Девочка из снов Резник Юлия

Глава 16

Сана

После той нашей встречи Иса уезжает на дальние кордоны с инспекцией. Дело это долгое, хлопотное и опасное. Хорошо, что до его отъезда мы урвали время, чтобы побыть вдвоем, ведь с тех пор вот уже третью неделю мы даже толком не говорили. Телефонная связь в горах отсутствует практически полностью. А пользоваться рацией небезопасно. Все, что мне остается — ждать, когда он вернется. Я будто откатилась в прошлое на много лет назад, когда расстояние невозможно было преодолеть при помощи телефона.

— Чего грустишь, красавица?

Вздрагиваю. Оборачиваюсь к Янару. Акай хотел поселить его в своей берлоге, но через несколько дней всем становится понятно, что тот нуждается в постоянном медицинском уходе. Возвращаться в больницу Янар наотрез отказывается, и тогда я предлагаю ему перебраться в санаторий. Под круглосуточное наблюдение врачей. В специализированном лечении он уже и впрямь не нуждается, а поставить ему обезболивающее или поддерживающую капельницу может кто угодно. Равно как и перестелить простыни или помочь с гигиеническими процедурами.

— Дождь навевает тоску. А ты, я смотрю, не подвержен влиянию погоды. Хороший день? — улыбаюсь и подхожу ближе.

— Один из немногих, что мне остались. — Янар сводит брови. — Я хотел тебя поблагодарить за то, что ты взяла на себя заботы о моем сыне.

Это отдельная боль. Петька… Когда Янар перекочевывает в санаторий, встает вопрос о том, что нам делать с мальчиком. И Акай препоручает его мне. Нет, я, конечно, знала, что этим все и закончится, но оказалась совершенно не готовой к тому, что это случится так быстро.

Моя клетка на глазах уменьшается в размере. Акай все больше времени проводит в моем доме, вытесняя своей медвежьей фигурой те остатки свободы, что я старательно оберегала все это время. Нарушая невидимые границы, не оставляя мне ни сантиметра пространства своими непрозрачными намеками на то, что мы — семья. Убивая меня этой необратимостью.

Назвать себя отцом Петьки ему мешает только то, что его настоящий отец еще жив. Назвать себя его отцом, да… А меня, стало быть, матерью.

— Благодарить меня особенно не за что. Это не мой выбор, Янар, — зачем-то решаю прояснить ситуацию.

— Да, я понимаю. Не твой. Но, тем не менее, это не мешает тебе хорошо к нему относиться.

— Ребенок не виноват в том, что его дед…

— Монстр?

Отвожу взгляд. Я не могу это подтвердить. Страшно. Кажется, Акай услышит, если я озвучу эти крамольные мысли. К тому же у меня нет уверенности, что Янар тот, с кем можно быть откровенной. Я ничего о нем толком не знаю.

— Не понимаю, как ты мог доверить Акаю ребенка, после того, как сам от него пострадал.

Янар качает лысой головой. Задумчиво проходится иссохшейся ладонью по шее.

— Знаешь, а ведь я и мечтать не мог о лучшем отце. По крайней мере, до тех пор, пока он меня не застукал в мамином платье, — растягивает губы в улыбке. — Ну, что смотришь? Думаешь, вру? Черта с два. Он катал меня в оленьей упряжке, учил обращаться с оружием и рассказывал на ночь сказки. Собственного сочинения, между прочим. Вот так… А когда я болел, именно он отпаивал меня лекарствами. И сидел ночь напролет у моей кровати. Мать не сидела. А он сидел.

— Но потом ведь… — опять осекаюсь.

— В том, что было потом, больше моей вины. А что касается Петьки… Он абсолютно нормальный. Понимаешь? Отец с ним поладит. Я знаю.

— Ты тоже нормальный, Янар.

— Да. Но не в глазах отца.

— Это неважно!

— Важно. Я ведь обожал его, Сана. Я его боготворил. На самом деле я бы жизнь отдал, чтобы быть таким, как он хочет. Но это невозможно. Себя не изменить. Я столько раз пытался… Все без толку. А сейчас уж что?

Я не знаю, что на это сказать. У меня нет причин не верить Янару. Акай в который раз открывается для меня с новой стороны. Многогранная он личность. Акай.

Мы замолкаем, и вот так, молча, оборачиваемся на звук открывшейся двери. Помяни черта — он и появится. Интересно, успел ли Акай услышать что-нибудь из нашего разговора? Гашу зарождающуюся в теле дрожь. И буквально заставляю себя шагнуть первой ему навстречу.

— Привет. Не ожидала тебя увидеть.

— Я по делу. Привет, — это уже Янару. — Хреново выглядишь.

— Да уж. На конкурс красоты вряд ли возьмут.

На скулах Акая проступают желваки. Я думаю о том, что, скорее всего, ошиблась. И что Акай злится вовсе не на своего непутевого сына, а на собственное бессилие. И неспособность ему помочь. По крайней мере, сейчас, так точно. Может быть, не такой уж он и железный… Может быть, болезнь Янара заставила его пересмотреть что-то в своих взглядах? Не знаю.

— Так о каком деле ты говоришь?

— Ленке Морозовой совсем худо.

— Учительнице?

— Угу. Возьми свой чемоданчик. Я тебя отвезу.

— Она никогда раньше ко мне не обращалась… — замечаю растерянно. И это действительно так. Елена Петровна, сколько я ее помню, шарахалась от меня, как от чумной. Сначала я этого не замечала, потом удивлялась, потом просто решила, что дело в ее высоких нравственных качествах, не позволяющих ей контактировать с падшими женщинами вроде меня. А еще некоторое время спустя просто перестала обращать на неё внимание вовсе.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз. Давай, девочка. Нам лучше поторопиться.

Пожимаю плечами и отворачиваюсь к шкафчику, в котором на такой случай хранится чемоданчик со всем необходимым. Я привыкла, что для местных я — Айболит, к которому всегда можно обратиться. Не то чтобы я об этом мечтала. Я врачом-то и решила стать лишь после того, как узнала, насколько больным родился мой сын. И к удивлению, Акай мне позволил.

Торопливо шагаем к брошенной на подъездной дорожке машине. Пристегиваю ремень, отворачиваюсь к окну и, не в силах больше удерживать в себе стремительный поток воспоминаний, разрешаю им вырваться на свободу.

Он ни разу за все время, что меня «любит», не воспользовался презервативом. Я не наивная и знаю, к чему это может привести. Более того, я могу этого не допустить. Обученная дедом, я знаю, какие травки действуют в качестве натурального контрацептива, но после года, проведенного в ПНД, мне меньше всего хочется возвращаться к той стороне моей жизни. Да и не уверена я, что без своего камня, который отдала мальчишке в больнице, я еще что-то могу. Поэтому новость о беременности я воспринимаю почти спокойно. Почти… Я этого не хочу. Но мои желания на тот момент никого не интересуют. Акая же эта новость приводит в восторг. Он часами гладит меня по подрастающему животу, изучает меняющиеся очертания груди и, заведенный этим всем до невозможности, буквально с меня не слазит. Он одержим. И в те месяцы я впервые понимаю, насколько…

Моя первая настоящая депрессия — послеродовая. И вызвана она не только всплеском гормонов, но и моей уверенностью в том, что, сумей я полюбить Богдана чуть раньше, с ним бы было все хорошо. Да… Любовь к сыну ко мне приходит не сразу. К своей беременности я отношусь как к еще одному виду насилия, но пока даже этого не осознаю. И ругаю себя за то, что не могу полюбить ни «хорошего» человека, который меня вытащил из жерновов системы, ни его семя, растущее во мне день ото дня. Это потом, путем проработки своей проблемы с психологом, я начинаю понимать себя лучше. А тогда… Тогда я ничего не понимаю, да. И виню себя во всех грехах сразу.

— Сана, девочка, мы приехали.

Моргаю. Поворачиваюсь к Акаю. Мы вместе уже столько лет, но он, на мой взгляд, совсем не изменился. Возможно, так кажется потому, что в нашу первую встречу он был уже далеко не молод. Я знаю каждую морщину на его лице. Каждую впадину и выступ. Но до сих пор я не знаю его души. Многое в нем нелогично. Я не могу понять, как в этом человеке уживается желание помочь каждому со всем тем, что он со мной сделал. И продолжает делать.

Спрыгиваю с подножки. Хлопаю дверью. И торопливо шагаю к небольшому домику с красивыми, но сейчас неухоженными клумбами. Навстречу мне выходят притихшие дети.

— Привет. Мама там? — указываю пальцем на дверь.

Маленькая не по годам серьезная девочка кивает. Из-за двери доносится стон. Брат с сестрой переглядываются. Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу.

— Ребят, а давайте-ка вы, пока я полечу вашу маму, отправитесь погулять? Хотите? У меня гостит хороший мальчик, вы можете подружиться. Что скажете? А как нагуляетесь, мы вас домой вернем. Акай… — состроив беспомощную мину, оборачиваюсь через плечо. — Не дело, что дети это все видят.

— Попрошу Аркадьевну за ними приглянуть, — нехотя замечает тот. В этот момент Елена Петровна снова стонет, избавляя меня от необходимости что-то ему отвечать.

— Ребята, да вы не бойтесь, дед Акай вас не обидит. Ну же! Бегите… Он вас на большой машине прокатит.

Детишки, еще раз переглянувшись, шагают вслед за Акаем. Тот хмыкает, наверное, в ответ на мое «дед», но, послушно пропустив их вперед, выходит прочь из дома. А я, наконец, прохожу к больной. Елена Петровна в комнате не одна. С ней Кирилловна. Видать, бросила свое хозяйство, когда узнала, что племяннице совсем худо, и приехала. Вопрос, как долго она сможет здесь оставаться.

— Что тут у нас? — осторожно сажусь на кровать учительницы, застеленную веселенькой ситцевой простыней, и проверяю у неё пульс.

— Ничего хорошего! — комментирует очевидное Алевтина Кирилловна.

— Карта есть? Я ведь даже не знаю точного диагноза.

— Вот же…

Просматриваю последние записи, сверяюсь с назначениями. С такими болями выписанное ей обезболивающее — все равно, что мертвому припарка. Набираю в шприц самый мощный препарат из своего арсенала и, практически без усилий перевернув исхудавшее тело, ставлю укол.

— Сейчас станет получше, — обещаю я. Сижу еще несколько минут, дожидаясь, когда лекарство подействует. Ничего больше сделать я не могу. К сожалению. — Я, наверное, пойду.

Встаю, шагаю к выходу из комнаты. Елена Петровна притихла и, кажется, даже уснула. Кирилловна устремляется за мной вслед.

— Мы детишек забрали. Чтобы они не видели мать в таком состоянии. К вечеру привезем. А что, у Елены Петровны нет знакомых, которые могли бы за ними приглянуть, когда ей совсем худо? — оборачиваюсь у порога.

— Да, пожалуй, нашлись бы… Только все так внезапно случилось, что я не подумала даже. А ты что же, Сана Шакаевна, укол поставила, и все? Считаешь, дело сделала?

— А чем еще я могу ей помочь?

— Многим. Твой дед однажды Леночку с того света вытащил.

— Я — не мой дед, — повторяю в который раз, внутренне вся сжимаясь.

— Не дело это — отказывать в помощи умирающим, — будто не слыша меня, повторяет Кирилловна.

— Я же пришла! — невольно повышаю голос, но поймав на этом себя, тут же осекаюсь и резко меняю тему: — Акай привезет детей через пару часов.

— Не нужно. Сама за ними приду, — хмурится Алевтина Кирилловна. — Еще не хватало Лене за деток переживать, зная, с кем они.

— В каком смысле? — сжимаю руки.

— В том самом.

— Я не понимаю. Акай-то ей чем не угодил?

Я не защищаю его. Ни в коем случае. Просто странно это все…

— А ты думаешь, одна такая, кому он жизнь поломал? — бормочет старуха и отворачивается к столу, на котором в беспорядке разбросаны лекарства.

— Вы о чем это, а, Кирилловна? — каким-то чужим, не своим голосом уточняю я.

— О том самом! Много бед наделал Акай. Девок сколько попортил…

— С-сколько?

На самом деле я не хочу знать. Это слишком… Тогда неизбежно возникнет вопрос, почему я одна задержалась с ним так надолго. Почему другим повезло больше? И повезло ли? Поэтому не давлю и не переспрашиваю, когда Алевтина Кирилловна игнорирует мой вопрос, а молча закрываю за собой дверь.

Следующие за этим дни я только и делаю, что гоню от себя страшные мысли. Ложиться с Акаем — все равно что резать себя по кускам. Я представляю на его месте Ису. Я понимаю, что это может быть для него оскорбительно, но… Иначе просто не выдержу. Меня спасает самообман.

Даже о том, что Иса, наконец, вернулся в поселок, я узнаю от Акая. Тот непривычно говорлив, рассказывая нам с Петькой о предстоящих боевых стрельбах, на участие в которых напросился. Петька тоже в полном восторге. Обижается, что дед отказывается взять его с собой, ссылаясь на то, что это может быть опасно. Впрочем, от обиды мальчишки не остается даже следа, когда на следующий день мужики привозят домой истекающего кровью Акая.

Глава 17

Иса

Я больше не могу откладывать на потом инспекцию дальних участков вверенного мне заповедника. Во-первых, это само собой напрашивается — как человек, отвечающий и за эти земли, и за охраняющих их людей, я должен четко представлять, с чем я имею дело. А во-вторых, от местных поступает наводка на промышляющих в районе дальних кордонов браконьеров. Поэтому я уезжаю. Рассчитывая управиться за неделю, максимум дней за десять. Но вместо этого мой вояж затягивается почти на шестнадцать. Мужики стонут. Оно и понятно. У них семьи, дети. Огород… И рабочий график, который я без зазрения совести переиначиваю походу. Интересно, стало бы им легче, если бы они знали, что я, возможно, больше всех их, вместе взятых, хочу домой? К ней… Убедиться, что все в порядке. Меня утешает лишь уверенность в том, что я непременно почувствовал бы, если бы с ней случилась беда. И то, что пока я отсутствую, мои братья из Теней роют землю носом. По большому счету, найти необходимый медицинский центр я мог попросить кого угодно. Но только Тени могут обеспечить нам с Саной легенду и новые документы. Только этим парням я могу доверить ее безопасность, как себе. Хоть я и не считаю Акая таким уж всесильным, я тем не менее не сбрасываю со счетов его возможности. Большая глупость — недооценивать противника. Я таких ошибок не совершаю.

Чем ближе мы к поселку — тем сильней мое нетерпение. Наверняка парни уже что-то придумали. И может быть, совсем скоро я смогу если и не присоединиться к Сане, то хотя бы успокоиться, зная, что вытащил ее. Мое тело так напряжено, что сводит мышцы. Чувства обострены до предела.

— Что там за суета? — прикладываю бинокль к глазам, чтобы получше рассмотреть происходящее в маральем хозяйстве.

— Так ведь сезон срезки пант, начальник. Слышал о таком?

Я отрывисто киваю и, не в силах отвести глаз от происходящего, сжимаю коленями бока лошади, заставляя Мотьку ускориться.

— Ну, нет! Туды-то зачем?

— Посмотреть хочется. Маральник принадлежит Темекаю?

— А то кому? — ворчит Степаныч, устремляясь вслед за мной. — Вон же он!

И правда! Как я сам не заметил? Стоит у самого загона и руками машет, будто ветряная мельница, объясняя что-то мужикам. Никак лично контролирует процесс? Или наслаждается, пуская кровь этим прекрасным животным?

По мере нашего приближения продолжаю напряженно наблюдать за происходящим. За тем, как оленей небольшой группой загоняют в отгороженный посеревшим от старости деревом коридор, а после отпускают, выбрав одного, видимо, самого подходящего. Когда мы спешиваемся у изгороди, Акай включается в процесс непосредственно. Пока сразу два сухоньких мужика прочно фиксируют животное в отдельной кабине, тот хватает окровавленную ножовку и принимается пилить бархатистые, еще не закостеневшие рога. Животное издает странные звуки, которые задевают что-то внутри. Мое дыхание сбивается. А этому хоть бы хны. Улыбается вон, обнажив хищные клыки. И, завидев нас, как ни в чем не бывало приветливо машет ладонью. Тут же следом берет ею кружку с густой маральей кровью и… осушает в один жадный глоток.

— Какого черта он творит? — шиплю я.

— Оздоравливается, что ж еще? — хмыкает самый младший из моих подчинённых. — Ты, командир, разве не в курсе, как полезна кровь из пант? Выпил пятьдесят грамм и сразу с десяток лет сбросил. А уж как стоит потом! Никакой Виагры не надо.

Слова этого идиота ржавой пилой проходятся по моим нервам, спуская с привязи все эмоции сразу. Мне тоже хочется крови. Крови Акая. Я готов вцепиться ему в глотку зубами и рвать. За счет чего держусь — даже не представляю.

Спилы в месте, где еще совсем недавно росли красивые рога, обрабатывают белым порошком антисептика, после чего марала выпускают из клетки. Акай провожает того взглядом, облизывается и шагает ко мне.

— Какие люди! — приобнимает, опасно подставив шею, хлопает меня по спине. Как будто мы с ним, мать его, лучшие друзья. И вот ведь что интересно — у него настолько плотная, располагающая к себе аура, что им невозможно не проникаться. Еще секунду назад я готов был вцепиться Акаю в глотку, а сейчас, будто присмирев, жму в ответ его руку. Уж не этим ли он покорил в свое время Сану? Ведь как-то же начались их отношения… Что-то заставило её быть с ним, до того, как ей это все опротивело? Я почему-то никогда у нее об этом не спрашивал. А она не рассказывала.

Размышляя над этим вопросом, пропускаю мимо ушей большую часть Темекаевского трепа.

— … и баньку! Баньку. После такой работы святое дело — отдохнуть.

Моргаю.

— На отдых нет времени. У нас на завтра боевые стрельбы назначены.

— Правда? Эко я вовремя подоспел! Разрешишь поучаствовать?

Равнодушно пожимаю плечами. Это, конечно, против правил, но если Акаю так хочется, мне будет интересно посмотреть на потенциального противника в действии. Надо понимать, чего от него ждать. В том числе в обращении с оружием.

— Мы начинаем в пять у старой заставы.

Перекинувшись еще несколькими фразами, сворачиваем беседы и продолжаем свой путь. Даже крепкие мужики окончательно вымотались за столько дней, да я и сам устал, хоть намного более вынослив.

За время отсутствия мой домишко приходит в полное запустение. Час я трачу на то, чтобы прибраться. После жарю себе яичницу и за нехитрым обедом просматриваю присланные Родионом варианты. Рабочим нахожу один. Большой реабилитационный центр на окраине Праги. Чехия — удобная страна в плане локации. И культурно близкая нам по духу. На то, чтобы утрясти формальности, может уйти от месяца до двух, и за это время мне главное — убедить Сану уехать. Пока, правда, без меня. Зато с сыном. У меня же здесь задание, которое я не могу бросить. Да и исчезнуть вот так, вместе, значит, натолкнуть Акая на подозрения. Нам это не нужно.

Звоню Родиону, чтобы поблагодарить Шестого. Тот, как я и думал, отмахивается от моих благодарностей и вместо этого замечает другое:

— Кстати, я тут под шумок решил и твою девочку проверить.

Вздрагиваю. Со словом «девочка» у нас проблемы. Акай будто измазал его в грязи частым употреблением. Но мне нравится, как звучит «твоя»… Так нравится, что на время я даже упускаю из виду смысл всех других слов.

— Я тебя не просил, — бросаю, наконец, их осмыслив.

— Зря. Там есть над чем подумать. Например, кому и зачем понадобилось подчищать о ней информацию.

— Кому — ясно, — отрезаю я, имея в виду, конечно, Акая.

— А зачем?

Хороший вопрос. На который у меня нет ответа.

— Понятия не имею.

— Хочешь, выясню?

Какой оригинальный вопрос! Особенно учитывая то, что на все остальное Шестому мое разрешение не требовалось. Впрочем, почему бы и нет. Если предположить, что Сану возле Акая держит не только сын, это может перечеркнуть все мои планы. Или здорово их скорректировать. А то, что я действую у нее за спиной — херня. Я и не на такое пойду, если понадобится. В этом смысле меня гораздо больше сдерживает то, что я тупо боюсь узнать правду. Конечно, не в смысле боюсь-боюсь, а в том плане, что за неё страшно. Я ведь понятия не имею, что ей довелось пережить, пока меня не было рядом. И это какой-то новый, совершенно мне незнакомый страх, иррациональный, но неизбежный. Когда-то в руки мне попалась газета со статьей, в которой рассказывалось о человеке, вынужденном носить свое механическое сердце в рюкзаке на груди. Уверен, теперь я знаю, как он себя чувствует. За исключением того, что мое находится вообще в чужих руках.

— А это возможно?

— Кое-какие зацепки имеются. Думаю, попробовать стоит.

— Тогда дерзай.

Я сворачиваю беседу и укладываюсь в кровать. Теперь можно себе позволить и отдохнуть.

День, на который мы назначили стрельбы, необычайно ясный. И пусть неприменение оружия — важный показатель профессионализма работников оперативной группы, уметь обращаться с ним они все же обязаны. Мы оттачиваем стандарты, когда мое внимание привлекает знакомый отблеск. Когда столько лет работаешь снайпером в составе разведгруппы, вырабатывается безошибочное звериное чутье на опасность и потенциальную угрозу. Никто из готовящих нас инструкторов не может объяснить толком природу этого чувства, но, тем не менее, никто его не отрицает. Хорошо обученный снайпер вроде меня может на расстоянии обнаружить цель по колыханью травы или таким вот отблескам стекол оптических приборов. Настолько обострено его зрение и натренирована наблюдательность. И может, даже не видя этой самой цели, её снять. Но! Я ведь не знаю, кто ведет наблюдение. И с какой целью.

Мысли тонут в звуках выстрела. Мужики и не думают останавливаться.

— Эй, смотри, прямо в яблочко! Ну, надо же! — восхищенно цокают.

— Сворачиваемся. Отходим за тот валун… — тихо командую я.

Мужики молчат, ничего не понимая, и не торопятся выполнять команду. И только Акай решается возразить.

— Какого черта! Что случилось, начальник?

Кто-то может усомниться в том, что это возможно, но я буквально слышу шелест пули. В тот же миг, сорвавшись с места, я что есть сил отталкиваю Темекая в сторону. Не будь он таким боровом, пострадал бы меньше. Я поднимаю ствол и делаю несколько выстрелов вслепую. Мужики стоят, открыв рты.

— Ложитесь, идиоты! — ору я.

Защитного цвета куртка Акая пропитывается алым. Я разрываюсь между желанием погнаться за стрелком и необходимостью оставаться на месте. Защищая своих людей.

— Думаешь, это кто-то специально? — подползает ко мне Аким.

— Да.

— Убью, когда доберусь. Шакалы… — сипит Акай. Я ощупываю его рану, понимая, что его планам, возможно, и не суждено сбыться. Крови слишком много. Не буду врать — мелькает мысль, что, может, оно и к лучшему. А потом… Не знаю. Наверное, включаются вбитые в подкорку инстинкты защитника. И вместо того, чтобы дать Темекаю умереть, я делаю все, чтобы спасти старого хрена.

— Степаныч, Аким, нужно его дотащить до машины.

— Они… и вчетвером… меня не дотащат, — сбиваясь, сипит Темекай. Я слабо представляю, за счет чего он держится. И почему до сих пор не потерял сознание. Но такая сила воли не может не вызывать уважения. Уважения, мать его так! — Я сам.

— Черта с два! Ты не сможешь… — рычу я, затыкая рукой дыру в его животе, и… ошибаюсь. Поддерживаемый двумя мужиками, Акай все же кое-как, пошатываясь, встает на ноги.

— Твою в бога душу мать! — шиплю я и сам подныриваю ему под руку. — Аким, подгони машину как можно ближе! Быстрей, что ты встал?!

Акай все же теряет сознание. И на заднее сиденье мы заталкиваем его всем миром. Мои руки по локоть в крови. И это вовсе не фигуральное выражение.

— Его не спасти. До ближайшей больницы езды часа два. А на кочках…

— Везем его к Сане!

— Она не хирург…

— У нее наверняка есть лекарства, которые помогут ему продержаться до города.