Девочка из снов Резник Юлия

Глава 11

Иса

— Ты должен уйти. Я серьезно…

Голос Саны дрожит и срывается после только-только пережитого оргазма. Она никак не может остановиться и подкидывает бедра снова и снова, жадно выжимая из меня последние капли. И все равно меня гонит…

Плевать. Я не уйду. Но вовсе не потому, что прямо сейчас готов выступить против Акая. Нет. Какие бы эмоции я ни испытывал, очень важно им не поддаваться. Темекай не тот соперник, которого можно беспечно сбросить со счетов. Хотя бы потому, что я не знаю, чем он её держит.

Возня Саны подо мной не проходит даром. Опавший в момент оргазма член вновь крепнет и наливается силой. Её глаза изумленно расширяются, когда до нее доходит, к чему идет. Юркий розовый язычок проходится по губам, разукрашенным моими поцелуями в алый. Кажется, Сана смущается под моим взглядом. Опускает ресницы и мучительно краснеет. А я… я удивляюсь тому, что ей удалось сохранить в себе эту трогательную чистоту. Хотя, ей-богу, не знаю, как у нее это получилось.

Наверное, ситуация, в которой мы оказались, по-настоящему чудовищна. Вполне возможно, уже очень скоро я просто сдохну от ревности, но прямо сейчас я ничего не хочу ею портить. Мне, напротив, хочется внести в происходящее немного легкости. Ведь обуревающие меня чувства с такой силой давят на грудь, что если это давление не ослабить, они просто меня раздавят.

А ведь я не думал, что способен на чувства…

Опираюсь на локоть, смещаюсь вбок и… выхожу из неё. Сана осоловело моргает.

— Ч-что ты делаешь?

— Ухожу. Разве ты не этого хотела?

Её губы потрясенно приоткрываются. Я скатываюсь к краю кровати и хочу было встать, когда она на меня нападает. Поддаваясь ей, валюсь на спину. Она тут же забирается на меня сверху.

— Нет! — щурит черные глаза Сана.

— Нет? — смеюсь я.

— Нет! Я же… Ты же…

— Что?

— Не можешь уйти, не закончив начатое.

Её круглые коленки сжимают мои бока. Она открыта самым бесстыжим образом. Скольжу жадным взглядом по ее изумительным сиськам, плоскому животику с продольной бороздкой, ведущей от центра груди к лобку. И ниже, туда, где все блестит от наших соков. Сана ерзает на моем стояке. Её взгляд расфокусирован, волосы всклочены, и выглядит это настолько же дико, насколько и притягательно.

— Ну, так закончи это сама.

— Ч-что?

— Давай, — зажимаю ствол в кулаке. — Ты справишься. Это все равно что езда в седле. Ты же любишь конные прогулки?

Сана глубоко дышит. И медлит… Медлит. А у меня, самого, мать его, терпеливого мужика на планете, обученного ждать столько, сколько потребуется, чтобы сделать один единственный выстрел на поражение, никакого терпения не остается. Я обхватываю ее попку ладонями и резко на себя насаживаю. Сана хнычет. И начинает движение. Поначалу у нее выходит довольно рвано, но ведь не в этом суть. Я готов кончить от одной только мысли о том, кто со мной. Да-да, от одной только мысли. И я ведь даже не знаю, счастье это или наказание. За все мои грехи. Карма, чтоб ей пусто было… Смотрю в ее глаза и понимаю, что мне все равно! Желание плещется где-то на уровне космоса, возбуждение достигает критических отметок, давление такое, что достаточно легкого дуновения ветра, чтобы рвануло. И взрыв неминуемо происходит. Она жалобно хнычет и, не прекращая дикой скачки, ритмично меня сжимает. А миллиард световых лет спустя падает мне на грудь полностью обессилевшая.

Касаюсь пульса Саны на шее. Улыбаюсь сыто, убедившись, что с ней все хорошо. И некоторое время лежу под ней, не шевелясь. Наслаждаясь нежным ароматом женщины и её тяжестью. Помимо прочего в комнате пахнет сексом. Еще бы. Мы не предохранялись. Каким чертом я думал — не знаю. Может, не думал вовсе, а лишь хотел пометить её, как и всякий зверь. Впрочем, я вполне отчетливо понимаю, что эти метки ни черта мне не дадут. Ревность отравляет душу ядом. Я пытаюсь себя убедить, что это не навсегда. Но от одной мысли, что мне ее придется делить с другим… Я теряю всякое подобие цивилизованности. Зверь во мне рычит и скалит зубы. Мое. Я пока не понимаю, как буду его обуздывать.

Осторожно, стараясь не разбудить, перекладываю Сану на постель. В следующий раз нам нужно быть осторожнее. А потому, как бы это ни было унизительно, пока Сана спит, я готовлю пути отступления. Разбираюсь с системой сигнализации, проверяю окна, из которых в случае чего смогу выскользнуть, и нахожу самый короткий путь до своего дома. К Сане я возвращаюсь под утро. Продрогший до костей. Она вздрагивает, когда я касаюсь её ледяными ладонями. Открывает глаза, моргает и, очевидно, все вспомнив, резко садится.

— Сколько времени? Ты почему еще здесь?! Это опасно! Уходи, Иса…

— Уйду. Но сначала мы поговорим. Мне нужно понимать, что тебя возле него держит.

— Поговорим в другой раз. Сейчас это небезопасно. Акай может в любой момент вернуться!

— Сейчас, Сана. Иди в душ. А я пока здесь приберусь. Сменю постель и проветрю.

— Но если он вернется…

— Я незаметно уйду.

Она медлит еще некоторое время. Затем встает и, не пытаясь прикрыться, гордо распрямляет плечи.

— Как ты его вырубил? Это какой-то секретный прием?

— Что-то вроде того.

Взгляд Саны становится более пристальным. Как будто она уже понимает, что я не так прост, но боится углубляться в эту тему чуть больше.

— Ты каратист? Или что-то вроде того? — она насупливается. А я смеюсь. Самый хмурый и нелюдимый парень из группы Теней, рядом с ней я каким-то непостижимым образом меняюсь. Думаю, мужики здорово бы удивились, увидев меня сейчас.

— Нет, я не каратист. Просто изучал кое-какие техники боя. По работе.

— Это что ж у тебя за работа такая?

— Это важно?

– Я не знаю. Наверное, да.

— Давай так… Я тебе скажу, что служил в спецподразделениях. И пока мы этим ограничимся.

— Я не понимаю, Иса… Если ты не хочешь обсуждать эту тему, зачем вообще ее поднимал?

— Хочу, чтобы ты знала, что я смогу тебя защитить.

— Меня никто не защитит, Иса… Даже если все супергерои встанут на мою сторону.

— Вот это мы и обсудим, после того как ты сходишь в душ.

Сана кусает губы и открывает было рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент решает промолчать. И послушно шлепает к ванной.

— Свежее постельное в комоде.

Когда за ней закрывается дверь, я торопливо сдергиваю простыню, пододеяльник и наволочки. Любой детдомовец — спец в вопросах застилания кровати. Сана моется очень быстро. Но я все равно быстрей. Когда она выходит свежая и ароматная, как майская роза, я успеваю даже заправить покрывало. На постели — ни одной складки. Она удивлена.

— Мы можем выпить кофе, уже достаточно светло.

— Я не уверена, что нам стоит…

— Стоит, — подхожу к ней вплотную. — Верь мне. Я знаю, что делаю.

— Х-хорошо. Пойдем… Какой кофе ты предпочитаешь?

— Капучино. С карамелью и сахаром.

Сана оборачивается, моргает. Да, знаю, не слишком-то мужественный напиток. Но любой, кто вырос, считай, полуголодным, душу продаст за сладкое.

— Карамели у меня нет, но где-то была сгущенка.

Я сажусь за барную стойку. Она хлопочет у кофемашины. Достает из холодильника молоко. Нюхает его. Качает головой в ответ на какие-то свои мысли. Ее волосы чуть влажные после душа. И мне так хочется зарыться в них пальцами… Но я понимаю, что сейчас совершенно не время для этого.

— Так что? — ловлю ее руку.

— Ты о чем?

— Что тебя возле него держит? Только не говори, что деньги. Я все равно в это не поверю.

— Что ж… Значит, ты обо мне гораздо лучшего мнения, чем все в округе. — Сана растягивает губы в неискренней улыбке. Делая вид, что ей дела нет до чужого мнения.

— Насколько я успел узнать, среди местных ты пользуешься большим уважением.

Я не думаю, что Сана кокетничает. Скорее, она действительно не считает себя достойной. Это так, мать его, знакомо.

Она протягивает мне чашку на блюдце. Глядит в окно, нервно постукивая ногой по полу. А потом выдает самое неожиданное признание из всех, что я готов был услышать.

— Возле Акая меня держит сын.

— Сын? — я буквально давлюсь этим словом. Ведь сына-то как раз я и не смогу ей дать. Как и дочь, собственно.

— Да. Он очень болен и… В общем, чтобы иметь возможность видеться с Богданом, я… Никогда не уйду от Акая.

Веду ладонью по волосам. Это так неожиданно, так чертовски неожиданно, что я просто не знаю, как реагировать.

— Постой, он угрожает тебе тем, что отнимет ребенка?

— Да… — Сана обхватывает себя ладонями за предплечья. Будто ей холодно. — И поверь, это самое малое из того, что он может сделать. Я не могу рисковать. — Сана сжимает пальцы сильней. — Все, что произошло между нами — безумие чистой воды. Мы не можем…

— Можем, — отставляю чашку и решительно подхожу к ней вплотную. — Можем. И будем. А с Акаем… Я придумаю, как разобраться. Дай только время.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты ж просто возненавидишь меня. Рано или поздно. Никто не сможет делить свою женщину… — не даю ей договорить. Затыкаю рот жадным поцелуем. Да, я знаю, это будет тяжело. Нет больших жадин, чем те, у которых никогда и ничего не было, а потом появилось, но выхода у нас нет. А значит, придется потерпеть, пока он не появится. В этом смысле я гораздо больше переживаю за душевное равновесие Саны. Я — парень битый. Сцеплю зубы и вытащу нас обоих. Но хватит ли ей самой на это сил? Если уже теперь в ней чувствуется надлом.

В образовавшейся между нами тишине трель телефона звучит ненормально громко. Сана вздрагивает. Хватает трубку…

— Да!

Она хмурит брови, вслушиваясь в голос на том конце связи, потом бросает короткое «Еду» и действительно мчится к выходу.

— Подожди! Что случилось? Кто звонил-то? — иду за ней по пятам.

— Кутепов! Долго объяснять… Мне спешить надо, не то Акай кого-нибудь убьет… — ее рука ложится на дверную ручку.

— Да кого убьет-то? Что вообще происходит?

— Монику! Точнее… Янара. Это его старший сын. Или любого, кто наберется смелости за него заступиться.

— А зачем Акаю его убивать?

— Затем, что он трансвестит. Позор на его голову. Господи, что же делать?!

— Я уйду через окно. Если напрямую — доберусь даже раньше, чем ты и вмешаюсь, если потребуется. А ты поезжай спокойно.

Так и получается. Когда я прибегаю к конторе, Саны еще нет.

— Ты можешь меня сначала выслушать, а потом орать?! — вопит высокая мужеподобная баба. — Или тебе нравится, что на нас все пялятся?! — наманикюренная мужская рука обводит редких зевак.

— Мне?! Мне нравится? Да ты… Да ты только посмотри, на кого ты похож! На кого ж им еще смотреть? Клоун… Пидор опущенный!

– Я не пидор! Сколько раз тебе повторять? А если бы и так! Пидоры тоже люди… Получше насильников вроде тебя!

— Ах ты ж щенок… — цедит Акай сквозь зубы… — Против меня… Гаденыш. Жизни меня вздумал учить? Да я тебя…

— Что?! Изобьешь до полусмерти? Ничего нового, да, папа?!

Сцена абсолютно сюрреалистична. Передо мной взрослый матерый мужик в платье, парике и при макияже. Так какого же черта кажется, что он перед нами совершенно голый стоит?

Акай озирается. Будто в раздумьях чем бы потяжелее огреть отпрыска. Но, так ничего и не обнаружив, шагает к тому, сжав пудовые кулаки. В этот момент я и выхожу из своего укрытия, преграждая ему дорогу. И одновременно с этим из старенькой Нивы выскакивает мальчишка…

— Ну, все, пап! Поедем домой. Незачем нам здесь оставаться.

Акай отступает назад, будто врезавшись в невидимую стену. Его взгляд мечется от переодетого в женщину сына к… вполне себе обычному мальчику. Темненькому. Достаточно взрослому.

— Как это незачем? А знакомство с дедом? Забыл, что у нас по плану?

Мальчонка вздергивает кверху нос и, абсолютно бесстрашно глядя на Акая, заявляет:

— Я не хочу с ним знакомиться. Он злой. Не такой, как я себе его представлял. Пойдем, пап, я серьезно…

Моника кивает кудрявой головой. Обхватывает мальчонку за плечи. Её пальцы слегка дрожат. Я даже представить не могу, что она сейчас чувствует. На несколько секунд над поляной воцаряется тишина. Проходит секунда, другая… Моника демонстративно ждет какой-то реакции отца. Проходит секунда. Другая… Ее гордо распрямленные плечи обваливаются. Она отворачивается и подталкивает сынишку к машине. И в этот самый момент Акай говорит:

— Вернись! Ты не объяснил, зачем появился.

Конечно, это ни черта не «добро пожаловать», но для Акая и это огромный шаг.

Глава 12

Сана

Если бы я так сильно ни ненавидела Акая, мне бы стало его жаль… Невозможно ведь равнодушно смотреть на то, как он на мальчонку пялится! Сколько в этом взгляде плохо скрытой надежды. И жадности, и какой-то одержимости, что ли?

Выключаю конфорку. Делю лопаточкой омлет на несколько частей, выкладываю на тарелки и неспешно расставляю те перед сидящими за столом мужчинами.

Похоже, Акай и впрямь не помнит, чем закончился вчерашний вечер. А может, ему просто не до этого ввиду возвращения Янара.

— Красавица, а водочки? Водочки нет?

— Да господи боже, сейчас семь утра! — снова взвивается Акай, пугая сидящего от него по левую руку внука. Тот в страхе сжимается, но кроме меня никто не обращает на это внимания. Я успокаивающе касаюсь пальцами плеча мальчишки и пододвигаю к нему поближе корзинку с хлебом.

— Спасибо, — бормочет Петя и, окончательно смутившись, трогательно краснеет. Глажу его по волосам. А тот будто ощетинивается, не привыкший к таким касаниям. Темно-русые волосы мальчонки встают торчком, делая его похожим на маленького воинственного ежика. Он такой трогательный и смешной, что у меня внутри что-то мучительно екает.

— Ну, и что? Мне нужно смазать глотку. На трезвую я с тобой говорить не смогу, — рубит правду-матку Моника.

— Есть и водочка, — отхожу к кухонным шкафчикам, достаю початую бутылку, стопки и ставлю на стол. — Твоему деду тоже не мешало бы опохмелиться. Он сразу же подобреет.

Понимаю, что иду по тонкому льду, и что Акаю это не понравится, но это единственный шанс дать понять собравшимся, что он — тоже человек. Вопрос — на кой мне это надо? Моника задушенно смеется. Мальчишка хмурит брови и утыкается в свою тарелку, а Акай… Ну, да… Это понятно. Он еще явно не привык к гордому званию «дед», а потому выглядит несколько пришибленным. На самом деле очень пришибленным. Это даже забавно.

Над столом повисает тишина. Слышен лишь звон приборов. Я надеялась, что совместный прием пищи сбавит градус накала, но напряжение только растет. Особенно когда Моника, не слишком-то церемонясь, наливает себе рюмку и махом опрокидывает содержимое. Акай с силой стискивает столовый нож в пальцах. Я могу только представить, какая внутри него происходит борьба. Он терпит Монику исключительно из-за внука, о котором до этих пор ничего не знал. И кажется, что ради этого нахохлившегося мальчика он готов стерпеть вообще что угодно.

Перевожу взгляд на Петьку. Тот почти не притронулся к пище. Только желток расковырял и старательно размазал вилкой по тарелке.

— Положить тебе колбаску? Они домашние, из настоящего мяса. В городе ты таких не ел.

— Не хочу. Я не голодный.

— Тогда, может, ты хочешь посмотреть мультики? Или кино…

Акаю с сыном явно нужно поговорить. И что-то мне подсказывает, что Петьке лучше держаться от этих разговоров подальше. Он равнодушно пожимает плечами и косится на отца.

— Иди, Петь. Я скоро к тебе присоединюсь, — в голосе Моники все меньше женских ноток и все больше усталости. А его бледность проступает даже через плотный слой макияжа. Я отмечаю ее худобу, запавшие щеки, нездоровую дрожь в пальцах. Интересно, а Акай видит хоть что-то дальше своего носа?

Помогаю устроиться Петьке в гостиной и торопливо возвращаюсь в кухню. Наверное, отцу и сыну лучше поговорить без свидетелей, но я боюсь, что это плохо закончится. Пока эти двое играют в молчанку, я убираю со стола грязную посуду и завариваю чай.

В мойке стоят две чашки — моя и Исы. Нам нужно быть аккуратнее, если мы надумаем продолжать.

— Спасибо, красавица, — благодарит меня наша неожиданная гостья, когда я ставлю перед ней чашку.

— Не паясничай! — зло щурится Акай.

— А то что? — лезет на рожон Моника. Наверное, она ведет себя так по инерции, не думая. Потому как, буквально пару секунд спустя, сдувается. — Ладно. Проехали. Я здесь не для того, чтобы с тобой спорить. Или поминать старое.

Отмечаю, что, несмотря на женский образ, в котором находится, Янар говорит о себе, как о мужчине. И это тоже очень показательный момент.

— А зачем тогда? Неужто проснулась совесть, и ты, наконец, решил познакомить меня с внуком?

— Совесть здесь ни при чем, — Янар тянется к сумочке. Достает сигареты и под недовольным взглядом отца выбивает одну щелчком из пачки и подкуривает, не спросив разрешения. — Будь на то моя воля, ты бы вообще никогда о нем не узнал. — С силой затягивается.

— Тогда какого черта ты явился? — цедит Акай сквозь стиснутые зубы. — Забыл, как кричал, что скорее сдохнешь, чем сюда вернешься?

— Ага. Было дело, — глаза Янара выедает дым. Он щурится и снова с силой затягивается. — Я тогда думал, что смерть за мной никогда не придет, — улыбается. — А ты орал, что я сдохну в канаве… И знаешь что, бать? Ты был прав.

Акай настороженно замирает.

— О чем это ты?

— Так ведь о том самом. О смерти. У меня в запасе полгода — год. Достаточно времени, чтобы уладить дела. И позаботиться о Петьке, — в две яростные затяжки Янар докуривает сигарету. Тушит прямо в тарелке. — Я потом все вымою, красавица. Ты не серчай.

— Ничего, — шепчу я, откашлявшись.

— Богатств я никаких не скопил, как ты понимаешь. Сыну мне оставить нечего, но… Он ведь нормальный, бать. Как раз такой, каким я не стал. Петька хорошо учится, говорит на английском и ходит на айкидо. Им ты сможешь гордиться.

Выпалив все это на одном дыхании, Янар замолкает. Акай тоже молчит. И только кулаки на столе сжимает. Касаюсь его медвежьей спины ладонью.

— Я для себя ничего не прошу. Только для Пети. Обещай, что не бросишь его, и ты никогда меня больше не увидишь.

— Так, стоп. — Акай отмирает. — Давай подробнее. Ты что, болен? Так это — пустяки. Правда, девочка? — обращается он ко мне. — Найдем нормальных врачей и…

— Врач у меня хороший. А вот болезнь — плохая. Так что о спасении речь не идет. Я долго боролся, но сейчас это бессмысленно. Давай лучше вернемся к Пете…

— Я не брошу внука. За кого ты меня принимаешь? — хмурится Акай.

— Вот и хорошо… Хорошо. — Янар встает из-за стола, но его ноги подгибаются, и он вновь падает на стул. — Дерьмо…

— Я думаю, тебе лучше прилечь.

— Нет-нет, я сейчас посижу, и станет получше.

— Ну да. Как же. Акай, что расселся? Помоги! Он сам не дойдет до кровати.

Недоверчиво косясь на сына, Акай выходит из-за стола. Подныривает под его руку и легко, будто тот ничего не весит, взваливает его на себя. Я решаю устроить Янара в комнате для гостей. По крайней мере, до тех пор, пока ему не станет лучше. Тот протестующе что-то бормочет.

— Может быть, тебе нужно выпить лекарства?

— Они остались в сумочке.

— Я сейчас принесу.

Глядя на аптечку, я понимаю, почему сумочка такая большая. Перебираю препараты, не зная, что конкретно ему предложить. Потому как я, кажется, догадываюсь, чем же Янар болеет…

— Может, его в город доставить? — нервничает Акай. И это что-то новое. Я, пожалуй, никогда еще не видела его таким. В последние дни я вообще открываю в нем много нового.

— Не думаю, что там ему чем-то помогут.

— Почему? Ты знаешь, чем он болен?

— Тебе лучше поговорить об этом с Янаром…

— Сана! Говори, как есть, девочка. Говори, как есть… — Акай обхватывает мой затылок ладонью.

— Я не могу судить об этом лишь по названию лекарств! И вообще, ты не мог бы вести себя тише? Вряд ли рычание поможет тебе наладить контакт с внуком.

Акай ведет ладонью по голове.

— Ты, наверное, права. Пойду лучше посмотрю, как он.

Никогда еще я не видела его настолько сомневающимся. В себе ли? Или в том, что делает?

— Отличный план.

Мы расходимся по разным комнатам, но Акай практически тут же возвращается.

— Пети нигде нет.

— Как нет?

— Вот так! Я обошел все комнаты, а его нигде нет.

— Может, он вышел на улицу? — нервничает Янар, с трудом приподнимаясь на локтях.

— Лежи! Уверена, он просто решил осмотреться. Пей свои таблетки, а Петьку мы поищем с Акаем.

Вижу, как упрямство в Янаре борется со слабостью. Слабость берет свое. Он откидывается на подушки, устало прикрыв глаза. Наблюдавший за этой же картиной Акай сжимает челюсти и молча выходит из комнаты, будто ему невыносимо видеть слабость сына. Не удивлюсь, если до него только сейчас в полной мере дошло, что дела Янара в самом деле плохи.

— Обходи дом справа, а я гляну в низине, — командует он, когда мы выходим.

— Петя! Петя-я-я… — громко зову мальчишку, но тот не отзывается. И только эхо разносится по горам. — Петя… Петя…

— Ну, что?

— Ничего. Понятия не имею, куда он подался.

— Мальчик не мог уйти далеко.

— Думаешь, он сознательно затаился? — Акай смотрит на меня из-подо лба.

— Все может быть. Возможно, он не привык к таким скандалам и испугался. Или, не дай бог, услышал то, чего не следует.

Когда мы не находим Петьку ни через двадцать минут, ни через час, Акай поднимает по тревоге поселок. Поисковый отряд собирается быстро. Здесь спасательные операции подобного рода — не новость. Каждое действие отработано до механизма. На Янара страшно смотреть…

— Ну, зачем… Зачем я его сюда притащил? Он же никогда не был в горах. Он ни черта о них не знает.

— Акай найдет его. Не сомневайся. От него еще никто не уходил… — горько улыбаюсь я, не слишком успешно скрывая свое волнение.

— Ты об этом знаешь, как никто другой, правда? — сипит Янар. На дне его мутных воспаленных глаз плещутся понимание и жалость. Я не хочу ни того, ни другого. Поэтому резко отворачиваюсь и наталкиваюсь на… Ису. Меня будто кипятком ошпаривает. На какую-то долю секунды растворяются в небытии суетящиеся вокруг люди, вековые деревья и горы… Остаемся лишь мы. Под синим бескрайним небом. Сердце спотыкается, делает кульбит и ухает вниз. Иса — начальник охраны заповедника, и, конечно, его появление здесь вполне закономерно. Но почему-то я совершенно не готова к тому, чтобы увидеть его вот так. При свете дня… После того, что между нами было под плотным покровом ночи.

— Все в порядке? — сипит он.

— Да. Извини, что налетела.

Он кивает. И отходит к мужикам, которые, склонившись над картой, о чем-то тихонечко спорят.

– Я хочу отправиться на поиски с ними… — сипит Янар.

— Не смеши. Ты едва стоишь на ногах. К тому же народу хватает. Петька не мог уйти далеко. А значит, его найдут. Непременно найдут. Иначе и быть не может… Мальчика ищут и с воздуха, и с земли. На нем яркая красная курточка — такую легко заметить.

Я повторяю это снова и снова, как мантру. Повторяю вслух. И про себя.

Но проходит час, другой, третий… А результата нет.

Акай садит вертолет в поселке, дозаправляется и снова взмывает в небо. Значит, прошло порядка трех часов. А кажется, будто целая вечность. Оставаться на месте нет никаких сил, да только я не могу бросить Янара и отправиться на поиски вместе со всеми. Похоже, с каждой минутой неизвестности ему делается все хуже.

— Если его не найдут до наступления ночи…

— Продолжат поиски утром.

— Петька ничего не знает о выживании. Я никогда не рассказывал ему о жизни здесь. Слишком болезненны были воспоминания. А теперь понимаю, что, может, и зря.

— Никто не хочет возвращаться туда, где ему было плохо. Это нормально.

— Да… Наверное. — Янар прикрывает глаза тыльной стороной ладони и с силой закусывает истрескавшиеся губы, но с них все равно срывает всхлип. Это самое раздирающее душу зрелище из всех, что я когда-либо видела. Парик Моники давно уже спал, я веду пальцами по абсолютно лысой голове Янара. Стираю с его щек поплывшую тушь. И несу какую-то чушь о том, как ровно он сумел вывести стрелки. И что сама я так не умею… Он проваливается в беспамятство, когда солнце заходит за гору. С наступлением ночи поисковые работы прекращаются, и Акай возвращается домой злой, как медведь-шатун. Отсутствие результата он воспринимает как свое личное поражение. А может, великий и бесстрашный Акай Темекай… боится. Пусть даже в это почти невозможно поверить.

Последняя надежда — девятичасовой сеанс связи. По очереди Акай связывается с каждой поисковой группой, но никаких новостей у тех нет.