Двойная звезда. Звездный десант (сборник) Хайнлайн Роберт

– Кажется, это уже не смешно. Джентльмены, пора с этим кончать. Пенни, милая, будь добра, пошли кого-нибудь за дактилоскопическим оборудованием.

Я понимал, что тону. Но – черт возьми! – если даже идешь на дно с «Биркенхедом», стой навытяжку до последнего! Даже негодяи стараются уйти красиво.

Но Билл ждать не желал. Протянув руку, он сцапал стакан с водой, из которого перед этим я пару раз отхлебнул:

– К дьяволу оборудование! Этого хватит.

– Я уже говорил вам, Билл: следите за языком в присутствии дамы! А стакан можете взять на память.

– Верно. Еще как возьму!

– Отлично. Берите и проваливайте. Иначе я в самом деле вызову охрану.

Корпсмен наконец убрался. Остальные хранили молчание.

– Извольте, я представлю отпечатки пальцев любому из вас!

Экройд поспешно ответил:

– Да к чему они нам, господин министр?

– Как это «к чему»? Если это сенсация, вы захотите о ней рассказать.

Я продолжал настаивать – Бонфорт поступил бы точно так же. К тому же нельзя быть «слегка» беременным или «малость» разоблаченным. И еще я не хотел отдавать своих друзей в лапы Билла – хоть этим-то я еще мог им помочь.

За оборудованием посылать не стали. У Пенни нашлась копировальная бумага, у кого-то из репортеров – «долгоиграющий» пластиковый блокнот, так что отпечатки вышли превосходно. Я распрощался и покинул зал.

Едва мы вошли в приемную, Пенни упала в обморок. Я донес ее до своего кабинета и уложил на диван, а сам сел за стол и несколько минут просто трясся.

Весь день не могли мы прийти в себя. Мы занимались обычными делами, но только все входящие звонки Пенни отклоняла под разными предлогами. Вечером предстояло еще выступать по стерео, и я уже всерьез подумывал отменить выступление. Однако я оставил новости включенными, и за весь день ни слова не было о той злосчастной пресс-конференции. Я понял: репортеры тщательно проверяют отпечатки, рисковать не хотят – все же премьер-министр, необходимы самые серьезные доказательства. Тогда я решил выступить, раз уж речь написана, да и время эфира объявлено. И даже с Дэком я не мог посоветоваться – он уехал в Тихо-Сити.

Я вложил в эту речь все силы, словно клоун на сцене объятого пламенем театра, старающийся не допустить паники в зале. Едва выключили запись, я спрятал лицо в ладони и разревелся. Пенни гладила меня по плечу, стараясь успокоить. С ней мы за весь день не сказали ни слова об утреннем происшествии.

Родж прибыл ровно в двадцать ноль-ноль по Гринвичу, то есть сразу после моего выступления. Он тут же прошел ко мне, и я ровным, спокойным голосом выложил ему все. Слушал он меня тоже на удивление спокойно, пожевывая потухшую сигару.

Завершив рассказ, я умоляюще посмотрел на него:

– Родж, я ведь должен был дать им отпечатки, понимаете? Не в характере Бонфорта отступать!

– Да вы не волнуйтесь, – ответил Родж.

– Что-о?!

– Не волнуйтесь, говорю. Ответ из Бюро идентификации в Гааге принесет вам малюсенький, зато приятный сюрприз! А бывшему нашему другу – просто громадный, однако ужасно неприятный. И если он взял некую часть своих сребреников вперед, боюсь, как бы ему не пришлось их вернуть. По крайней мере, искренне надеюсь, что этот аванс из него вытрясут.

Я не верил собственным ушам:

– Э-э-э… Родж, но они на этом не успокоятся! Есть десятки других мест. Соцобеспечение и еще много.

– За кого вы нас принимаете? Шеф, я знал, рано или поздно что-нибудь в этом роде произойдет. И с той секунды, как Дэк объявил о начале по плану «Марди Гра», началось глобальное заметание следов. Повсюду. Но я не счел нужным рассказывать об этом Биллу. – Он пососал свою потухшую сигару и, вынув изо рта, осмотрел. – Бедолага Билл.

Пенни тихо ахнула и снова упала в обморок.

10

Мы как-то дотянули до решающего дня. От Билла вестей больше не было; судя по спискам пассажиров, он покинул Луну на второй день после своего фиаско. Может, где-нибудь в новостях о нем и упоминали, я не знаю. Кирога тоже ни словом о той пресс-конференции не обмолвился.

Мистер Бонфорт выздоравливал. Появилась надежда, что после выборов он сможет приступить к выполнению обязанностей. Паралич еще давал о себе знать, но мы придумали, как это объяснить. Сразу после выборов Бонфорт отправится в отпуск, что у политиков в обычае. Отпуск он проведет на борту «Томми», вдали от посторонних глаз. По ходу полета я приведу себя в нормальный вид, и меня переправят на Землю. У шефа же тем временем, как следствие напряженной предвыборной кампании, случится легкий инсульт.

Потом Роджу снова придется перетасовать кое-где отпечатки пальцев, но сейчас это было не к спеху.

В день выборов я был счастлив, словно щенок, забравшийся в шкаф для обуви. Работа завершена, остался последний выход – всего-то пара речей-пятиминуток для всеобщей сети: в одной я величественно принимал победу, в другой мужественно признавал поражение. Все! Записано последнее слово; я схватил Пенни в охапку и расцеловал. Она как будто даже не возражала.

Остался лишь выход на поклоны. Перед расставанием меня, в своей собственной роли, пожелал увидеть мистер Бонфорт. Я ничего против не имел. Теперь, когда все кончено, можно навестить его без всяких опасений. Изображать Бонфорта перед Бонфортом – пожалуй, это может смахивать на пародийный скетч, если я не буду играть всерьез… Впрочем, что я говорю? Серьезная игра – самая суть комедии.

Семейную встречу назначили в верхней гостиной – мистер Бонфорт уже много дней не видел звездного неба, и это его угнетало. Здесь же нам предстояло узнать, чем кончились выборы, и выпить за победу – либо утопить скорбь в вине и поклясться в следующий раз проделать все лучше. Только для меня следующего раза не будет – я в политические игры больше не играю. Не уверен, что вообще выйду еще раз на сцену; пьеса длиной в шесть с хвостиком недель и без антрактов – это, считай, пятьсот обычных спектаклей! Ничего себе марафончик!

Его выкатили из лифта в инвалидной коляске. Я не входил, пока Бонфорта не уложили поудобней на диван: человек вправе не показывать слабость при посторонних. К тому же на сцену следует выходить!

И тут я чуть не вышел из образа. Он был вылитый мой отец! Сходство было чисто «семейным» – друг на друга мы походили гораздо больше, чем он или я на моего отца, – однако несомненным. Да и возраст – он выглядел стариком. Я и не думал, что он настолько постарел. Волосы совсем седые, а исхудал-то!

Мысленно я пообещал во время «отпуска» помочь ему с переходом, с обратной подменой. Конечно, Чапек сможет нагнать ему недостающий вес, а если и нет – есть много способов сделать человека пополней с виду! Волосы его я сам подкрашу… Да еще об инсульте задним числом сообщим – не прошел же он, в самом деле, бесследно! Бонфорт изменился так сильно всего за несколько недель, и надо сделать все, чтобы никто не заподозрил подмену.

Эти мысли прошли краем сознания; меня переполняли чувства! Даже больной и слабый, Бонфорт сохранял всю свою величественность и силу духа. Он вызывал почти священный трепет. Можно почувствовать такое, стоя в первый раз у подножия памятника Аврааму Линкольну. Глядя, как Бонфорт лежит на диване, прикрыв левый бок шалью, я вспоминал и другую скульптуру – раненого льва в Люцерне. Даже в немощи сохранял он силу и гордость – «Гвардия умирает, но не сдается!».

Он посмотрел на меня и улыбнулся ласковой, дружелюбной улыбкой, которую я научился копировать, и движением здоровой руки пригласил подойти поближе. Я точно так же улыбнулся в ответ и подошел. Рукопожатие его оказалось неожиданно сильным; голос звучал сердечно:

– Рад, что мы наконец встретились.

Говорил он немного неразборчиво. Вблизи видно было, что левая сторона лица безжизненно обвисла.

– Высокая честь и большое счастье познакомиться с вами, сэр.

Говоря, я с трудом удержался, чтобы не копировать паралич и неразборчивость речи. Бонфорт внимательно оглядел меня и усмехнулся:

– Мне кажется, что вы со мной уже знакомы.

Я тоже оглядел себя:

– Я старался, сэр.

– «Старался»! У вас все получилось. До чего же странно смотреть на самого себя.

Мне стало вдруг мучительно больно: Бонфорт не осознает, насколько изменился он сам. Я для него и есть «он», а любое изменение – всего лишь следствие болезни, временное и преходящее, не заслуживающее внимания.

Он продолжал:

– Не затруднит вас походить немного по комнате, сэр? Хочу полюбоваться на себя… то есть на вас… В общем, на нас. Хоть разок увижу себя со стороны.

Я прошелся по комнате, сказал что-то Пенни – бедная девочка ошарашенно переводила взгляд с него на меня, – взял бумагу со стола, погладил ключицу, затем – подбородок, поиграл Жезлом…

Он восхищенно наблюдал. Я добавил «на бис»: выйдя на середину, произнес одну из лучших его речей, не пытаясь повторять слово в слово, – импровизировал, заставляя слова перекатываться с грохотом, как частенько делал он, а закончил любимой его фразой:

– Рабу нельзя дать свободу – он должен стать свободным. И точно так же свободного человека нельзя поработить – его можно только убить!

Наступила дивная мертвая тишина, потом грянули аплодисменты. Сам Бонфорт хлопал здоровой рукой по дивану и кричал:

– Браво!

То были единственные аплодисменты, коих я удостоился в этой роли. Зато какие!..

Бонфорт попросил меня придвинуть к дивану кресло и посидеть с ним. Заметив, что он смотрит на Жезл, я протянул его ему:

– Он на предохранителе, сэр.

– Ничего, я знаю, как с ним обращаться.

Осмотрев Жезл, Бонфорт вернул его мне. Я думал, оставит у себя. А раз так, надо будет передать потом через Дэка. Бонфорт начал расспрашивать о моей жизни, затем сказал, что меня на сцене ни разу не видел, однако хорошо помнит отца в роли Сирано. Говорил он четко, но с усилием; я видел, как он старается совладать с мышцами рта.

Он спросил, что я собираюсь делать дальше. Никаких планов у меня не было. Бонфорт кивнул и сказал:

– Решим. Место для вас есть. У нас работы всегда невпроворот.

Но о плате ни слова не сказал, и это мне польстило.

Тут начался очередной отчет о результатах голосования, и Бонфорт перенес внимание на стереовизор. Голосование шло уже двое суток; в первую очередь высказывались жители внешних миров и неорганизованные избиратели; даже на самой Земле «день» выборов, в отличие от астрономического, растягивался аж на тридцать часов. Теперь мы получали сводки из густонаселенных земных округов. Еще вчера мы на голову опережали противника, но Родж говорил, что это еще ничего не значит: внешние миры всегда поддерживали Экспансионистов, а решают всё миллиарды землян, ни разу в жизни не покидавших родной планеты.

Однако важен был и каждый голос внешних миров. Партия Аграриев на Ганимеде одержала верх в пяти из шести тамошних округов, но она входила в нашу коалицию, там Партия Экспансионистов даже для приличия не стала выставлять кандидатов. Куда больше опасений внушала Венера. Венерианцы раздроблены на дюжину непримиримых партий – в силу каких-то тонких теологических разногласий, которых людям не понять. И все же мы рассчитывали на поддержку аборигенов – прямо сейчас или позже, когда они сумеют все же договориться. А голоса внешников-землян и так практически все – за нас. К тому же имперская установка, предписывающая аборигенам выдвигать в парламент только людей, была явной несправедливостью, с которой Бонфорт постоянно боролся, – сей факт тоже должен был содействовать успеху на Венере. Хотя не берусь сказать, сколько голосов мы потеряли из-за этого на Земле.

Гнезда Марса пока ограничивались присутствием в Ассамблее своих наблюдателей, так что от Марса нам нужны были лишь голоса живущих там людей. У нас на Марсе была популярность, у противника – власть. Но при честном подсчете голосов мы рассчитывали на победу с разгромным счетом.

Дэк сидел рядом с Роджем и что-то считал на логарифмической линейке. Родж разложил большой лист бумаги с какими-то его собственными формулами. Больше десятка вычислительных центров по всей Солнечной системе занимались сейчас тем же самым, однако Родж предпочитал собственный метод. Как-то он хвастал, что может просто прогуляться по округу, разнюхивая обстановку, и определить результат с точностью до двух процентов. А что – такой может.

Док Чапек сидел позади, сложив руки на животе, обмякший, как дождевой червяк на крючке. Пенни нервно расхаживала по комнате, разносила нам выпивку и в нетерпении гнула в руках какую-то шпильку. На нас с мистером Бонфортом она старалась не смотреть.

До сих пор мне никогда не приходилось бывать на партийных посиделках в ночь выборов, и обстановка здесь значительно отличалась от чего бы то ни было. Все вокруг было пронизано уютной теплотой. Страсти улеглись. И кажется, уже не очень важно, какими будут результаты: мы сделали все, что могли, вокруг – друзья, и на какое-то время не осталось насущных тревог, только общее волнение, и приходившие сводки были словно глазурь на торте.

Никогда еще не было мне так хорошо.

Родж оторвался от своего листа, глянул на меня, затем – на мистера Бонфорта:

– Континент серединка на половинку. Американцы пробуют воду, прежде чем перейти на нашу сторону; единственное, что их заботит, – насколько глубоко.

– Можно уже сказать нечто определенное?

– Нет еще. Голосов-то у нас хватает, но количество мест в ВА еще не определилось – плюс-минус полдюжины. – Он поднялся. – Пойду-ка я в город, прогуляюсь.

Вообще говоря, идти следовало мне, раз уж я был «мистером Бонфортом». В ночь выборов лидер партии просто обязан появиться в штабе, однако именно там меня легко могли раскусить. «Болезнь» на время кампании избавляла меня от таких посещений, тем более не было смысла рисковать сейчас. Придется Роджу пожимать руки, раздавать улыбки направо и налево и позволять взвинченным бесконечной бумажной возней девушкам вешаться себе на шею и плакать в жилетку.

– Через час вернусь.

Сначала банкет хотели организовать внизу, пригласив весь персонал и конечно же – Джимми Вашингтона, но таким образом мистер Бонфорт лишался возможности в нем участвовать, а это никуда не годится. Поэтому вечеринку устроили для узкого круга посвященных. Я поднялся:

– Родж, я с вами. Поприветствую гарем Джимми Вашингтона. У них сейчас небось тоже праздник.

– Вы с ума сошли? Вовсе не обязательно…

– Но дело стоит того, так? И ничего страшного в этом нет.

Я обратился к мистеру Бонфорту:

– Как вы полагаете, сэр?

– Я был бы очень признателен.

Спустившись на лифте, мы прошли чередой пустующих комнат. В них стояла мертвая тишина, но, миновав мой кабинет и приемную Пенни, мы попали в форменный бедлам. Стереовизор, принесенный по случаю торжества, гремел во всю мощь, пол был усеян мусором, присутствующие кто выпивал, кто курил, кто – и то и другое сразу. Даже Джимми Вашингтон слушал отчет с бокалом в руке. Он его даже не пригубил – Джимми вообще не пил и не курил, – скорее всего, кто-то просто сунул бокал ему в руки, а он из приличия взял. Джимми отлично умел вписаться в любую обстановку.

Я в сопровождении Роджа обошел всех, с искренней теплотой поблагодарил Джимми и извинился за то, что не могу задержаться подольше.

– Пойду разложу старые косточки на чем-нибудь помягче, Джимми. Извинись за меня перед ребятами, хорошо?

– Слушаю, сэр. Вам и вправду необходимо следить за своим здоровьем, господин министр.

Я отправился обратно, а Родж пошел с поздравлениями дальше.

Едва я ступил на порог, Пенни прижала палец к губам, прося не шуметь. Бонфорт задремал, и стерео приглушили. Дэк, прислонясь ухом к динамику, записывал на большой лист бумаги сведения к приходу Роджа. Доктор Чапек сидел на том же месте. При виде меня он кивнул и поднял бокал.

Я попросил у Пенни виски с водой и прошел на балкон. По часам ночь уже наступила; снаружи тоже было темно. Чуть ущербная Земля нависала надо мной в окружении россыпи звезд – точь-в-точь бриллианты в витрине «Тиффани». Чтобы немного прийти в себя, я отыскал Северную Америку и попытался найти ту маленькую точку, что покинул несколько недель назад.

Вскоре я вернулся в комнату: ночь на Луне – довольно угрюмое зрелище. Чуть позже вернулся Родж и молча засел за бумаги. Бонфорт уже проснулся.

И вот настало время подведения итогов. Все затаили дыхание, изо всех сил стараясь не мешать Роджу с Дэком; минуты тянулись, словно часы. Наконец Родж отодвинул свое кресло от стола.

– Уф! Все, шеф, – сказал он, не оборачиваясь. – Наша взяла. Перевес – семь мест минимум. А может, и девятнадцать. А может, и больше тридцати!

Бонфорт ответил не сразу. Голос его звучал совсем тихо:

– Вы уверены?

– Абсолютно. Пенни, переключи на другой канал, посмотрим, что там делается.

Я не мог вымолвить ни слова. Прошел к дивану, присел рядом с Бонфортом; он, совсем как отец, похлопал меня по руке, и оба мы повернулись к стереовизору. Пенни сменила канал:

– …Никаких сомнений, ребята! Восемь механических черепушек говорят «да», КЮРИАК говорит: «возможно». Партия Экспансионистов одержала решительную…

Другой канал:

– …Подтвердил свой временный пост на ближайшие пять лет. Нам не удалось связаться с мистером Кирогой, однако его генеральный представитель в Новом Чикаго заявил, что сегодняшняя ситуация не может…

Родж поднялся и направился к видеофону. Пенни выключила звук. Диктор на экране безмолвно шевелил губами – повторял все то же самое, но в других выражениях.

Родж вернулся, Пенни снова прибавила звук. Диктор еще продолжал, затем остановился и вгляделся в поданную ему записку. Наконец, широко улыбнувшись, он поднял глаза:

– Друзья! Сограждане! Предлагаю вашему вниманию выступление премьер-министра!

И тут пошла запись моей победной речи!

Я сидел, просто упиваясь ею. В голове царила невообразимая кутерьма, но эмоции – только приятные, до болезненности даже. Над этой речью я как следует потрудился, самому нравится. На экране я выглядел усталым, взмокшим, но торжествующим – ни дать ни взять прямая трансляция!

Я как раз дошел до слов:

– Идемте же вперед вместе – ради свободы для всех…

За спиной раздался стон.

– Мистер Бонфорт, что с вами? – воскликнул я. – Док! Док! Скорей сюда!

Мистер Бонфорт хватался за меня правой рукой и что-то настоятельно пытался сказать, но все тщетно. Губы и язык отказывались работать, и даже его несгибаемый дух не мог принудить слабую плоть к действию.

Я обнял его, и тут у него началось дыхание Чейн-Стокса… Вскоре он перестал дышать совсем.

Дэк с Чапеком погрузили тело в лифт. Я им помочь не мог. Родж подошел ко мне, потрепал по плечу, стараясь успокоить, затем тоже удалился. Пенни ушла вслед за ним. Оставшись в одиночестве, я опять вышел на балкон. Захотелось вдруг подышать свежим воздухом – на балконе он, конечно, был из того же кондиционера, но все же казался посвежей.

Они убили его. Враги расправились с ним вернее, чем если бы нож в сердце всадили! Несмотря на все наши усилия, они в конце концов дотянулись до него. «Убийство из убийств!»

Я ощущал смерть внутри себя. Потрясение заставило оцепенеть: только что я видел, как умер «я сам», снова видел смерть отца. Понятно, почему так редко удается спасти кого-нибудь из сиамских близнецов. Я был опустошен.

Не помню, долго ли я так стоял. К жизни меня вернул оклик Роджа:

– Шеф?

Я резко обернулся:

– Родж! Не зовите меня так больше! Пожалуйста!

– Шеф, – настаивал он, – вы ведь знаете, что нужно сделать, верно?

Закружилась голова. Лицо его расплывалось, словно в тумане. Я не знал, что нужно делать! Я не хотел этого знать!

– О чем вы?

– Шеф, человек умер, но представление продолжается! Теперь вы не можете уйти!

Бешено стучало в висках. Комната плыла перед глазами. Казалось, он раскачивается – ближе-дальше – ближе-дальше, а голос продолжал звучать:

– …Лишили его шанса окончить начатое. Вы должны сделать это ради него. Вы дадите ему вторую жизнь!

Я затряс головой, изо всех сил пытаясь собраться с мыслями:

– Родж, вы сами не понимаете, что несете! Это нелепо! Смешно! Я не политик, я всего лишь актер – до мозга костей! Я умею строить рожи и потешать публику – больше я ни на что не годен!

К своему ужасу, я осознал, что говорю голосом Бонфорта. Родж, не отрываясь, смотрел на меня:

– По-моему, вы до сих пор великолепно справлялись.

Я старался говорить собственным голосом и обрести контроль над ситуацией:

– Родж, сейчас вы расстроены. Успокойтесь – ведь потом сами над собой посмеетесь! Вы правы, представление должно продолжаться. Но не так же! Правильный и единственно возможный путь – вам самому принять эстафету. Вы победили на выборах, получили большинство в парламенте. Вступайте в должность и претворяйте его программу в жизнь!

Не отрывая взгляда от меня, Родж печально покачал головой:

– Я так и поступил бы, если б мог, именно как вы говорите. Но я не смогу, шеф. Вы же помните, какая грызня поднималась на заседаниях исполнительного комитета? Только вы держали их в узде! Вся коалиция стоит на силе духа и авторитете одного человека. И если вы просто отмахнетесь сейчас – все, ради чего он жил, ради чего умер, пойдет прахом!

Возразить было нечего. Вероятнее всего, Родж прав; я за последние полтора месяца начал разбираться во всех этих пружинах и шестернях.

– Родж, хотя бы и так, но вы просите невозможного! Мы не провалились до сих пор только потому, что меня показывали лишь в тщательно срежиссированных условиях. И то нас чуть не поймали! А тянуть это неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом, если я вас правильно понял… Это нереально! Я просто не выдержу! Не могу!

– Можете! – Он, наклонившись ко мне, продолжал напористо: – Мы все обдумали и возможные трудности представляем не хуже вас. Но мы дадим вам возможность врасти в него целиком! Для начала две недели – да что две, месяц в космосе, если хотите! Дневники, записные книжки, школьные тетради наконец – вы им насквозь пропитаетесь! И не забывайте: с вами – мы!

Я молчал. Он продолжал:

– Послушайте, шеф, вы же прекрасно знаете: политик – вовсе не один человек, он – команда, сплотившаяся вокруг него, его убеждений и целей. Наша команда теперь без капитана, но сама-то она осталась! Просто нужен новый капитан!

На балкон вышел Чапек. Когда он успел вернуться, я не заметил.

– Вы, док, я так понимаю, тоже «за»?

– Да.

– Это ваш долг, – добавил Родж.

Чапек тихо проговорил:

– Я бы не стал так говорить… Но надеюсь, вы сами к этому придете. И, черт меня побери, я не буду притворяться голосом совести. Я верю в свободу воли. Понимаю, странно, конечно, слышать из уст медика столь легковесный довод… – Он обратился к Клифтону: – Лучше нам уйти пока, Родж. Он все понимает, так пусть решает сам.

Однако побыть в одиночестве мне не удалось – стоило им уйти, явился Дэк. Спасибо, хоть он не стал называть меня шефом.

– Привет, Дэк.

– Привет-привет…

Некоторое время он молча курил и глазел на звезды. Затем повернулся ко мне:

– Старичок, мы много пережили вместе. Теперь я тебя знаю и так скажу: если тебе когда-нибудь понадобятся деньги, лишняя пара кулаков или ствол – только свистни! Помогу всем, чем только можно, и без всяких вопросов! Захочешь уйти сейчас – ни слова в упрек не скажу и хуже думать о тебе не стану. Ты очень много сделал.

– Спасибо, Дэк.

– Еще словечко – и я испаряюсь. Пойми только: если ты решишь сейчас, что не в силах работать дальше, те скоты, что промыли ему мозги, победят! Победят, несмотря ни на что!

Он ушел.

Голова разрывалась под напором противоречивых мыслей. Мне вдруг стало ужасно себя жаль: это нечестно, в конце концов! У меня – своя жизнь! Я еще в самом расцвете сил, сколько театральных успехов меня ждет! Ну, справедливо ли требовать, чтобы я похоронил самого себя, долгие годы играя в жизнь другого? Меня забудет публика, забудут агенты и продюсеры – решат, скорее всего, что я умер.

Это непорядочно. Они просят слишком многого.

Немного погодя я успокоился и выкинул все из головы. Земля-матушка, неизменно прекрасная, по-прежнему сияла в небе. Что-то там кроты поделывают в ночь после выборов? Марс, Венера и Юпитер висели на веревочке зодиака. Ганимеда, конечно, видно не было, как и далекого Плутона с его маленькой одинокой колонией…

«Миры надежд» – называл их Бонфорт.

Но Бонфорт умер. Ушел от нас. Эти скоты отняли у него право, данное каждому из нас самой Природой, – и вот он мертв, задолго да назначенного срока.

И меня просят воссоздать его, подарить ему вторую жизнь…

Способен ли я на это? Смогу ли дорасти до его уровня? Чего он сам ждал бы сейчас от меня? И как поступил бы, окажись на моем месте? Пока продолжалась кампания, я не раз задавал себе вопрос: «А что сделал бы Бонфорт?»

Кто-то вошел. Оглянувшись, я увидел Пенни.

– Теперь тебя послали? Уговаривать послали, да?

– Нет.

Добавить к этому она ничего не захотела, да и от меня, похоже, ничего не ждала. Мы даже не смотрели друг на друга. Молчание затягивалось, и наконец я решился:

– Пенни! А если я попробую – ты мне поможешь?

Она внезапно повернулась ко мне:

– Да! Конечно, шеф, я помогу!

– Тогда попробую, – смиренно проговорил я.

Я написал все это еще двадцать пять лет назад в попытке упорядочить свои смятенные мысли. Старался изложить все, как было, и себя не щадить, поскольку записки предназначались только для меня и для моего психотерапевта, доктора Чапека. Странно сейчас, через четверть века, читать эти сентиментальные, немного наивные строки – я был тогда почти юношей. Отлично помню этого молодого человека, хотя с трудом могу представить, что он – и есть я. Жена моя Пенелопа заявляет, что помнит его гораздо лучше – ведь больше она никогда никого не любила. Так сильно меняет нас время.

Я обнаружил, что прежнюю жизнь Бонфорта помню лучше своей собственной – то есть того юного бедолаги, Лоуренса Смита, или Великого Лоренцо, как он любил себя рекомендовать. Может, я не в своем уме? Шизофрения или еще что-нибудь? Даже если так!.. Чтобы сыграть подобную роль, а затем подарить Бонфорту вторую жизнь – просто необходимо было в некотором роде сойти с ума и подавить в себе жалкого актера…

В общем, безумие или еще что – однако я точно знаю, что был им когда-то, пока он еще существовал. Как актер он не смог добиться особенного успеха, – думаю, иногда его охватывало самое настоящее безумие. Да и умер он весьма нелепо: я храню пожелтелую от времени вырезку, в которой говорится, будто он «найден мертвым» в номере одного из отелей Джерси-Сити: передозировка снотворного. Возможно, несчастный юноша пошел на это от отчаяния – его агент заявил, что предложений для него не поступало уже несколько месяцев. На мой взгляд, все же не следовало писать, будто он остался без работы. Если это и не клевета, то во всяком случае жестокость! Датировка статьи, между прочим, доказывает, что ни в Новой Батавии, ни где-нибудь еще во время избирательной кампании пятнадцатого года он быть не мог.

Наверное, лучше просто сжечь эту бумажонку.

Из тех, кто знал правду, в живых сегодня остались лишь Дэк да Пенелопа. Да еще, пожалуй, те, кто убил тело Бонфорта.

Премьер-министром я побывал уже трижды, и нынешний срок, наверное, последний. В первый раз я слетел, когда мы все-таки ввели инопланетян – народы Венеры, Марса и спутников Юпитера в Великую Ассамблею. Однако они и по сей день имеют там представителей, а меня избрали снова. Люди не выносят реформ в больших дозах, иногда им нужна передышка, но реформы остаются! Люди вообще не хотят перемен, никаких перемен, да и ксенофобия укоренилась очень глубоко. Но все же мы идем вперед – куда деваться, раз уж хотим достичь звезд?

Снова и снова я спрашиваю себя: «А что сделал бы Бонфорт?..» Не уверен, что всегда верно отвечаю на свой вопрос (хотя никто, как я, не изучал его труды), но, исполняя его роль, всегда стараюсь держаться на должном уровне. Давным-давно кто-то – кажется, Вольтер – сказал: «Если Сатана когда-нибудь займет место Бога, ему придется перенять и атрибуты божественности».

А об утраченной профессии я никогда не жалел. Вообще-то, я с ней и не расставался, тут Виллем был прав. Овации – не единственная похвала, и после хорошего представления на душе всегда тепло. Наверное, я пытался создать идеальное творение. Может быть, мне не совсем это удавалось, однако, думаю, отец сказал бы, что «спектакль был на уровне».

Нет, я не жалею ни о чем, хотя и был прежде не в пример счастливее – по крайней мере, мне гораздо крепче спалось. Зато – какое громадное удовлетворение выкладываться по полной ради миллиардов людей.

Возможно, их жизнь и не имеет космического значения, но у них у всех есть чувства. Не стоит их огорчать.

Звездный десант

Посвящается «сарджу» Артуру Джорджу Смиту – солдату, гражданину, ученому – и сержантам всех времен, не жалевшим труда, чтобы воспитать из мальчиков мужчин

1

Вперед, обезьяны! Вы что, хотите жить вечно?

Неизвестный сержант, 1918

Перед десантированием я всегда трясусь от страха. Конечно, сначала меня подвергают медикаментозной и гипнотической обработке, и это подразумевает, что бояться я не способен в принципе. Пока я спал, бортовой психиатр изучал волны моего мозга и задавал дурацкие вопросы, а потом объяснил: это никакой не страх и вообще ничего серьезного, ретивая скаковая лошадь перед стартовыми воротами тоже дрожит от нетерпения.

Не знаю, что и сказать, – в шкуре скаковой лошади не побывал. Но факт остается фактом: каждый раз перед высадкой меня бьет проклятый мандраж.

За полчаса до начала высадки мы собрались в десантном трюме «Роджера Янга», и командир взвода устроил нам проверку. На самом деле он временно исполнял обязанности взводного, поскольку лейтенанта Расчека мы потеряли в последнем бою. Штатная же должность борт-сержанта сверхсрочной службы Джелала – заместитель командира взвода.

Джелли был финско-турецкого происхождения, родом с Искандера, который обращается вокруг Проксимы. Чернявый и низкорослый, он смахивал на клерка. Но однажды этот «клерк» у меня на глазах управился с двумя разбушевавшимися рядовыми, да какими здоровенными! Ему пришлось вскинуться на цыпочки, чтобы схватить их за грудки и стукнуть головами. Грохот был такой, будто кокосовые орехи со всей дури шарахнули друг о дружку, а затем сержант отошел, позволив буянам растянуться на палубе.

В личное время он был неплохим парнем для сержанта, даже позволял называть себя «Джелли» в лицо. Конечно, не новичкам позволял, а только тем, у кого на счету минимум одна боевая высадка. Но сейчас он находился при исполнении.

Каждый из нас должным образом проверил свое оружие и экипировку – лучше тебя самого о твоей шкуре никто не позаботится. Потом временный взводный сержант прошелся вдоль строя и тщательно всех осмотрел, а теперь этим занялся Джелли – лицо суровое, от глаз не укроется ничто. Он задержался возле стоящего передо мной солдата, нажал на его поясе кнопку биометрического датчика:

– Выйти из строя!

– Сардж, ну пожалуйста! Это же просто насморк. Доктор сказал…

– «Сардж, ну пожалуйста!» – передразнил Джелли. – Доктор с нами не прыгает. И ты не прыгнешь, с температурой на полтора градуса выше нормы. Недосуг мне с тобой болтать перед высадкой. Выйти из строя!

Охваченный злостью и досадой, Дженкинс убрался из трюма. Я тоже огорчился, но не за него, а за себя. Гибель лейтенанта вызвала смещение по вертикали, я стал заместителем командира второй секции, а теперь в ней образовалась дырка, и некем ее заткнуть. Вопрос: если в бою кому-то из нас придется туго, кто явится на выручку?

Джелли больше никого не отстранил. Он вышел на середину строя, обвел нас взглядом и грустно покачал головой:

– Обезьянья стая, да и только. Если внизу вы все «купите ферму», может быть, командование начнет с чистого листа и соберет роту, о которой мечтал лейтенант. Хотя вряд ли – не тот нынче солдат пошел.

Джелли вытянулся в струнку и прорычал:

– Обезьяны! Мой долг – напомнить, сколько стоит государству мобильный пехотинец. Скафандр, оружие, боеприпасы, приборы, обучение и все прочее, в том числе жратва от пуза, – это полмиллиона с гаком. Добавляем тридцать центов – реальную стоимость любого из вас – и получаем умопомрачительную сумму. – Он грозно выпучился на шеренги и потребовал: – Так что соизвольте доставить ее назад! Мы можем легко найти замену вам, но не вашим модным костюмчикам. В моем взводе герои без надобности. Лейтенант тоже не ценил подвигов. Вам поручена работа, вы спуститесь на грунт и сделаете все как положено. А сыграют отбой – ушами не хлопать! По порядку номеров – галопом к точке эвакуации. Что неясно? – Он опять состроил свирепую мину. – Считается, что план боя вы знаете. Но тут не у всех имеются мозги, которые можно обучать под гипнозом, поэтому повторю вкратце. Высадка в две волны, расчетная дистанция между ними – две тысячи ярдов. Сразу по приземлении взять пеленг на меня, определить дистанцию до обоих соседей, одновременно найти укрытие. Вы уже потеряли десять секунд, и теперь ваша задача – громить все доступные цели, пока не приземлятся фланговые.

Он говорил, в частности, обо мне. Заместитель командира секции должен находиться на левом фланге, без локтевого соприкосновения с одного боку. Меня затрясло.

– Как только они доберутся до грунта, вы все бросаете и выпрямляете цепи, равняете интервалы. Двенадцать секунд. Теперь в атаку – прыжками, чет и нечет. Замы командиров секций управляют охватом. – Он посмотрел на меня. – Если все сделаете как надо, в чем я сомневаюсь, фланги сомкнутся в тот момент, когда придет сигнал к отходу… И тогда – домой. Вопросы?

Вопросов не последовало – впрочем, как всегда.

– И последнее, – добавил Джелли. – Это всего лишь налет, а не полноценный бой. Демонстрация огневой мощи и запугивание. Наша задача – внушить противнику, что мы способны уничтожать его города. Хоть мы и воздерживаемся от ковровых бомбежек, он не должен заблуждаться насчет своей безопасности. Пленных не брать, убивать только в крайнем случае. Но в зоне нашей операции должна остаться выжженная земля. Чтобы ни один раздолбай не вздумал вернуться с неистраченным боекомплектом. Что неясно?

Он взглянул на хронометр.

– У «хулиганов Расчека» серьезная репутация, ее необходимо беречь. Покупая ферму, лейтенант приказал передать, что всегда будет приглядывать за вами, ни на минуту из виду не упустит… И он ждет, что вы покроете славой свои имена! – Джелли оглянулся на сержанта Мильяччо, командира первой секции. – Пять минут для Падре.

Некоторые парни вышли из строя и опустились на колени перед Мильяччо. Причем не только его единоверцы. Мусульмане, христиане, гностики, иудеи – все, кто хотел получить от него напутствие перед высадкой.

Я слыхал, что раньше в некоторых подразделениях капелланы не воевали наравне с остальными солдатами, и это просто не укладывалось у меня в голове. Нет, правда, разве может священник благословить человека на дело, которым сам заниматься не хочет? Не важно, как с этим обстояло у других, а в мобильной пехоте десантируются и сражаются все: и капеллан, и повар, и даже писарь Старика. Когда мы умчимся по трубам, на борту не останется ни одного «хулигана», кроме Дженкинса, конечно, но это не по его вине.

Страницы: «« « ... 678910111213 » ... »»