Двойная звезда. Звездный десант (сборник) Хайнлайн Роберт

– Ой. Виноват.

Из гостиной меня препроводили в гардеробную и сдали с рук на руки шталмейстеру короля Виллема – полковнику Патилу. То был индус в мундире имперских космических сил, с прекрасной выправкой и непроницаемым выражением лица. Поклон, коим он меня встретил, был рассчитан с точностью до градуса: отображал он и то, что я скоро стану премьер-министром, и то, что таковым я пока еще не стал и что мой ранг хоть и выше, но все же человек я штатский и следует вычесть пять градусов за императорский аксельбант на его правом плече.

Заметив Жезл, он мягко сказал:

– Марсианский Жезл Жизни, не так ли, сэр? Любопытно. Вы сможете оставить его здесь, с ним ничего не случится.

– Жезл я возьму с собой, – ответил я.

– Сэр?..

Он заломил брови, ожидая, что я тут же исправлю эту очевидную ошибку.

Я перебрал в памяти излюбленные фразы Бонфорта и выбрал одну: ясный намек на излишнюю самоуверенность собеседника:

– Вы, сынок, свое плетите как хотите, а моего не путайте.

С его лица окончательно исчезло всякое выражение.

– Прекрасно, сэр. Сюда, будьте любезны.

У входа в тронный зал мы остановились. Далеко впереди стоял на возвышении пустой трон. По обе стороны прохода к нему томились в ожидании придворные и знать. Видно, Патил подал условный знак: заиграл гимн Империи, и все застыли – Патил навытяжку, словно робот, я – чуть ссутулясь, как и положено пожилому, перегруженному работой человеку, исполняющему свой долг, остальные – как манекены. Надеюсь, мы никогда не откажемся полностью от расходов на содержание двора – вся эта шикарно разодетая массовка создает незабываемое зрелище.

С последними тактами гимна к трону подошел Виллем, принц Оранский, герцог Нассауский, великий герцог Люксембургский, командор ордена Священной Римской империи, генерал-адмирал Вооруженных сил Империи, Советник Гнезд Марса, Защитник бедных и, Божьей милостью, король Нидерландов и император Планет и межпланетного пространства.

Лица его я разглядеть не мог, но атмосфера церемонии вызвала во мне теплую волну доброжелательности. Я не был больше противником монархии.

Отзвучал гимн, король Виллем сел, кивнул в ответ на поклоны, и толпа придворных немного ожила. Патил куда-то пропал, а я, с Жезлом под мышкой, начал восхождение к трону, хромая даже при слабом лунном притяжении. Все это здорово напоминало путь к внутреннему Гнезду Кккаха, разве что здесь я ничего не боялся. Было немного жарко, да звенело в ушах. Вдогонку звучала мешанина из земных гимнов – от «Короля Кристиана» до «Марсельезы», «Знамени, усыпанного звездами» и прочих. Поклон у первой линии, поклон у второй, и последний, самый низкий, прямо перед ступенями. Колен я не преклонил – это только дворянам положено, а простолюдины делят со своим сувереном его суверенитет. В театре и в стереофильмах это часто показывают неправильно, потому Родж мне все тщательно объяснил.

– Ave, Imperator![5]

Будь я голландцем, сказал бы: «Rex»[6], но я – американец. Мы обменялись вызубренной школьной латынью – он осведомился, чего я хочу, я напомнил, что он меня призвал и так далее. Затем он перешел на англо-американский с легким акцентом Восточного побережья:

– Ты верно служил нашему отцу. Мы выражаем надежду, что и для нас ты будешь верным слугой. Ответь же.

– Воля императора – закон для меня, ваше величество.

– Приблизься.

Может, не стоило так спешить – ступени были высоки и круты, а нога действительно вела себя ужасно. Боль хоть и психосоматическая, но ничем не лучше настоящей. Я чуть было не загремел вниз, а Виллем вскочил с трона и поддержал меня за локоть. Придворные ахнули. Император улыбнулся и сказал вполголоса:

– Ничего, старина, мы все это быстро провернем.

Он довел меня до табурета у самого трона и усадил на одно неловкое мгновение раньше, чем сел сам, протянул руку за свитком, развернул его и сделал вид, будто внимательно изучает чистый лист.

Зазвучала камерная музыка, придворные начали делать вид, будто замечательно проводят время. Дамы хихикали, джентльмены отпускали любезности, трепетали веера… Никто не покидал своего места, но и не стоял столбом. Маленькие пажи, точь-в-точь херувимы Микеланджело, сновали по залу, разнося сладости. Один, став на колено, протянул поднос Виллему, и тот, не отрывая глаз от свитка, взял с него конфету. Мальчик предложил поднос и мне, я тоже взял что-то, лихорадочно соображая, прилично ли так поступить. «Что-то» оказалось изумительной шоколадкой, какие делают только в Голландии.

Вскоре я обнаружил, что многих придворных знаю по газетным фото. Здесь были почти все безработные земные монархи, скрывающиеся под вторыми титулами – герцогов, графов. Одни говорят, Виллем нарочно подкармливает их, чтобы придать блеска двору, другие – что его цель держать их при себе подальше от политики и прочих соблазнов. Вероятно, верно и то и другое. Полно было и некоронованной знати всех национальностей; некоторые из ее представителей и впрямь зарабатывали себе хлеб насущный.

Я невольно старался различить в толпе габсбургские губы и виндзорские носы.

Наконец Виллем отложил свиток. Музыка и разговоры разом стихли. В мертвой тишине он произнес:

– Весьма достойные люди. Мы подумаем.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Мы все взвесим и известим тебя.

Наклонившись ко мне, он прошептал:

– Не вздумай пятиться по этим проклятым ступеням! Просто встань; я сейчас исчезну.

– О, спасибо, сир, – прошептал я в ответ.

Он поднялся (я тоже поспешно вскочил на ноги) и удалился в своей развевающейся мантии. Оглянувшись, я заметил несколько изумленных взглядов, но вновь заиграла музыка, придворная массовка занялась светскими беседами, а я смог потихоньку уйти.

На выходе меня подхватил Патил:

– Сюда пожалуйте, сэр.

Театрализованное представление закончилось, начиналась настоящая аудиенция. Патил провел меня сквозь маленькую дверцу, по длинному узкому коридору, еще к одной двери. За ней оказался самый обычный кабинет, разве что на стене висел щит с гербом дома Оранских и бессмертным девизом: «Я буду отстаивать!» Посреди комнаты стоял громадный письменный стол, заваленный грудой бумаг. В центре его, под металлическим пресс-папье в виде детских башмачков лежал оригинал списка, копия с которого была у меня в кармане. На стене в раме висел семейный портрет: покойная императрица с детьми. У другой стены – потертый диван и рядом – небольшой бар, несколько кресел и качалка возле стола. Все остальное вполне подошло бы к несуетно-деловой обстановке кабинета домашнего врача.

Патил меня покинул; дверь за ним захлопнулась. Я не успел даже решить, прилично ли сесть куда-нибудь, как в дверь напротив поспешно вошел император, бросив на ходу:

– Привет, Джозеф. Погоди минуту, я сейчас.

Он скорым шагом пересек кабинет и скрылся за третьей дверью. Два лакея шли следом, принимая от него облачение, которое он сбрасывал на ходу. Вскоре император вернулся, застегивая по дороге молнию на комбинезоне:

– Ты-то коротким путем прошел, а я – через весь дворец. Черт меня побери, если я не прикажу архитектору прорубить сквозной туннель от задней стены тронного зала. Мне пришлось обойти три стороны квадрата, потому что единственная альтернатива – шагать полуобщественными коридорами, одетым, как цирковая лошадь. – Он добавил задумчиво: – Никогда не надеваю под это дурацкое облачение ничего, кроме подштанников.

– Обезьяний пиджак, что на мне, тоже не самая удобная вещь в моем гардеробе, сир, – заметил я.

Император пожал плечами:

– Ладно, все это – издержки нашей работы. Ты уже налил себе?

Он выдернул из-под пресс-папье список кандидатур:

– Нет? Так наливай; и мне, пожалуйста, тоже.

– Что вам налить, сир?

– Э? – Император обернулся и внимательно глянул на меня. – Как всегда. Виски со льдом, конечно.

Я молча организовал выпивку, добавив себе малость воды. По спине пробежал холодок: если Бонфорт знал, что император пьет виски со льдом, почему в досье об этом ничего не сказано?

Но Виллем принял стакан, пробормотал: «Ну, чтоб сопла не остыли» – и вновь погрузился в изучение списка. Внезапно подняв взгляд, он спросил:

– Джозеф, а что ты скажешь про этих ребят?

– Сир?.. Ну, это, конечно, только основа кабинета…

Мы, где только можно, раздавали по два портфеля в одни руки, а Бонфорт совмещал обязанности премьер-министра с должностями министров обороны и финансов. В трех случаях на должность заступали замы ушедших в отставку министров – науки, по делам населения и по внеземным территориям. Люди, котором предстояло занять эти посты в постоянном правительстве, были нужны для предвыборной кампании.

– Да, да, ваш второй эшелон… мм… А вот этот… Браун?

Я был неприятно удивлен. Мне сказали, Виллем одобрит список без обсуждения. Я ждал в основном отвлеченного трепа и не боялся – хорошим собеседником легко прослыть, всего лишь не перебивая.

А Лотар Браун… Известный тип – «перспективный молодой политик». Я знал его по фарли-досье да со слов Билла и Роджа. Он появился на горизонте уже после отставки Бонфорта и не занимал раньше правительственных постов, но успел проявить себя в роли партийного функционера. По словам Билла, Бонфорт намеревался быстро его продвигать, а значит, надо дать ему шанс проявить себя во временном правительстве. Он прочил Брауна в министры внеземных путей сообщения.

Родж Клифтон Брауна, похоже, не одобрял; он поначалу вписал на это место Анхеля Хезуса де ла Торре-и-Переса, заместителя бывшего министра. Однако Билл подчеркнул, что, раз с Брауном не все ясно, сейчас подходящий момент его проверить: правительство временное, натворить дел он, если что, не успеет. И Клифтон сдался.

– Браун? – ответил я. – Перспективный юноша. Очень талантливый.

Виллем промолчал и вновь опустил глаза. Я лихорадочно вспоминал, что там у Бонфорта было о Брауне. Талантливый… прилежный… аналитический склад… Было ли там что-нибудь «против»? Да нет, разве что «немного чересчур любезен». Так это не смертельно. С другой стороны, о «верности», скажем, или «честности» Бонфорт вообще не упомянул. Впрочем, это ничего не значило: фарли-досье – собрание сведений, а не исчерпывающая характеристика.

Император отложил список:

– Джозеф, ты планируешь сразу присоединить Гнезда Марса к Империи?

– До выборов точно нет, сир.

– Брось, ты прекрасно знаешь, что я говорю о времени после выборов. Кстати, ты разве разучился выговаривать «Виллем»? «Сир» от человека на шесть лет старше меня в таких обстоятельствах звучит глупо.

– Хорошо, Виллем.

– Так вот. Оба мы знаем, что мне не положено вмешиваться в политику. Знаем мы и то, что думать так было бы глупо. Джозеф, ты потратил те годы, что был в отставке, на создание условий, при которых Гнезда согласятся полностью войти в состав Империи. – Он указал на мой Жезл. – Думаю, ты этого добился. И если ты победишь на выборах, то уломаешь Великую Ассамблею уполномочить меня провозгласить присоединение. Так?

Поразмыслив, я протянул:

– Виллем, вы же прекрасно знаете о наших планах. Должно быть, появились причины вновь поднимать эту тему?

Он поболтал соломинкой в стакане и уставился на меня, в точности изобразив бакалейщика из Новой Англии, собравшегося как следует обругать прицепившегося к нему бродягу:

– Ты спрашиваешь моего совета? По Конституции ты должен мне советовать, а не наоборот.

– Я буду рад вашему совету, Виллем, но не обещаю ему следовать.

Он рассмеялся:

– Да, Джозеф, чертовски туг ты на обещания. Хорошо. Допустим, ты выиграл выборы и вернулся в свой кабинет, но большинство у тебя такое мизерное, что присоединение Гнезд может и не пройти. В таком случае я не советовал бы тебе делать это вотумом доверия. Если проиграешь, стерпи, но останься на своем посту до конца срока.

– Почему, Виллем?

– Потому что оба мы – люди терпеливые. Видишь, – он указал на родовой герб, – «Я буду отстаивать!». Не особо эффектный девиз, да и не дело королю гнаться за эффектом. Дело короля – защищать, не отступать, держать удар. По Конституции не мое собачье дело, останешься ты премьером или нет. Однако единство Империи – мое дело. Думаю, если с марсианским вопросом не выгорит сразу после выборов, есть смысл выждать, поскольку другие твои шаги окажутся очень популярны. Доберешь голосов на дополнительных выборах, придешь и скажешь: «Виллем, теперь ты можешь добавить к своим титулам „император Марса“». Так что не спеши.

– Подумаю, – осторожно заметил я.

– Подумай. А с высылкой что?

– Высылку мы упраздним сразу после выборов, а приостановим сразу.

Отвечая так, я не рисковал: Бонфорт всей душой ненавидел нынешнюю пенитенциарную систему.

– Ох, поклюют тебя за это!

– Могут. Ну и пусть их – большинство мы наберем!

– Рад, что ты не меняешь убеждений, Джозеф. Мне тоже неприятно видеть стяг Оранских на каторжных транспортах. Ну а свобода торговли?

– После выборов – да.

– А казну за счет чего собираешься пополнять?

– По нашим прикидкам, торговля и производство вырастут так быстро, что другие доходы скомпенсируют отказ от таможенных пошлин.

– А если не произойдет подъема?

На это у меня заготовленного ответа не было, в экономике я ничего не смыслил, так что широко улыбнулся:

– Виллем, об этом мне надо серьезно подумать. Однако вся программа Партии Экспансионистов основана на убеждении, что свобода торговли, свобода перемещений, всеобщее равенство, общее гражданство и минимум имперских ограничений благо не только для подданных Империи, но для самой Империи! Понадобятся деньги – найдем, но не дробя Империю на крохотные провинции!

Все это, кроме первой фразы, принадлежало Бонфорту, я лишь слегка адаптировал его слова к обстановке.

– Ладно-ладно, это ты избирателям рассказывай, – буркнул Виллем. – Я только спросил. – Он снова взял со стола список. – Так ты уверен, что здесь все на своих местах?

Я потянулся за листом, он передал список мне. Черт, ясно было, что император настолько прямо, насколько позволяет ему Конституция, дает понять, что Браун, по его мнению, не годится. Но, клянусь всем запасом угля в пекле, не мне менять что-либо в списке, составленном Роджем и Биллом!

С другой стороны, не Бонфорт же его составил! Они считали, что Бонфорт составил бы его так, будь он в ясном уме и твердой памяти.

Мне ужасно захотелось сбегать и спросить у Пенни, что она думает Брауне.

Я взял со стола Виллема ручку, вычеркнул из списка Брауна и печатными буквами – имитировать почерк Бонфорта я все еще не рисковал – вписал: «де ла Торре». Император сказал просто:

– Вот теперь ты, сдается мне, собрал крепкую команду. Удачи, Джозеф. Она тебе здорово пригодится.

На этом аудиенция как таковая завершилась, но повернуться и уйти я не смел. Нельзя же так вот покидать короля; эту прерогативу они за собой сохранили. Виллем захотел показать мне свою мастерскую и новые игрушечные поезда. Наверное, он сделал для возрождения этого старинного хобби больше, чем кто бы то ни было, хотя, по-моему, такое занятие не для взрослого человека. Однако я вежливо восхитился его новым игрушечным локомотивом для экспресса «Королевский Шотландец».

– Сложись все по-другому, – император опустился на колени и запустил обе руки в двигатель игрушки, – я стал бы неплохим управляющим в магазине игрушек или старшим машинистом. Но… Обстоятельства рождения сильнее нас.

– И вы, Виллем, серьезно предпочли бы такую работу нынешней?

– Не знаю. Здесь тоже неплохо: рабочий день короткий, платят сносно, уволить не могут, разве что случится революция, а они нашему семейству обычно бывали на руку. Но работа по большей части скучная. Любой заштатный актер справился бы. – Он окинул меня быстрым взглядом. – Конечно, ты знаешь, что я избавляю премьер-министра от многочисленных закладок первого камня и приема парадов.

– Знаю и ценю.

– В кои-то веки у меня есть шанс чуть-чуть подтолкнуть все в верном направлении – то есть в направлении, которое я считаю верным. Царствовать – очень странное занятие, Джозеф. Предложат – не соглашайся!

– Боюсь, поздновато мне, даже если б и захотел.

Он что-то поправил в игрушке.

– В действительности я нужен для того, чтоб не дать тебе свихнуться, Джозеф.

– Э?

– Именно так. Должностной психоз – профессиональная болезнь правителей. Мои коллеги из прошлого – те, кто на самом деле правил, – все были малость с приветом. А взять ваших президентов – такая работа частенько губила их во цвете лет. А мне ничем управлять не надо, за меня работают профессионалы – вот ты, например. Но ты не чувствуешь убийственного гнета власти, потому что ты сам или кто другой на твоем месте всегда может слинять, пока еще не слишком явно пахнет керосином. А старик-император (он всегда старик, обычно мы добираемся до трона к среднему пенсионному возрасту) никуда не денется, сохранит незыблемость государства, покуда ваш брат профессионал выправит положение. – Он печально подмигнул. – Не слишком привлекательная работенка? Зато полезная.

Мы еще немного побеседовали о его железнодорожных забавах и вернулись в кабинет. Я надеялся, что теперь-то меня отпустят.

Император будто прочел мою мысль:

– Ладно, хватит, пожалуй, отрывать тебя от дел. Перелет был очень утомителен?

– Да нет. Работал всю дорогу.

– Не удивляюсь… Кстати, кто вы такой?

Допустим, фараон вдруг хватает вас за плечо. Или под ногой вместо следующей ступеньки – пустота. Или вас застает в своей постели вернувшийся не вовремя муж. Что угодно из перечисленного в любой комбинации было бы лучше этого простого вопроса. Я изо всех сил постарался еще сильней походить на Бонфорта:

– Сир?

– Бросьте, – нетерпеливо произнес император. – У моей должности есть кой-какие привилегии. Просто скажите мне правду. Я уже час как знаю, что вы не Джозеф Бонфорт, хотя одурачили бы даже его мать. Жесты точь-в-точь его. Но кто вы такой?

– Меня зовут Лоуренс Смит, ваше величество, – убито ответил я.

– Выше нос, парень. Я уже сто раз мог позвать охрану, если б захотел. Тебя отправили меня убить?

– Нет, сир. Я… я верен вашему величеству.

– Оригинально же ты эту верность выражаешь… Ладно, сядь, налей себе еще. И рассказывай.

И я рассказал ему все. Одной порции выпивки на весь рассказ не хватило, пришлось наливать еще, и под конец мне полегчало. Узнав о похищении, император пришел в ярость, а когда я поведал, что сделали с сознанием Бонфорта, лицо Виллема стало подобно маске разгневанного Юпитера. Наконец он тихо спросил:

– Значит, он поправится на днях?

– Доктор Чапек так говорил.

– Ты не позволяй ему работать, пока не вылечится до конца, ладно? Этому человеку цены нет, понимаешь? Он стоит полудюжины таких, как мы с тобой. Продолжай представление, дай ему прийти в себя. Он нужен Империи.

– Да, сир.

– Оставь ты это «сир»! Раз уж замещаешь его, так и зови меня Виллемом, как он. Знаешь, на чем ты попался?

– Нет, си… нет, Виллем.

– Он уже двадцать лет как зовет меня Виллемом. И я очень удивился, когда он в личной беседе, пусть и по государственному вопросу, перестал меня так называть, но еще ничего не заподозрил. И все-таки, несмотря на твою великолепную игру, сомнения у меня закрались. Потом мы пошли смотреть поезда – и все стало ясно!

– Простите, но как?

– Ты был вежлив, дружок! Я не раз показывал ему мою железную дорогу, и он в отместку достаточно грубо высказывался в том духе, что взрослому человеку не пристало заниматься такими глупостями. Со временем это превратилось в маленький спектакль, который нам обоим доставлял громадное удовольствие.

– Ой. Я не знал…

– Откуда же ты мог знать?

Я подумал, что как раз было откуда. Это проклятое фарли-досье должно было мне сообщить… Только потом до меня дошло, что архив ни в чем не виноват. Он создавался как памятка известному человеку о людях менее известных, а уж императора трудно к таким отнести! Естественно, Бонфорту не было нужды записывать подробности знакомства с Виллемом! Кроме того, он наверняка считал неприличным заносить личные сведения о своем повелителе в досье, куда может сунуть нос любой клерк. Я прохлопал ушами очевидное. Впрочем, догадайся я раньше, досье все равно не стало бы полнее.

Император тем временем продолжал:

– Ты очень большой молодец, и после того, как рисковал жизнью, отправляясь в Гнезда Кккаха, не удивительно, что взялся обвести и меня. Скажи, я мог видеть тебя по стерео или еще где?

Когда император потребовал, я назвался настоящим именем, теперь же робко назвал и сценическое. Услыхав: «Лоренцо Смайт», император всплеснул руками и захохотал. Это меня несколько задело.

– Вы обо мне слыхали?

– Слыхал ли?! Да я же один из вернейших твоих поклонников!

Он еще раз внимательно оглядел меня:

– Ну вылитый Джо Бонфорт! Не могу поверить, что ты и есть Лоренцо!

– Однако я именно Лоренцо.

– Да я верю, верю! Помнишь ту комедию, ты там бродягу играл? Сначала корову пытался подоить – та ни в какую! А в конце хотел поужинать из кошачьей миски, да тебя кот прогнал!

Я подтвердил.

– Пленку, где это было записано, я до дыр протер! Смотрел – и смеялся, и плакал одновременно!

– Так и было задумано. – Поколебавшись, я сознался, что мой бродяга скопирован у одного из величайших актеров прошлого. – А вообще я драматические роли предпочитаю.

– Как сегодня, например?

– Ну… не совсем. Эту роль один раз сыграть больше чем достаточно. Не хотелось бы продолжать.

– Верю. Значит, ты скажи Роджеру Клифтону… Нет, не говори Клифтону ничего. И вообще, Лоренцо, лучше никому не знать, как мы провели этот последний час. Если ты скажешь Клифтону, даже если добавишь, что я просил не беспокоиться, он просто занервничает. А ему надо работать… Давай-ка сохраним это между нами, а?

– Как будет угодно императору.

– Оставь ты, бога ради. Просто так оно будет лучше. Жаль, не могу навестить дядюшку Джо, да и чем бы я ему помог? Хотя раньше и считали, что прикосновение королевской руки творит чудеса. В общем, никому ничего не скажем и будем делать вид, что я ни о чем не догадался.

– Хорошо… Виллем.

– Теперь тебе, наверное, пора. Я и так надолго тебя задержал.

– Да сколько пожелаете!

– Я позову Патила, он проводит… или сам найдешь дорогу? Постой… Погоди минутку.

Он полез в стол, бормоча про себя: «Опять эта девчонка тут порядок наводила! А, вот…» Из ящика он вытащил небольшой блокнот:

– Вряд ли мы еще встретимся. Не мог бы ты перед уходом оставить мне автограф?

9

Роджа с Биллом я нашел в верхней гостиной. Они грызли ногти от нетерпения. Завидев меня, Корпсмен вскочил:

– Где ты пропадал, черт тебя дери?

– У императора, – холодно ответил я.

– За это время пять или шесть аудиенций можно провести!

Я не удостоил его ответом. После памятного спора о речи мы с Корпсменом продолжали работать вместе, но это был брак по расчету, а не по любви. Мы сотрудничали, однако топор войны не зарыли, и он мог в один прекрасный день вонзиться мне между лопатками. Я не предпринимал шагов к примирению и причин к этому не видел. По-моему, его родители переспали спьяну на каком-нибудь маскараде.

Ни с кем другим в нашей компании я не ссорился, однако Корпсмен готов был принять от меня лишь один тип поведения – лакейскую покорность. На такое я не мог пойти даже ради мира в команде; я, в конце концов, профессионал, нанятый для очень трудной профессиональной работы. Мастера не протискиваются с черного хода, их, как правило, уважают.

Так что Билла я проигнорировал и обратился к Роджу:

– А где Пенни?

– С ним. И Дэк с доктором – тоже.

– Он здесь?

– Да. – Поразмыслив, Клифтон добавил: – В смежной с вашей спальне, она предназначалась для супруги лидера официальной оппозиции. Там единственное место, где можно обеспечить ему необходимый уход и полный покой. Надеюсь, вас это не стеснит?

– Нет, конечно.

– Мы вас не побеспокоим. Спальни соединены гардеробной, но ее мы заперли, а стены звукоизолированы.

– Ну и отлично. Как он?

– Лучше. Много лучше – в целом. – Клифтон нахмурился. – Почти все время в сознании. – Подумав, он добавил еще: – Если хотите, можете его навестить.

Над ответом я размышлял долго.

– А что док говорит – скоро он сможет выйти на люди?

– Трудно сказать. Довольно скоро.

– А все же? Три, четыре дня? Тогда можно отменить пока что всякие встречи и убрать меня наконец со сцены. Так? Родж… как бы вам объяснить… Я с радостью повидал бы его и выразил мое уважение, но не раньше, чем выйду на публику в его роли последний раз. Иначе я не смогу правильно его играть.

Когда-то я допустил ужасную ошибку, пойдя на похороны отца. Долгие годы после, думая о нем, я видел его лежащим в гробу. Лишь много времени спустя мне удалось воскресить в памяти его истинный облик – мужественного и властного человека, который строго меня воспитывал и обучал ремеслу. Я боялся, что с Бонфортом выйдет то же самое. До сих пор я играл бодрого здорового мужчину в расцвете сил, каким видел его в многочисленных стереозаписях. Если я увижу Бонфорта больным и слабым, это может сказаться на моей игре.

– Не настаиваю, – ответил Клифтон, – вам видней. Можно, конечно, отменить все встречи, но хотелось бы, чтобы вы были на подхвате до его полного выздоровления.

Я чуть было не ляпнул, что император просил меня о том же, однако вовремя прикусил язык. Разоблачение несколько выбило меня из роли. Воспоминание об императоре напомнило еще об одном деле. Я вынул из кармана исправленный список и отдал его Корпсмену:

– Билл, это одобренный вариант для новостных служб. Одно изменение: вместо Брауна – де ла Торре.

– Что?

– Хезус де ла Торре вместо Лотара Брауна. Так пожелал император.

Клифтон удивился, а Корпсмен удивился и разозлился:

– Какая ему разница?! Нет у него такого права, черт бы его побрал!

Клифтон тихо добавил:

– Билл прав, шеф. Как юрист, специализирующийся по конституционному праву, могу вас заверить, что утверждение списка императором – акт чисто номинальный. Вы не должны были позволять ему вносить какие бы то ни было изменения.

Мне жутко захотелось на них гаркнуть; сдерживало лишь успокаивающее влияние личности Бонфорта. Денек нынче выдался тяжелый – несмотря на блестящее выступление, я был раздавлен тем, что недавно произошло. Хотелось сказать Роджу, что, не будь император действительно великим человеком, царственным в лучшем смысле слова, мы бы влипли по-настоящему – исключительно потому, что меня не натренировали как следует! Но вместо этого я раздраженно буркнул:

– Изменение внесено, и ничего больше обсуждать.

– Это ты так полагаешь! – взвился Корпсмен. – А я уже два часа как передал правильный список журналистам! Теперь иди и возвращай все на свои места, ясно? Родж, свяжись еще раз с дворцом, скажи…

– Тихо! – сказал я. Корпсмен заткнулся, и я взял тоном ниже: – Родж, с юридической точки зрения вы, может, и правы, не знаю. Зато знаю, что император в Брауне усомнился. Если кто из присутствующих желает пойти поспорить с императором – пожалуйста. Лично я никуда больше идти не собираюсь. А собираюсь я снять эту допотопную смирительную рубашку, сбросить башмаки, высосать бочку виски и завалиться на боковую.

– Погодите, шеф, – возразил Клифтон, – у вас еще пятиминутное выступление по всеобщей сети с объявлением нового состава правительства.

– Сами объявите. Как мой первый зам в этом правительстве.

Клифтон растерянно заморгал:

– Хорошо…

Но Корпсмен настаивал:

– А с Брауном что делать? Ему ж обещали.

Клифтон глянул на него пристально:

– Я ничего такого не припоминаю. Его, как и прочих, лишь спросили, согласен ли он работать в правительстве, – это ты имеешь в виду?

Корпсмен замялся, словно актер, спутавший роль:

– Конечно. Это все равно что обещание.

– Ничего подобного – пока не объявили состав кабинета.

– Говорю тебе, его объявили. Два часа назад.

– Мм… Билл, боюсь, тебе придется еще раз созвать репортеров и сказать, что ты ошибся. Или хочешь, я их соберу и заявлю, что им по недоразумению достался черновой вариант, не одобренный мистером Бонфортом окончательно. Но сделать это следует до оповещения по всеобщей сети.

– Погоди. А этому – так все и спустить с рук?