пугачёва в Национальном парке «Марий Чодра»

Под защитой Кокшайска воеводы начали собирать с инородцев ясак. Луговые черемисы восстали в третий раз. Теперь ими командовал внук Мамич-Бердея князь Джан-Гали, принявший ислам, чтобы задружиться с врагами Москвы. Джан-Гали почти отложил земли луговых черемисов от Руси, но всё же не сдюжил. Русские полки в третий раз прочесали марийскую глухомань. Джан-Гали бежал в Башкирию. Земли луговых черемисов московские воеводы приколотили к Руси на крепкий гвоздь Царёво-Кокшайской крепости, нынешнего города Йошкар-Ола. И марийцы больше не вспоминали о мечте Бердеева рода иметь свою державу. Войны утихли.

К Пугачёву под Казань пришло немало черемисов в войлочных шляпах с полями и в рубахах, подпоясанных длинными полотенцами. Через эти полотенца язычники-марийцы спускали зло из своих душ в землю, как электричество по громоотводам. И вот теперь, отступая по этим лесам, Пугачёв гадал: соберут ли черемисы для него такое же войско, как для Мамич-Бердея? С высоты седла Пугачёв рассматривал бедные деревушки и тощие поля меж осинников и понимал, что черемисы – не сила. Их мало. Им, людям Великого Леса, не понять казачью державу Великой Степи. Черемисы хотят, чтобы от них отцепились попы и помещики, а Москва им не нужна. В марийских лесах к Пугачёву присоединилось лишь пять сотен всадников.

У большого дуба дорога раздваивалась. Направо – на Царёво-Кокшайск, Нижний Новгород и Москву. В Нижнем Новогороде власти уже метались в панике, губернатор закрыл Макарьевскую ярмарку и собирал ополчение для отпора мятежникам. Но у Пугачёва не хватало войска, чтобы атаковать даже небольшой Царёво-Кокшайск, что уж говорить про штурм кремля Нижнего Новгорода. Идти на Москву Емельяну было пока не с кем. И он повернул налево – на Кокшайск и дальше через Волгу: к инородцам за подкреплением.

До XXI века марийцы останутся тихим лесным народом – единственным в Европе народом-язычником. Никому не мешая, шаманы-карды черемисов и сейчас проводят радения в молёбных рощах. И дуб, под которым раздумывал Пугачёв, до сих пор жив и почитаем. Он стоит в национальном парке «Марий Чодра». Кусты вокруг него обвязаны ленточками, но сам дуб – не священное дерево. Он – национальный памятник чужому бунту.

Памятный камень возле Пугачёвского дуба

Народ созидает памятники по своей идентичности. Именем Пугачёва рабочие горных заводов называли горы. Для крестьян «пугачёвскими» становились речки, деревни и урочища. У башкир имя Салавата врастало в скалы и пещеры. А у марийцев, лесных язычников, историческую память хранит удивительный дуб на сказочном Лукоморье.

Герой-разбойник

Вечером 17 июля отряд Пугачёва добрался до города Кокшайск на берегу Волги. Городок этот, по правде говоря, был деревня деревней: от крепости, построенной два века назад, здесь уже ничего не осталось. Власти Кокшайска удрали от Пугачёва, и мятежники всучили мятый Манифест подвернувшемуся отставному солдату Кораблёву. Из храма к Пугачёву выбежал поп с крестом для поцелуя, но Пугачёв молча проехал мимо. Лодок для переправы в Кокшайске тоже не нашлось. Все лодки на Волге порубили правительственные команды, чтобы бунт не переметнулся на правый берег, откуда до Москвы – прямая дорога. Отряд Пугачёва бросился в огромную ночную реку без плавсредств и «опрокинулся за Волгу», уповая на господа.

Пугачёв видел совсем не ту Волгу, к которой привыкли мы. Его Волга была огромной разбойной рекой в полудиком краю, где русские держались поближе к бревенчатым крепостям. Здесь на призывный свист из шумных лесов выходили инородцы с рогатинами, лиходеи с кистенями и разная чащобная нечисть

Кого бог помиловал, те выбрались на высокий крутояр, который сейчас зовут Пугачёвским взвозом. Замёрзшие на стрежне мятежники наскоро отжали портки, влезли на коней и поскакали к ближайшему большому селу Сундырь. Им было уже не до хлеба-соли. Разбив погреба купцов, пугачёвцы выкатили бочки с вином и подожгли церковь: кому пожар, кому погреться. Водка взбодрила. Огонь от храма и солнышко, взошедшее над Государевой горой, высушили одёжу. К Емельяну привели сержанта Чижова и шестерых солдат, которые рубили лодки на Волге, и Пугачёв приказал повесить служивых. Зато он помиловал Сундырь, хотя село не исполнило приказа поставить в войско Петра Фёдорыча 500 крестьян. Бог с ними, другие будут.

Пугачёв решал, куда идти дальше. Можно было двинуться на крупный город Чебоксары. Однако, по слухам, сейчас туда из Казани направлялся Михельсон, думая перехватить разбойников. К тому же год назад по Чебоксарам прокатился пожар, и поживиться там было нечем. И Пугачёв повернул на город Цивильск.

Обелиск в память о Пугачёве близ города Кокшайск

Здесь, на правобережье Волги, были плодородные земли чувашей. Чуваши как народ – дети булгар и марийцев. От булгар они унаследовали земледелие. Орда легко покорила чувашские княжества, а потом дань с чувашей собирала Казань. Когда татары и русские рассорились, чуваши восстали против казанских ханов и приняли подданство московских царей. Это произошло ещё до взятия Казани Грозным.

На землях чувашей русские построили свои крепости – Васильсурск, Ядрин, Чебоксары, Цивильск, Козьмодемьянск, Курмыш. Здесь, в междуречье Суры, Волги и Свияги, всего было если не в избытке, то в достатке: лесов, рек и лугов, лета и зимы, воли и неволи. И чуваши-земледельцы потихоньку превратились в обычных крестьян, которые от русских отличались разве что язычеством.

На мысу у слияния речек Большой и Малый Цивиль ещё в древности стоял городок Сюрп, где жил чувашский «сотенный князь». В 1589 году на его месте русские возвели крепость Цивильск. За столетие до Пугачёва её осаждали ватаги Степана Разина. За Волгой Пугачёв попал в мир, где главным героем был Стенька. От лиходеев Разина Цивильск уберегла икона Тихвинской Богоматери. Она заговорила. «Не сдавайтесь, – сказала икона защитникам города, – и Стенька непременно отступится». Так и вышло. В память о том, как Богоматерь укрепила дух горожан, жители Цивильска возвели Вознесенский монастырь. Там и хранилась чудотворная икона.

Пугачёв не стал входить в Цивильск. Он не любил жить в захваченных крепостях и городах, предпочитал простор и шатёр, как хан. В Цивильск Емельян послал казаков. Казаки повесили цивильского воеводу, разгромили Троицкий собор, лавки и питейный дом и раздали народу найденные запасы соли. Из Вознесенской обители они привезли Емельяну откуп – казну монастыря. Обитель благоразумно предпочла убыток разорению.

Признаваться в сделке с мятежником монахи, конечно, не захотят, и сочинят сказку о чуде. Якобы Богоматерь, чей образ заговорил во время разинской осады, встретила Емельяна на околице Цивильска и поразила слепотой. Прозрел Пугачёв только тогда, когда ушёл прочь от города. Монахи Цивильска поступят так же, как жители Елабуги. Но в Елабуге сказка уподобляла Емельяна башкиру-мятежнику, чужому и непонятному, а в Цивильске – родному и любимому герою-разбойнику.

Троицкий собор в городе Цивильск – свидетель пугачёвщины

Стенька – он грабил богатых, дарил свободу и вообще был молодец. Емельян казался повторением Стеньки. Это прибавляло бунту Пугачёва народных симпатий и привлекало крестьян, но разрушало организацию, размывало смысл мятежа. За Волгой миф об удалом Стеньке вытеснял старательно выстроенный Пугачёвым миф о справедливом царе Петре Фёдорыче и активировал совсем не те надежды.

Пугачёвщина без Пугачёва

Мятеж в Поволжье историки назовут «пугачёвщиной без Пугачёва». Бунты чувашей вспыхнули в четырёх десятках сёл от Волги до Суры, но вожаки народных бунтов и не подумали ехать к Емельяну за чинами полковников. Чуваши не нуждались в одобрении Пугачёва, потому что решали свои проблемы, а не пугачёвские. И бунтовали они против своих хозяев, а не против общих порядков империи. Самозванство Пугачёва их не удивляло: чувашам, недавним общинникам, оно казалось полностью «законным». У кого войско, тот и князь. По-русски – царь.

Орда Пугачёва пересекала Чувашию, окружённая гудящим роем местных бунтовщиков. Земли чувашей были хлебородны, и пахари здесь жили не бедно. Крестьян-богатеев называли коштанами. Чуваши знали: все нормальные коштаны хранят свои деньжищи в сорокаведёрных бочках, а выносят из дома на улицу в ореховых чашах. По мнению чувашей, Пугачёв умел находить клады, замурованные коштанами в печах: он простукивал печи так, что золото отзывалось звоном.

Конечно, богачей ненавидели, но не настолько, чтобы истреблять под корень всех коштанов поголовно. И классовая борьба в Чувашии больше походила на молодечество. Побеждал не правый, а бравый. Всех восхитил коштан Парпузан из деревни Ванькино. Его хотели казнить, а он попросил повесить его, когда накормит войско Пугачёва пельменями. Войско было большое – но и пельмени у Парпузана всё не иссякали. Пугачёв не дождался конца угощения, прыгнул в седло и, хохоча, ускакал, пощадив толстосума.

Камень на берегу реки Суры в память о переправе пугачёвцев

К реке Суре Пугачёв вышел в селе Ильина Гора. По легенде, у околицы села его встретил бабий отряд крепостной актрисы Настасьи Хлоповой. Неизвестно, существовала ли Настасья Хлопова в действительности, или она – просто крик народной души. Однако едва Пугачёв уподобился Стеньке, так сразу и превратился в романтического героя, который не может обойтись без страсти. Вот и возникло предание об актрисе Настасье. А кто такая крепостная актриса? Душа королевы, тело богини, участь рабыни. Настасья явилась Емельяну с пылающими очами и с кинжалом в руке: в Ильиной Горе она зарезала приказчика Якушкина и собрала баб бить бар. Вечером 19 июля 1774 года в церкви Ильиной Горы поп обвенчал Емельяна Пугачёва и Настасью Хлопову, казака и актрису, «императора Петра III и княгиню Владимирскую». Попа Емельян обещал произвести в «главные протопопы».

А утром после свадьбы мятежников потянуло окунуться с похмелья. Воинство разделось до исподнего и поплыло через реку Суру: на другом берегу за рощами белели колокольни большого села Курмыш. Его гарнизон, разинув рты, глазел на плывущих пугачёвцев, не думая отражать супостата. Потом граф Панин будет расследовать сдачу Курмыша мятежникам, но махнёт рукой на местных простаков и просто прикажет их вину «прикрыть знаменем» – то есть предать забвению «от греха подальше».

Если в мире есть «города-призраки», то в России – бывшие города. Албазин, Повенец, Кайгород, Туруханск, Радонеж, Колывань – каждое имя отзывается историческим эхом. В отзвуке Курмыша – гул пугачёвского куража

Курмыш был основан во времена Дмитрия Донского как крепость, опорный русский пункт в Поволжье. В 1445 году хан Улу-Мухаммед, основатель Казанского ханства, взял Курмыш и держал здесь в плену Великого князя Василия. Когда же на Суре появились крепости Алатырь и Ядрин, Курмыш превратился в обычное большое село.

Здесь у храма Пугачёв сел мокрым задом в комендантское кресло и начал суд над богатеями, которых согнали на площадь. Среди обречённых стоял старый помещик Бобоедов – смутьяны только что выкололи ему глаза. При нём Пугачёв увидел внучонка – и приказал ему сплясать народу для потехи. Забренчала бандура. Зарёванный испуганный мальчишка заплясал, лишь бы спасти дедушку. И это оказалось совсем невесело. Пугачёв, ругаясь, встал с кресла и приказал разогнать всех пленников по домам.

Покровская церковь в бывшем городе Курмыш – свидетель пугачёвщины

Пугачёв быстро осознал, что чуваши – те же крестьяне, с которыми, увы, ему каши не сварить. Они встречали бунт с ликованием, но искали в бунте лишь месть и корысть. Казачья держава им была ни к чему. Уже в Курмыше Емельян понял, что ему надо стремиться на нижнюю Волгу, где казаки.

А чуваши бунтовали до осени 1774 года. Они даже не заметили, что Пугачёв ушёл. Они были уверены, что Емельян где-то тут: живёт по избам казнённых богатеев – переходит из дома в дом, когда все деньги растратит, потому и нет его на одном месте. В Чувашии сохранилось множество древних курганов, которые пугачёвцы якобы насыпали для своих батарей или над могилами убитых товарищей. Местные жители показывают пугачёвские урочища и овраги. Конечно, пугачёвщина оставила тут немало кладов. В Чувашии даже было дерево, на котором Пугач жил как соловей-разбойник.

Зачастую рассказы о подвигах Пугача в Чувашии – не сказки. Просто чуваши называли Пугачами всех своих бунтовщиков, а их были толпы.

Храм и кереметь

Войско Пугачёва направилось в городок с былинным именем Алатырь.

Атаманом Курмыша Пугачёв оставил чуваша Ивана Яковлева. Яковлев нацепил саблю, собрал в Курмыше «толпу» и повёл её вниз по Суре брать городок Ядрин. Ядринскую крепость построили в 1590 году на впадении в Суру речки Урги. Ко времени пугачёвщины от крепости ничего не осталось, но горожане решили защищаться. Оборону Ядрина возглавили комиссар Лихутин и купец Василий Засыпкин. Их ополчение вышло на берег Суры и, паля из разномастных ружей, кто во что горазд, отбило мятежников, которые пытались форсировать реку на плотах и сажёнками.

Потом появится легенда, что купцы Ядрина победили хитростью. Будто бы они изъявили покорность и принялись помалу перевозить мятежников на лодках. А в городке их без шума душили, пока не передушили столько народу, что Яковлев приказал отступить. Государыня наградит шестерых купцов Ядрина серебряными ковшами, а Засыпкина – дворянством.

Алексеевская церковь в городе Ядрин – свидетель пугачёвщины

Однако Яковлев не отцепился от Ядрина: он засел в кустах на правом берегу Суры напротив городка. А в городок вошёл отряд секунд-майора Карла Меллина. Майор воевал в деташементе Михельсона. Михельсон из Чебоксар двинулся в Арзамас, чтобы преградить Пугачёву дорогу на Москву, а Меллина командировал на выручку Ядрина. Майор без рассуждений переправил свою команду из городка через Суру на правый берег.

Меллин атаковал бунтовщиков, погнал, и у деревни Сормы его драгуны схватили самого Ивана Яковлева. Майор не церемонился и сразу вздёрнул разбойника на дереве. Взлетая в петле, Яковлев крикнул: пусть перелесок, где он умирает, будет кереметью. И чуваши потом выполнили волю атамана. Перелесок Яковлева объявили божьим. Уже два с лишним века на праздник солнцеворота в Сорминскую кереметь чуваши приносят печёных лошадок.

Керемети – священные рощи язычников. Огороженные заборчиками, они шумели почти у каждой чувашской деревушки. В середине XVIII века Комиссия новокрещенных дел подняла на них топор: крестоносцы вырубили множество рощ, а вместо них построили около сотни церквей. Чуваши этого не простили. И пугачёвщина в Чувашии превратилась в войну за веру. Бунтовщики сжигали храмы и топили в болотах колокола. Казнённых священников оказалось вшестеро больше, чем казнённых дворян и коштанов. Чаще всего чуваши вешали попов на деревьях – так в кереметях развешивали на ветвях шкуры жертвенных баранов. Надевая петли на шеи попам, чуваши говорили: «Теперь прими нашу веру». Ещё два века после бунта чуваши почитали у деревни Тогач «дуб двенадцати попов».

Тихая Сура течёт среди лесов, лугов и облаков, и здесь пугачёвщина очень фактурно предстаёт поединком вер. В какой вечности правда: в неизменности христианства или в изменчивости язычества? Какая вера лучше вписана в ландшафт?

В церкви села Кожваж мятежники устроили «концлагерь» для попов: их свезли сюда на общую казнь. Попы сидели и ждали смерти. Спасла их воинская команда из крепости Козьмодемьянск. Поначалу Козьмодемьянск был осаждён отрядом чуваша Михопара, но отбился силами гарнизона и чудом иконы Владимирской Богоматери. Команда из Козьмодемьянска погналась за Михопаром – и по пути освободила смертников из Кожважа.

Священная Сорминская кереметь

Майор Карл Меллин, казнив Яковлева, занял село Курмыш, откуда Яковлев отправился в свой бесславный поход на Ядрин. Тотчас на Курмыш налетел отряд другого чувашского вожака – Михаила Негея. Меллин разбил это воинство, а самого Негея взял в плен и повесил.

Пугачёв тем временем вошёл в город Алатырь. Город был основан по приказу Грозного ещё во времена взятия Казани. Воевода Белокопытов бежал от Пугачёва, бросив Алатырь на старого прапорщика Сульдешева. Испуганные жители Алатыря встретили Петра Фёдорыча «с принадлежащею церемониею»: с благовестом и слезами, на коленях и с хлебом-солью.

Пугачёв назначил Сульдешева полковником. Старый хрыч принял присягу, но смолчал, что прячет в лесу огромную казну: 24 тыщи рублёв серебром. Деньги потерял воевода Белокопытов, а Сульдешев подобрал их и сберёг, не позарившись и на копейку. В Алатыре Пугачёв «вверг в ров погибели» два десятка местных дворян. Бунтовщики приволокли их в тюрьму к Сульдешеву, а старик ночью тихонько выпустил несчастных. За спасение дворян царский суд потом простит Сульдешеву присягу самозванцу.

В Алатыре Пугачёв решил наградить своих отличившихся бойцов, и местные мастера серебряных дел из монет с Петром I понаделали медалей. Заодно мастера попробовали сделать деньги с портретом Пугачёва. Для этого они использовали вышедшие из обращения медные монетки – шелеги. Получилось, что ко всем своим грехам в придачу Пугачёв оказался ещё и фальшивомонетчиком. Это в Российской империи каралось смертной казнью, и на следствии Пугачёв будет отпираться: «Манет никаких с своею мерскою харею никому делать не приказывал и оных не давал».

Отдохнув пару дней в Алатыре, Пугачёв повёл своё войско на Саранск.

Пугачёвская Палатка

Семитысячная орда бунтовщиков, гомоня, валила по тракту от Алатыря к городу Саранску. За рекой Сурой кончались земли чувашей и начинались земли другого финно-угорского народа Поволжья – эрзи.

Эрзянское княжество было современником Булгарии. Столица его находилась сначала в Рязани – Эрзяни, потом в Арзамасе – Эрзямасе. Князья эрзи назывались инязорами. Инязор Пургас потерпел поражение от русских, и эрзя потеряли свою государственность. На реке Инсар, притоке Алатыря, в 1641 году русские возвели Саранский острог. Ко времени Пугачёва Саранск был бойким торговым и ремесленным городком.

Эрзяне почитали Христа, однако их православие было дремучим, как их леса: с причудливыми суевериями, с наследием язычества, с выдумками раскольников. Лесной гений эрзи не воевал с христианством, а бурно преображал его. Эрзянами были легендарные отцы раскола – патриарх Никон и протопоп Аввакум. Мальчонкой увидел пугачёвщину эрзя «Кузька-бог» – мужицкий пророк Кузьма Пиляндин. В конце XVIII века он соединит обряды кереметей с обрядами храмов и создаст в Поволжье новую религию, в которую ухнут тысячи крестьян. Власть, ошалевшая от такой дерзости, в 1810 году сошлёт еретика «Кузьку-бога» в Сибирь.

Когда Пугачёв нацелился на Саранск, знать бежала из города и спряталась в Большом Мокшанском лесу. Простые жители встретили самозванца хлебом-солью у моста через реку Инсар. Пугачёв вступил в город 27 июля «в силе и славе». В Саранске ему досталось семь пушек и тридцать тысяч рублей: деньги Пугачёв щедро раскидал народу. Ему привели дворян – 62 человека, и Пугачёв без колебаний «произвёл подобные своему зверству варварствы»: отправил пленников на виселицу.