Молот ведьм Образцов Константин

Глава 21

7 апреля 20… года, Благовещение.

Genikeevka.ru

«Как стало известно «Геникеевке», сегодня утром из ИВС ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области в Покровскую больницу был госпитализирован Александр Ферт, ранее задержанный по подозрению в совершении серии убийств. Несмотря на неотложные реанимационные мероприятия, предпринятые врачами больницы, рано утром подозреваемый скончался. Подробности данного инцидента, как и то, что послужило причиной смерти, пока не разглашаются, однако, по неофициальной информации, Ферт А. В. покончил жизнь самоубийством. «Геникеевка» будет следить за развитием событий вокруг этого происшествия».

Я прочитал это сегодня утром, когда зашел в интернет проверить почту. Вообще я обычно не слежу за новостями, но в последнее время стал периодически просматривать обновления. И вот.

Конечно, не моя вина в том, что полицейские решили арестовать человека, не имея к тому, как я думаю, никаких веских оснований. Но все же сейчас мне не по себе, как будто это я подписал бедняге смертный приговор, невольно указав на него не только следствию, но и тем, кто имеет все основания бояться и ненавидеть человека, подозреваемого в истреблении ведьмовского ковена.

Пожалуй, это подходящий повод, чтобы рассказать о том, с чего все началось. Сколько можно ходить вокруг да около. Мне кажется, мы уже достаточно знакомы для этого, правда?

Можете не отвечать, я не привык к диалогам. Издержки замкнутого образа жизни и преподавательской деятельности. Моя форма коммуникации с миром принципиально монологична: я читаю лекции, пишу статьи, книги или вот этот дневник — все это не предполагает непосредственной обратной связи. А если и задаю вопрос, то лишь для того, чтобы получить заранее известный мне верный ответ — как, например, во время экзаменов. Ну или при других обстоятельствах.

А еще вот эти длинные вступления. Тоже академическая привычка: стараться придать рассказу объем, показать внутреннее содержание событий, обозначить смысловые связи. Только это сейчас никому не нужно. Всем хочется быстродействующих историй, стишков в четыре строчки — словесных препаратов с мгновенным, но краткосрочным эмоциональным эффектом: смех, страх, отвращение, сострадание, умиление. Лучше смех, конечно. Никто не останавливается, чтобы подумать — все бегут. У всех мало времени, потому что вокруг очень много информации, которую хочется употребить, и не потому, что она нужна, а просто так, ради развлечения. Все превратились в полуночников, вялых, бледных, с красными глазами, дружно ноющих о хроническом недосыпании, поглощенных информационным чревоугодием. Очень много шума, очень мало смысла. Ничего достоверного, ничего ценного, фальшивые цитаты, искаженные факты, глупые шутки, игра на эмоциях. Одно бесконечное ток-шоу, из тех, что популярны на телевидении: все кричат одновременно, разобрать слова нет никакой возможности, кто прав, кто нет, не понять, и любая попытка донести истину обречена на провал — нужно или так же орать, надрывая глотку, либо молчать, но уже без всякой надежды быть кем-то услышанным.

Две тысячи лет назад, в небольших селениях, называвшихся тогда городами, люди жили, окруженные тишиной. Время двигалось спокойно и плавно, а не неслось непристойным галопом, комкая и без того некрасивый финал истории человечества. Каждое событие становилось историей, каждый рассказ, услышанный от странника или чужеземца — поводом для размышлений, будивших фантазию, разум и чувства. Тишина позволяла открыться настоящим чудесам окружающего мира и увидеть их в восходе и закате, в звездах, ночных холмах, в течении рек и в молчаливых озерах. Слово могло стать Плотью. Новость — Благой Вестью. В дом юной девы мог войти Ангел, чтобы приветствовать ее словами «Радуйся, благодатная! Господь с тобою!».

Как бы выглядела сейчас новость о приходе в мир Спасителя? Короткий репортаж в новостном блоке после политических и экономических известий; четвертая строчка в подборке на поисковом сайте; обновление в ленте Социальной сети ранним утром: «В городе Назарет ангел, явившийся в дом местного плотника, сообщил его юной жене о скором рождении Мессии».

Сто «лайков», десять «репостов», листаем дальше.

Ангелы и сейчас говорят с людьми, ничуть не реже, чем раньше, только никто их не слышит и не видит из-за постоянного гула и пестрого мелькания, в которых легко различаются голоса и тени других сущностей, тех самых, которые делают все, чтобы ни у кого не было возможности и желания остановиться, прислушаться, оглядеться, подумать. Но порой, если тихие речи посланников небес игнорировать особенно долго и упрямо, они обращаются к нам языком страданий и боли.

«Ducunt volentem fata, nolentem trahunt». Желающего идти судьба ведет, не желающего — тащит. Меня потащили.

В октябре мне исполнилось сорок девять лет. Из них двадцать девять я был мужем, двадцать семь — отцом, двадцать пять — ученым и преподавателем. Казалось, что этого достаточно и все идет неплохо.

Мы с женой жили на Черной Речке, в квартире, оставшейся от ее покойного отца. Дочь уехала от нас в Москву десять лет назад, еще когда училась на первом курсе Театрального института: перевелась в столичный ВУЗ по той же актерской специальности, успела сняться в десятке сериалов, выйти замуж, развестись, и теперь жила, по ее словам, в так называемом гражданском браке с человеком, который обеспечил ей возможность не думать о работе как о способе добывать средства к существованию. Лично я считаю, что она стала просто содержанкой у состоятельного женатого бизнесмена, но подтвердить или опровергнуть эти соображения трудно: с дочерью мы созваниваемся не чаще, чем раз в месяц, а видимся пару раз в год.

Каждое утро я вставал в одно и то же время, пил кофе, одевался и уходил на работу. Жена просыпалась позже: она работала — да и сейчас, наверное, работает — редактором в небольшом издательстве, специализирующемся на выпуске брошюр о том, как в домашних условиях вылечить межпозвонковую грыжу или в какое время года лучше высаживать, и пользовалась преимуществами относительно свободного распорядка дня.

По вторникам я работал на кафедре, писал статьи для университетских сборников и журналов, которые почти никто не читает, или рецензии на научные работы и диссертации, не нужные никому, кроме тех, кто хотел получить ученую степень. В среду, четверг и пятницу проводил занятия у себя, на историческом факультете. А по понедельникам приходил на филфак: читал лекции по культуре Средних веков и эпохи Возрождения, и спецкурс по истории раннего Средневековья. Раньше мне это нравилось. В преподавании есть что-то сродни артистической деятельности, когда выходишь в зал и предлагаешь слушателям плоды своих размышлений и вдохновения, а главное — получаешь от них ответ: в улыбках, заинтересованных взглядах, вопросах, в желании больше узнать, лучше понять, даже в стремлении спорить. Но со временем эта связь между мной и студентами распалась; я чувствовал себя каким-то ретроградом, вещающим год за годом одни и те же никому не нужные истины, а глядя в аудиторию понимал, что большинство просто отбывает здесь время, не находя ни в моих словах, ни в самом предмете ничего интересного или полезного. Для них я был хранителем пыльных реликвий захудалого краеведческого музея, пытающимся впечатлить их истлевшими призраками унылого прошлого, в то время как они бы с большим удовольствием послушали советы о том, как стать успешными в реальном настоящем; продавцом старинных игрушек, предлагающим лошадку на палочке детям, привыкшим к игре на Xbox. Мы просто честно отбывали номер: они сидели, уткнувшись в свои смартфоны, а я заученно повторял с кафедры текст своей роли, иногда развлекая себя нарочитым перевиранием дат и имен. Обычно этого никто не замечал.

Молодежь — это ответ общества на вопрос, каким оно видит себя в будущем. Если так, то апокалипсис не за горами.

Я чувствовал себя приживалом в том мире, в котором вдруг оказался. Старой вещью, которую из ностальгических соображений не выбрасывают на помойку, а отправляют сначала на балкон, а потом на дедовскую дачу, давая возможность обветшать в грязном чулане. Книгой, пылящейся на задней полке, вытесненной туда одноклеточными триллерами и бизнес-пособиями в ярких обложках. Открыткой с искренними словами, любовно выведенными перьевой ручкой, рядом со статусом в Социальной сети «Поздравляю всех с праздником!»; длинным долгожданным письмом в пожелтевшем конверте среди «постов» и «сообщений». Я постоянно чувствовал раздражение: от постоянно лезущих в уши невежественных трюизмов про блага технического прогресса, от катастрофического идиотизма телевизионных передач, от глупеющих с каждым годом студентов, от лихорадочного веселья пирушки во время духовной чумы, симптомы которой, казалось, вижу только я один. Удивительным образом я превратился в диссидента — ортодокса в мире победившего гуманизма.

Полтора года назад я начал писать свою «Апологию Средневековья». Отчасти для того, чтобы было куда вылить желчное недовольство окружающим, не дававшее мне покоя, но главным образом потому, что больше не мог молчать. В этом ток-шоу, участники которого, багровея надутыми щеками и брызгая слюной, стараются перекричать друг друга, я хотел сказать свое, пусть и очень тихое слово. Разумеется, иллюзий на счет того, что оно будет услышано, я не питал, но попытаться стоило.

Нельзя сказать, что работа над монографией придала моей жизни какой-то высокий смысл, но во всяком случае, мне было чем себя занять, кроме постоянного сердитого брюзжания перед телевизионным экраном или компьютерным монитором. А еще можно было под благовидным предлогом не ложиться спать одновременно с женой. В этом случае нам с ней могла бы прийти в голову мысль, что надо заняться сексом, и оба испытали бы неловкость: секс давно стал редким и скучным событием, которое если и происходило, то, главным образом, потому что так надо, и занимались мы этим быстро, неохотно, словно не слишком приятными делами по хозяйству — сделать, да и забыть поскорее. За двадцать девять лет могут остыть даже звезды, а не только человеческая страсть, вот и наш брак остыл и прокис, как недельной давности суп, подернувшись тусклой, жирной пленкой повседневной привычки. Наверное, сказывался и возраст — мой, не ее. Жена была старше меня на год, что вообще не замечалось, когда нам было по двадцать с небольшим, даже в тридцать лет, но сейчас… Сейчас мне было всего сорок девять, а ей — уже пятьдесят, и она выглядела на каждый год из прожитых полусотни лет, не больше, не меньше. Нет, это не было серьезной проблемой для отношений: слишком много пройдено и пережито вместе, чтобы отсутствие полноценной интимной жизни оказалось сильнее, чем дружеские чувства, которые мы испытывали друг к другу. Просто в какой-то момент времени я понял, что живу в одной квартире с милой, интеллигентной, доброй, стареющей женщиной, которая ведет домашнее хозяйство. Вот и все. Проблема была в другом.

Хотя близость с женой давно перестала быть желанной, секса я хотел невероятно. Дико. Чего уж там, трахаться мне хотелось, до озверения.

«Среди всех видов борьбы, борьба со своей похотью тяжелее всех. С ней вечно кипит война, и победы в ней редки»[20].

Поэтому обычный вечер и первая половина ночи выглядели обычно следующим образом. Я приходил домой, стараясь задержаться на работе подольше, чтобы вернуться часам к девяти, к позднему ужину. Потом мы сидели с женой перед телевизором, иногда молча, иногда перебрасываясь репликами, в которых не было нужды, настолько хорошо знакомы были все вопросы, которые мы могли задать, и ответы, которые всегда получали. «Как дела?» — «Нормально, устала только» — «Что на работе?» — «Да как обычно» — «Дочь не звонила?» — «Нет, а тебе?» — «Тоже нет». Иногда, глядя в экран, я не выдерживал и разражался-таки язвительным ворчанием, и тогда жена просила, чтобы меня прекратить, потому что и так вокруг достаточно негатива, а тут я еще. Затем, обычно незадолго до полуночи, она уходила в спальню. Иногда перед сном я целовал ее в щеку — если не забывал. Потом шел на кухню, включал ноутбук, и начиналась моя ночь и мое время.

Я открывал файл с рукописью на последней странице, иногда пробегал глазами написанное накануне, потом сворачивал документ, входил в интернет и отправлялся на порносайты. У меня было в закладках два — три подобных ресурса, и к выбору материала для просмотра я подходил аккуратно и методично. Я открывал несколько вкладок с различными категориями: там были и зрелые, крупные женщины с массивными, блестящими от масла грудями и огромными задницами; и тоненькие девочки в очках и с брекетами в образе псевдоневинных школьниц; приемные мамочки, дающие падчерицам уроки анального секса; юные няни, которых склоняли к соитию отцы их подопечных; секретарши, медсестры, горничные, стриптизерши, спортсменки, агенты по недвижимости и актрисы, проходящие кастинг; они занимались сексом на столах в офисе, в кабинетах врачей, на улице, в подъездах, в возбуждающе грязных общественных туалетах, кабинках пляжных раздевалок и в барах, на глазах у вначале изумленной, а потом присоединяющейся к действу публики. Особых предпочтений у меня не было; хотя, конечно, вариант со школьницами и студентками всегда был беспроигрышный, если другие сюжеты почему-то не вдохновляли.

Я выбирал сразу несколько — иногда десяток, иногда больше — роликов, ставил их на загрузку, и пока они скачивались, успевал написать страницу — другую о единой ценностной вертикали в средневековом общественном сознании или о трактовке понятия «целомудрия» в ранних рыцарских монашеских орденах. Потом снова сворачивал страницу рукописи и запускал видео: изящные азиатки, грудастые негритянки, рыжие европейки; крики, текущие слюни изо ртов, в которые вогнали член до самого горла, растянутые задницы, истекающие густым и блестящим соком вагины, вопли, слезы, рычание, брызги и судороги. Я мастурбировал, переходя от сюжета к сюжету, от сцены к сцене, доводя себя до невероятного напряжения, а потом прерывался, вновь открывал свою «Апологию» и вдохновенно громил гуманистическую парадигму трансцендентального западноевропейского субъекта эпохи Возрождения. Это могло продолжаться часами, пока, не выдержав, я не кончал в кухонную раковину, сжав зубы, корчась и прижимаясь яйцами к холодной металлической кромке. Потом я тщательно смывал сперму, натягивал обратно трусы, и приступал к другому занятию: презрению к самому себе и неубедительному погружению в стыд, которое обычно заканчивалось обещанием прекратить унижать себя подобным самоудовлетворением раз и навсегда. Разумеется, на следующую ночь все повторялось. Оторвать себя от жадного созерцания яростных, звериных, восхитительно непристойных совокуплений я не мог.

Я чувствовал, что люблю то, что ненавижу; ненавижу то, что втайне люблю; хочу уничтожить и то, что люблю, и то, что ненавижу, ибо это суть одно и то же, чтобы одновременно рыдать от жалости и утешаться сознанием своей правоты.

Шпренгер и Инститорис писали, что «фантазия — хранилище воспринятых форм». Моя фантазия каждую ночь воспринимала такое количество форм специфического содержания, что днем могла продуцировать их самостоятельно, с проекцией на окружающий мир. В вагоне метро я оглядывался по сторонам: вокруг меня были женщины и девушки — яркие брюнетки с агрессивным макияжем и красным лаком на удлиненных ногтях; клубничные пышные блондинки; тоненькие студентки с бледной нежной кожей и большими голубыми глазами. Я ехал и думал, с кем из них я хотел бы заняться сексом. Даже изобрел себе примету: если таких за время поездки наберется больше трех, то день будет удачным. Обычно так и выходило, и, хотя дни были похожи один на другой, жаловаться мне не приходилось. Наверное, примета работала.

Разумеется, при такой организации времени ночных трудов работа над книгой продвигалась медленнее, чем я того хотел, но тем не менее к седьмому декабря я ее успешно закончил, поставив точку на последней, триста двадцать пятой странице.

А на следующий день все изменилось.

Я хорошо помню тот понедельник. Помню, как при входе в вагон метро какой-то мальчишка сильно толкнул меня в бок и прошмыгнул вперед: видимо, еще помнил то время, когда был сперматозоидом и стремился к заветной цели так же самозабвенно, как сейчас к свободному месту недалеко от двери. Я-то те времена давно позабыл. Помню, как сам потом уступил место девушке, как она, поблагодарив, села, чуть коснувшись меня упругим бедром, и как тут же накатила волна влажного жара. Как потом оставшееся время пути я стоял и смотрел на нее: резко очерченное, выразительное лицо, темные, гладкие волосы, красивые руки и двухцветный лак на ногтях — светлый, с красными скошенными треугольниками у верхней кромки. Помню, как, выходя, обернулся, и она подняла на меня глаза, улыбнулась, и я решил, что сегодня день будет особенно удачным. Я провел три пары, произнося годами заученный текст и размышляя, что могло бы случиться, если бы я набрался смелости и подошел познакомиться.

Последней парой у меня был спецсеминар, на котором я рассказывал о крестовых походах. Это была моя предметная тема с тех пор, как я защитил первую, кандидатскую диссертацию о причинах гибели государства крестоносцев в Палестине и взятии Акко, а докторскую написал на тему Альбигойских крестовых походов и особенностях религиозных воззрений еретических сект XII — XIII века. Эти семинары я любил: все же сюда записывались те, кто хоть в какой-то степени интересовался предложенной темой, да и качество общения со студентами отличалось от унылого заезженного монолога на лекциях. В первом семестре студентов на моем семинаре было девять: трое юношей, еще не утративших мальчишеского интереса к историям о рыцарях и сражениях, двое отличниц, интересовавшихся средневековой литературой и решивших получше изучить исторический контекст, одна очень интересная и творчески одаренная, но, к сожалению, безнадежно некрасивая девочка, две подгламуренные подружки, записавшиеся в последний момент и не вполне понимавшие, куда попали, и Лолита.

Лолита Ким.

На первое занятие она пришла в короткой клетчатой юбочке выше круглых, загорелых колен. Тугая, свежая грудь слегка выступала из расстегнутой белой рубашки. Царевна степных кочевников, переодетая в японскую школьницу. Черные, блестящие волосы живописно растрепаны в то, что сейчас называется «креативной стрижкой», и прокрашены темно-красными прядями. Азиатские девочки любят так краситься. Когда мы знакомились, она сказала: «Меня зовут Лолита, и я ненавижу Набокова». Это было очаровательно.

Ее хотелось грубо насиловать и бережно защищать одновременно.

Все полтора часа семинара я старался не слишком на нее таращиться. Трудность была в том, что она сама постоянно бросала на меня быстрые, обжигающие взгляды темных раскосых глаз из-под стриженой челки.

Через неделю она попросилась остаться после занятий, чтобы уточнить некоторые детали политических решений Клермонского собора, которые были ей до конца не понятны. Еще через два дня, когда я особенно долго задержался на кафедре, мы столкнулись у выхода с факультета: Лолита что-то быстро и путано объяснила то ли про дополнительные занятия, то ли про что-то еще и спросила, не провожу ли я ее до метро. Даже в десять часов вечера короткий путь по Первой линии и Среднему проспекту до «Василеостровской» не представляется опасным, но она сказала, что боится ходить одна. Я согласился. По дороге выяснилось, что Лолита живет на «Удельной», это всего на две остановки дальше моей «Черной Речки», и я согласился проводить ее до дома. В конце концов, что в этом предосудительного? Совершенно ничего. У дверей ее парадной мы обменялись номерами телефонов — просто так, на всякий случай. А потом она поцеловала меня в щеку. Тоже, наверное, просто так.

Ночью я загрузил два десятка роликов с азиатскими студентками, горничными и медсестрами, и не написал даже половины страницы. Зато дважды кончил в кухонную раковину, представляя раскрытый рот на месте сливного отверстия.

Через несколько дней она встретила меня в коридоре, когда я шел на лекцию другого потока, и торопливо заговорила, что у нее есть идея курсовой, которую она хотела бы со мной обсудить, и не мог бы я сегодня с ней встретиться для этого после занятий, а она знает тут неподалеку отличное место. Когда тебя ловят на ходу, отказаться труднее, чем если никуда не торопишься. Особенно если отказываться не очень и хочется. Я согласился. Ведь причина была уважительной.

Мы просидели часа два в каком-то кафе с расписными стенами, обилием бородатых молодых людей и интерьером, пытавшимся выдать бедность за стильность. За это время я узнал, что она живет с родителями, что у нее есть младший брат, что она только наполовину кореянка, а еще у нее есть казахские и уйгурские корни, что она очень любит историю, интересуется эзотерикой, и что она всегда мечтала о таком преподавателе, как я, и ей нравятся наголо бритые мужчины, потому что это очень стильно — словом, почти обо всем, кроме идеи курсовой работы. Впрочем, как оказалось, идея была в другом. Когда мы ехали в метро и вагон слегка качнуло, Лолита прильнула ко мне, будто потеряв равновесие, да так и осталась стоять, прижимаясь все тесней и тесней. Ее тело было упругим и гибким. Я почувствовал, как теплые ладошки пробрались ко мне под пиджак и обняли за сразу напрягшуюся поясницу. Она встала на цыпочки, и ее дыхание щекотало мне шею. Из вагона мы вышли под руку. На эскалаторе она снова обняла меня, уже не стесняясь, и сказала, что хочет познакомиться со мной поближе. Совсем близко. Посмотрела в глаза и, видимо, для того, чтобы у меня не оставалось сомнений, незаметно опустила руку и слегка стиснула яйца. У меня чуть колени не подкосились.

В ту ночь я не мастурбировал и не писал. В два часа ночи лег в постель к жене — согретой, раскисшей от сна, закутанной в безразмерную ночную рубашку, которую я попытался поднять, чтобы засунуть в теплое тело напряженный до боли член. Супруга только что-то проворчала во сне, одернула задранный мною подол и отодвинулась.

На следующий день в Университете я написал Лолите сообщение с предложением встретиться во время длинного перерыва в середине дня. Мы уединились в пустующей аудитории на верхнем этаже. Пахло строительной пылью и древесной трухой: дальше по коридору декан затеяла ремонт помещений, предназначенных под аренду какого-то коммерческого учебного центра, и теперь там целыми днями и вечерами сносили стены и ломали перекрытия. Я сел на стул и не успел глазом моргнуть, как Лолита уселась на столе напротив меня, раздвинув ноги и закусив губу. Я откинулся на спинку, отодвинувшись подальше от белых трусиков, оказавшихся чуть ли не у меня перед носом, и сказал, что никакого продолжения знакомства не будет. Что я женат. Что отношения с женой для меня важны. Что мы вместе дольше, чем она, Лолита, живет на свете. Что моя дочь старше ее на семь лет. Ну и все прочее в том же духе, что, вероятно, обычно говорят в таких случаях.

Она ничего не ответила. Резко сдвинула ноги, соскочила со стола и вышла, посмотрев на меня так, как, верно, смотрели половчанки на дружинников князя Игоря, разорявших степные станы. В этом взгляде было зловещее и полное решимости обещание.

Я боялся, что начнутся ночные звонки и сообщения, истерические выходки на занятиях, вызывающее поведение или еще что-нибудь в этом роде. Но нет. Лолита по-прежнему бросала на меня взгляды, от которых становилось жарко, проходила мимо с гордо поднятой головой, так, чтобы я ощутил теплую волну воздуха от ее тела и аромат ярких духов, закидывала одна на другую свои гладкие ноги, а когда замечала, что я смотрю на нее, поднимала бровь в деланном изумлении и одергивала юбку. Но все это было молча.

Постепенно я успокоился. Мне казалось, что все кончилось и можно обо всем забыть.

Восьмого декабря прошлого года, когда я вошел в аудиторию, все еще размышляя о девушке в вагоне метро, то увидел Лолиту и понял, что она единственное, чего я хочу в этой жизни. Это было как внезапный удар, или откровение, или внезапно вспыхнувший яркий свет в темной комнате. Мне не описать более точно того, что я почувствовал. Но подумал одно: Лолита Ким — вот все, чего я хочу в этой жизни. И взглянув в ее глаза, догадался, что она это знает.

Говорить я не мог. Ко всеобщему неудовольствию придумал на ходу какую-то письменную работу на все полтора часа и сидел, потирая виски, и стараясь не смотреть в ее сторону. Лолита, как ни в чем не бывало аккуратно писала на листочке, тоже не глядя на меня.

Когда время вышло, я попросил ее задержаться. Она опять удивленно вскинула брови — у нее это хорошо получалось — и чинно уселась на стул на заднем ряду. Я закрыл дверь. Некоторое время мы молчали.

— Вы о чем-то хотели со мной поговорить, Аркадий Романович? — спросила она звонким голоском хорошо воспитанной девочки.

— Да, — мой голос хрипел, как, верно, хрипят водосточные трубы, в которые стареющие неудачники спускают плоды ночного онанизма. — Продолжение знакомства. Твое предложение еще в силе?

Лолита улыбнулась хищной, недоброй улыбкой.

— А что, очень хочется?

Я молчал.

— Давай, скажи мне, — подбодрила она. — Очень хочется, да?

— Да, — выдавил я.

Она встала.

— Для начала сними мне квартиру, так-то я с родителями и братом живу. А ты с женой, насколько мне известно. После этого поговорим.

И вышла.

Квартира у меня была, та самая, в которой я живу сейчас, и на тот момент она пустовала. Жилец, который снимал ее уже год — кажется, руководитель какого-то судебно-медицинского бюро или клиники, точно не помню — пропал без предупреждения недели две — три назад. Однако срок его отсутствия был еще небольшим, и я думал, что он в любой момент может вернуться, тем более, что внес предоплату за весь будущий год. Да и приводить сюда Лолиту я не хотел. Наверное, чувствовал, что добром дело не кончится. Поэтому деньги для аренды места наших будущих встреч я передал Лолите уже на следующий день. Если бы я знал, что там будет происходить, отдал бы всю сумму без остатка первому попавшемуся уличному попрошайке, да еще бы и добавил. Но я отдал деньги ей, а в четверг заплатил снова: на этот раз за машину для перевозки вещей.

— Теперь жди, — велела она.

Ждать пришлось недолго. В пятницу вечером она позвонила и вызвала меня к себе. Именно вызвала, понимаете? Как подчиненного. Как раба.

Не помню, что я сказал тогда жене. Может быть, что и ничего. Просто пришел с работы, бросил портфель с материалами лекции о религиозных предпосылках альбигойского крестового похода, и помчался к метро.

Теперь Лолита жила на северной окраине города. Дом был новым, холодным и гулким, с гудящими лифтами и длинными пустыми коридорами. Вместо людей только звуки. Двадцать два этажа, населенные призраками.

Ее квартира была на девятом, и когда я поднялся, то увидел открытую дверь и Лолиту: она стояла на пороге абсолютно нагая и смотрела на меня, пристально и без улыбки.

— Входи.

Я переступил через порог, тяжело дыша и не сводя взгляда с узкой полоски темных волос на светлом треугольнике лобка. Дверь захлопнулась с лязгом, как тюремные створы или клетка зверинца. Я поднял глаза, потянулся к Лолите и попытался ее поцеловать.

Она отшатнулась и наотмашь хлестнула меня рукой по губам так, что выступила кровь.

— Не смей меня трогать, пока не скажу! — крикнула она, и скомандовала: — Раздевайся!

Я покорно стянул пальто, безуспешно попытался найти вешалку, а потом бросил его прямо на пол у двери. Стащил ботинки, снял пиджак. Лолита молча стояла напротив и наблюдала. Я возился с одеждой, глядя на ее обнаженную, чуть тронутую искусственным загаром матово-нежную кожу. Через минуту я уже был полностью голый, топтался в ярко освещенной прихожей по грязному коврику, чувствуя одновременно неловкость и беззащитность, которую обычно ощущает голый человек, раздевшийся не по собственной воле. Лолита посмотрела на меня, поморщилась, потом распахнула дверь в ванную, взяла меня за шею и резко втолкнула туда, словно пса, которого нужно помыть после прогулки.

Я послушно забрался в душевую кабину, боясь сделать лишнее движение. Я не хотел снова вызвать ее неудовольствие и понуро стоял под колючими, горячими струями воды, отвернувшись к стене, и старательно тер себя губкой, источавшей обильную пену с резкой ментоловой вонью. Позади меня с шорохом открылась и снова закрылась дверца душевой. Я только успел повернуться, как Лолита толкнула меня ладонями в грудь, заставив прислониться к стене и опустилась на колени. Я охнул, попытался коснуться ее волос, но она зарычала, ударила меня по рукам, и я так и остался стоять, пока она с каким-то яростным остервенением задвигала головой, с каждым разом все глубже натягивая рот на мой сразу напрягшийся член, словно змея, заглатывающая добычу. Ее волосы намокли под струями горячей воды, по моему животу расплывалась размытая тушь с длинных ресниц. Это было жесткое, агрессивное, болезненное действо, которое продолжалось, пока она не сочла, что достаточно меня возбудила — поднялась, схватила за мошонку и потащила в комнату. С наших тел на пол стекала вода, расплывались лужицы следов мокрых ног. Лолита повалила меня на пол, прижала лопатками к жестким доскам паркета, и мгновенье смотрела на меня сузившимися, почерневшими глазами. Я попытался что-то сказать; она зашипела, вздернув в оскале верхнюю губу над белоснежными, острыми зубами, приподнялась на корточки, и, крепко стиснув мой член в кулаке, резко уселась на него сверху.

Мир вокруг раскололся, как темное зеркало.

Не помню, точнее, просто не знаю, сколько времени продолжалось это первое, неистовое соитие. Я лежал, прилипнув к полу мокрой спиной, пока осатаневшее маленькое существо на мне скакало и прыгало в бешеной, экстатической пляске с рычанием и хриплыми воплями, впиваясь ногтями в грудь и бока, оставляя на коже длинные, кровоточащие раны. Я тоже орал: от боли, унижения, страха, но еще больше — от дикого, лишающего рассудка, темного звериного наслаждения. Сперма била сначала горячими густыми струями, заливая живот и грудь, потом выходила долгими, мучительными толчками, от которых болезненной судорогой сводило пах, пока наконец после долгих, похожих на агонию спазмов наружу не появлялось ни капли. Пот заливал мне глаза, горло саднило, и я думал, что все уже кончено, но ей удавалось возбудить меня снова, чтобы насаживаться на багровый, опухший, измученный член ртом, влагалищем, анусом; она исступленно билась на нем, как большая рыба, попавшая на гарпун, и я трахал и трахал ее опять и опять: в рот до самого горла, и в задницу — тоже как будто до самого горла.

Когда наконец она успокоилась, издав протяжный, ликующий вопль, я был почти без сознания. Лолита упала на меня сверху и с минуту лежала недвижно, только шумно дышала, постепенно успокаиваясь. Потом встала и молча ушла в душ. За дверью зашумела вода. Я так и лежал на полу. К окнам снаружи прильнула черная зимняя ночь; в глаза из люстры под потолком бил яркий электрический свет. Под бедрами и поясницей растекалась теплая лужа. Не было ни мыслей, ни чувств, только звенящая пустота в голове.

Лолита вернулась в комнату, посвежевшая, спокойная, завернутая в розовое полотенце. Прошла, не глядя на меня, к холодильнику, достала из морозилки большой контейнер шоколадного мороженого, забралась с ногами на кровать, устроилась поудобнее среди взбитых подушек и принялась нажимать кнопки на телевизионном пульте. Зазвучали невнятные голоса, музыка, далекие взрывы и крики.

Я молча лежал и слушал. Прошло минут пять, может, больше. Я осторожно приподнял голову и посмотрел: Лолита сидела на кровати, скрестив по-турецки голые ноги, и ела мороженое, глядя в экран телевизора. Полотенце соскользнуло у нее с груди. Маленькие темные соски были еще напряженными.

— Мне можно идти? — спросил я.

— Вали, — ответила она, не поворачиваясь.

Я с трудом встал, покачиваясь, вышел в коридор, и кое-как стал натягивать одежду. Трусы и рубашка неприятно прилипли к мокрому, грязному телу. Я оделся, зашнуровал ботинки, постоял немного, раздумывая, не стоит ли окликнуть Лолиту, чтобы она закрыла за мной дверь, а потом просто вышел, прикрыв ее сам как можно более тихо.

Была почти середина декабря, а снег пока так и не выпал. На улице было черно, ветрено, холодно, страшно. Я почти добрел до метро, когда зазвонил телефон.

— Я передумала, — сказала она. — Возвращайся. Оставил лужи после себя, кто все это убирать будет?

И я пошел обратно.

Она сидела на кровати, поджав ноги, и наблюдала, как я тщательно вытираю пол от пота и спермы. Когда я закончил, она снова велела мне раздеваться. Я был уверен, что уже ни на что не способен, настолько был изможден и измучен, и прямо сказал ей об этом.

— Ничего, — улыбнулась она почти нежно. — Я кое-что придумала.

И показала мне круглую резинку, которой обычно перетягивают пачки банкнот.

— Вот. Думаю, это поможет.

Домой я попал через сутки. К тому времени на мобильном было семнадцать не отвеченных звонков от жены и восемь СМС-сообщений. Я не стал их читать. Когда я возник на пороге, жена посмотрела на меня, отвернулась, и молча ушла к себе в спальню. Она ничего не спросила, а я не стал рассказывать. Собственно, после этого мы вообще перестали разговаривать.

Все воскресенье я провалялся в постели, пытаясь восстановить силы и понять, что со мной было, пока не бросил это занятие, решив попросту все забыть, как человек, слишком сильно разгулявшийся на дружеской вечеринке, пытается выбросить из памяти постыдные детали своих пьяных поступков. Просто накатило, думал я. Временное помешательство. Даже не стоит думать об этом. Оставим в прошлом.

Но в понедельник, придя ранним утром в Университет, я понял, что ничего не желаю так сильно, как снова приехать к Лолите.

Так началась моя новая жизнь. И теперь она принадлежала не мне.

Лолита вызывала меня к себе несколько раз в неделю, и я бросал все и ехал. Вначале это происходило только по вечерам, но потом она стала развлекаться, например, срывая меня с лекций в те дни, когда сама пропускала учебу, и я прерывал занятия на середине, бормотал извинения, хватал пальто, шляпу, портфель и выбегал из аудитории. Пришлось пустить слух о том, что у меня тяжело болеет жена. В это легко поверили, принимая во внимание мой осунувшийся, нездоровый вид, и относились даже с сочувствием, когда я очередной раз в спешке покидал факультет. Об истинной причине того, почему Аркадий Романович Каль, доктор наук сорока девяти лет от роду, вдруг несется куда-то, сломя голову, после телефонного звонка, никто и помыслить не мог.

Потом она стала звать меня ночью: в час, два, три, и я просыпался, нашаривал в темноте жужжащий, елозящий по тумбочке телефон, на экране которого крупно светилось «ЛОЛИТА», вылезал из теплой постели, торопливо одевался и мчался на улицу, чтобы поймать такси. Жена все так же молчала. Ей казалось, она понимает, что происходит. Как и мои коллеги и студенты, в своих предположениях она была далека от истины. Собственно, я и сам не до конца понимал тогда, что со мной творится на самом деле.

Я позволял поступать с собой, как угодно, делать все, что заблагорассудится, и Лолита этим пользовалась в полной мере: заставляла голым ползать на четвереньках по квартире, мычать, ржать или блеять, а сама садилась верхом и каталась, заливисто смеясь и время от времени охаживая меня по бокам моим же брючным ремнем; велела облизывать ноги, а иногда — только высокие каблуки черных туфель; требовала, чтобы я, стоя голым на стуле посреди комнаты, читал с выражением лекции, которые она иногда пропускала. Но заканчивалось все одинаково: она укладывала меня на пол и трахала, пока я выл от изнеможения и боли, драла ногтями и оставляла на теле глубокие, кровоточащие укусы. Иногда она усаживалась мне на лицо, заставляя поглубже засовывать язык ей во влагалище или анус, а сама елозила и дергалась так, что жесткие волосы на лобке царапали мне губы и нос. Однажды после очередной такой ночи я уснул прямо на полу. Проснулся под утро от того, что Лолита пинала меня и бранила за то, что посмел отключиться. В Университет мы поехали вместе, а когда подходили к аудитории, она посмотрела на меня, брезгливо скривилась, полезла в сумочку и протянула упаковку салфеток.

— На, сходи в туалет и вытрись как следует.

Когда я посмотрел в зеркало над раковиной, то увидел, что в щетине вокруг распухших, расцарапанных губ блестит засохшая слизь.

Пытался ли я сопротивляться? Конечно. Каждый раз, приползая домой, я говорил себе, что теперь-то уж точно все кончено. Что есть предел унижениям, что нужно вспомнить о чувстве собственного достоинства и силе воли; но проходил день, другой, и мне уже ничего так не хотелось, как чтобы раздался звонок и она позвала меня снова. Если вдруг Лолита не звонила дольше обычного, я начинал волноваться, не находил себе места, бросал на нее жадные и умоляющие взгляды на лекциях, замечая попутно то новый дорогой телефон, то украшения, которые стали у нее появляться, и к страху того, что я могу быть отвергнут, примешивалась жгучая ревность от осознания, что у нее кто-то есть, кто-то еще, кроме меня. А еще думал о том, что, согласись я тогда на «продолжение знакомства», то оно развивалось бы явно по другому сценарию. Теперь же мне на своем опыте пришлось убедиться в справедливости слов из «Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова», где говорится: «Всякая злость мала по сравнению со злостью женщины». Особенно женщины отвергнутой и оскорбленной.

Однажды я предпринял настоящую попытку побега. Это случилось в ночь на Рождество, двадцать четвертого декабря. Как раз в этот день жена сказала мне, что уедет на Новый год к дочке в Москву. У нее уже были собраны сумки. Объяснений и комментариев не последовало, за что я был очень ей благодарен: все и так было ясно, ну, или казалось таковым. Когда я закрыл дверь и остался один в опустевшей, когда-то такой уютной и привычно теплой квартире, на меня накатила тоска. Моя жизнь, мой мир рушились с пугающей быстротой, и я должен был это остановить. На то, чтобы сказать Лолите, что я не приду к ней сегодня, духа у меня не хватило. Я снова явился и только кивнул, когда она сообщила, что хочет, чтобы я остался с ней до утра. Зато хватило сил на другое — лежать, как собака, у изножья кровати, и ждать, пока хозяйка уснет.

Глубокой ночью, дождавшись, когда ее дыхание станет ровным и глубоким, я сдвинулся с места и почти ползком пробрался в прихожую. Медленно, осторожно, замирая при каждом шорохе, словно сапер, разминирующий чуткую бомбу в яме со спящими змеями, я кое-как натянул одежду и встал. Дверной замок громко, предательски лязгнул в ночной тишине. Я замер. Лолита пошевелилась во сне. Некоторое время я стоял, обливаясь потом и ощущая гулкое биение крови в висках. Ничего. Крадучись, как вор, я выскользнул за дверь, медленно прикрыл ее за собой, и выскочил на лестницу.

Я не стал вызывать лифт, а пустился бегом, все быстрей и быстрее, перепрыгивая через ступени, с грохотом приземляясь на лестничных площадках, хватаясь на поворотах за перила, которые гудели, дрожа, как толстые басовые струны.

Ночь была морозной и тихой; в кристально-прозрачном небе сияли яркие, чистые звезды. Я бежал, скользя по укатанному снегу, пока не закололо в боку, и потом перешел на быстрый шаг. Холодный воздух больно щипал ноздри, но очищал мысли, словно стакан ледяной газировки на утро после попойки. Меня охватило ликующее, бодрящее чувство: я смог это сделать, я сбежал, я вырвался. Теперь нужно только добраться до дома, укрыться от безумия и мрака прошедших недель за надежными дверями, в желтом, уютном тепле, а потом позвонить жене. Я объясню ей все, расскажу все, что было, и она отнесется ко мне с пониманием, которого мне так не хватало последнее время, и поддержит, как умела только она, как всегда поддерживала на протяжении трех десятилетий нашего брака. Я чувствовал себя снова живым и свободным, как заключенный, выбравшийся из узкого подкопа за пределы своего каземата, и впервые за долгие годы вдохнувший полной грудью воздух, не стиснутый стенами и удушливыми миазмами тюремной камеры.

Широкий длинный проспект был пустынен, цепочка редких фонарей уходила в бесконечную тьму, куда-то к краю земли, превращаясь в планеты и звезды. Редкие автомобили проносились по заснеженной трассе. Загребая ботинками легкий, пушистый снег, я подошел к обочине, увидел приближающиеся фары и махнул рукой. Автомобиль сбавил скорость, включил сигнал поворота, и плавно остановился в нескольких метрах от меня.

Я шагнул вперед и встал в нерешительности. Что-то неуловимо изменилось вокруг, потемнело, а может быть, стихло, словно птицы средь летнего полдня вдруг замолчали все разом. Только двигатель стоящей у поребрика машины негромко работал на холостых оборотах. Водитель распахнул пассажирскую дверь и перегнулся через сиденье.

— Куда ехать?

Я отшатнулся, сделал шаг назад, потом другой, и помотал головой. Шофер недовольно ругнулся сквозь зубы, захлопнул дверь, и машина уехала. Я остался один. Тишина ночи теперь показалась зловещей. Мороз уже не бодрил, а пробирал до костей. Взгляды звезд с поднебесья стали колючими и недружелюбными. Я постоял еще немного, потом поднял воротник пальто, втянув в него шею поглубже, и побрел обратно.

— Погулять решил? — раздался голос Лолиты из домофона. — Ну так погуляй еще и подумай о своем поведении.

Она впустила меня только через сорок минут. Когда наконец я поднялся в квартиру, то чувствовал себя куском мяса, извлеченным из морозильной камеры. Все тело покалывало, мочки ушей затвердели и страшно болели. Я встал у двери в коридоре, ожидая позволения войти, а она стояла напротив, скрестив руки на груди и вперив в меня неподвижный, угрожающий взгляд.

— Знаешь, — сказала она, — я думала отложить это до другого случая, но ты сам напросился.

Она отвернулась, подошла к комоду напротив входа в комнату и принялась рыться в ящике; потом что-то достала оттуда, и я увидел, как она затягивает вокруг талии и ягодиц кожаные ремни. Когда она повернулась, спереди между ног у нее болтался огромный, черный, блестящий страпон.

— Ну, что стоишь? Раздевайся.

Каким бы ни был откровенным мой дневник, какие бы подробности я ни открывал в нем, но о том, что произошло потом этой ночью я не хочу вспоминать вплоть до дня Страшного Суда; но и забыть об этом я не смогу до того, как предстану пред Престолом Господним.

На Новый год я впервые за много лет по-настоящему сильно напился. Купил себе водки и выпил пол-литра, ничем не закусывая, только запивая водой. Очнулся утром, разбуженный неестественно радостными голосами и музыкой из телевизора, который не выключил накануне; посмотрел мутным взглядом в экран и решил, что, пожалуй, продолжу.

Продолжал я три дня. Потом меня позвала Лолита и запретила пить.

Через неделю после Нового года снова позвонила жена.

— Ты дома? — спросила она. — Никуда не уехал?

— Нет, — ответил я.

— Ну, тогда я еще погощу тут немного. Веселись.

И повесила трубку.

В тот же вечер я собрал свои вещи, погрузил их в видавшую виды «Волгу» и уехал на Каменноостровский проспект.

Старая квартира встретила меня пыльным запустением: тусклые лампочки, серые обои, низкие потолки, лохматая паутина в углах, окна, покрытые толстым слоем грязи и пыли с проспекта. И какая-то напряженная тишина, какая наступает, если в комнату, где беседуют люди, вдруг без стука войдет посторонний. Дома и квартиры никогда не пустуют, пусть люди и не всегда замечают того, что селится в их оставленных на время жилищах. Я чувствовал, что моему возвращенью сюда вовсе не рады.

Впрочем, мне не было до этого дела. Насилие над волей и разумом неизбежно приводит к изнашиванию души. У меня не было больше ни сил, ни желаний, и даже страстная, пугавшая меня тяга к Лолите постепенно пропала, а вместо нее пришла обреченность — именно ее я ощущал, когда снова и снова приходил к Лолите, уже не думая о том, чтобы сопротивляться, бороться или бежать. Но и сама Лолита тоже изменилась: она была уже не той веселой и дерзкой девчонкой, которая вошла ко мне в аудиторию солнечным сентябрьским днем; в ней словно поселилось что-то, спряталось, но порой выглядывало наружу, и тогда казалось, что лицо Лолиты — лишь маска, надетая на чужую, зловещую сущность. Я смотрел, как она сидит вместе с другими студентами на лекциях, что-то пишет в тетрадке или, как все, рассеянно водит пальчиком по экрану смартфона, и удивлялся, что никто не замечает, кем или чем она стала. Я будто видел змею, большую, зловещую, темную, свернувшуюся толстыми кольцами под столом, а люди беспечно сидели и проходили с ней рядом.

Звать меня она теперь стала все реже, один — два раза в неделю, и то не ночью, а днем или вечером, а с середины января и вовсе как будто забыла. Наверное, ей просто надоела эта забава. Я снова почувствовал себя старой, наскучившей вещью и ненужной игрушкой, только теперь я был отвержен не окружающим миром, которому не нужны мои мысли и знания, а оказался несостоятелен даже в качестве сексуального раба двадцатилетней девчонки. А еще ревновал, замечая новые вещи, украшения и телефоны, и злился, когда гадал о том, с кем теперь моя Лола проводит длинные зимние ночи. Наверняка с тем, кого не ставит на четвереньки и на ком не ездит верхом, как на понуром осле.

Лучшие из женщин причиняют душевную боль, худшие — дарят плотское наслаждение. Но видит Бог, есть такие, которые с успехом это совмещают.

Однажды я возвращался домой, погруженный в то особое, сумрачное и бессмысленное состояние, которое иногда, за неимением лучшего, называют «задумался». Если присмотреться к людям на улице, то можно увидеть, что почти все они идут, погруженные в такой вот транс. Иногда даже сам не замечаешь, как добрался до подъезда, ведомый внутренним «автопилотом», тем самым, что иногда заставляет в выходной день проезжать нужную остановку, а выходить там, куда пять дней в неделю ездишь на работу.

В этот день автопилот неожиданно выключился, едва я прошел несколько метров от станции метро. Рядом с американской пирожковой, украшенной логотипом из двух желтых струй, толклись цыгане — рабочая группа из нескольких женщин, постарше и помоложе, с обязательным ребенком, примотанным у одной из них к груди цветастым платком. Я принял левее, прижавшись к кромке тротуара рядом с дорогой, но поздно: одна из цыганок уже стремительно бросилась ко мне наперерез.

— Парень! Парень! Дай ребенку на молоко!

Я помотал головой, что-то пробормотал и дернулся в сторону, но уперся в рекламный светящийся короб с изображением сияющей женщины, предлагавшей крем от морщин. Лицо женщины было забрызгано уличной грязью, а на лбу прилепилось розовое объявление «Анжелика, 24 часа». Я заметался между проезжей частью, светящейся женщиной и цыганкой, которая не отставала, начитывая монотонным речитативом:

— Я все тебе расскажу, все покажу, ты парень хороший, ты выгоды не искал, ты любви искал, два человека тебе в жизни мешают, один рыжий, другой черный, но ты не бойся, порчу на тебя наводят, но я тебе помогу…

Я замер, остолбенев, словно жена Лота, узревшая гибнущий Содом.

В одно мгновение все встало на свои места. Так бывает, когда долго смотришь на картинку — загадку, пытаясь найти на ней замаскированное лицо, а наконец увидев, удивляешься, как же не замечал его раньше.

Порча. Колдовство. Ну конечно же!

Приободрившаяся цыганка ухватила меня за рукав и продолжала заученный монолог:

— Вытащи бумажку, заверни в нее монетку, положи мне в руку, через час бумажка покраснеет, через два посинеет, но ты не бойся…

Я посмотрел на нее и расхохотался. Цыганка мгновенно отпустила мою руку и шарахнулась в сторону.

Порог своей квартиры я переступил победителем. Даже тусклые лампочки как будто светились ярче, потолки поднялись и вокруг словно звучали фанфары. Ответ найден! Напрасно я изводил себя все это время, думая о собственной порочности, слабоволии, психологической зависимости. «Мужчина находится во власти женщины; женщина находится во власти дьявола», — писал Жозеф Пеладан. Порча. Колдовство. Магия. Это все объясняло. Оставалось только удивляться, как же я не догадался об этом раньше — а ведь именно мне додуматься до этого было легче, чем кому-либо другому, хотя бы потому, что слова «ведьмовство», «колдуны», «сатанинские культы» я произносил за последний месяц на лекциях и семинарах не один и не два раза.

Тут мне понадобится некоторое отступление от своего рассказа, небольшой исторический экскурс. Надеюсь, вы не сочтете его утомительным и прочтете — все лучше, чем листать новости в Социальной сети. Ну а если не хотите брать на себя такой труд, смело переверните несколько страниц: дальше снова будет про секс и убийства.

История — это не перечень фактов, дат и имен. Это понимание истинных первопричин и взаимосвязей событий, причем причин глубинных, уходящих истоками во времена, часто бесконечно далекие от тех, когда сами события произошли. Поясню на элементарном примере. То, что менеджер по закупкам Петров проворовался у себя на работе, завышая суммы контрактов с поставщиками — простой факт, достаточный для управления собственной безопасности, чтобы выгнать Петрова со службы с позором и при случае выбить из него то, что он ухитрился украсть. Увлечение менеджера Петрова стриптизершей Камиллой из клуба «Розовый фламинго», на которую он и потратил львиную долю того, что похитил, есть причина произошедшей растраты, краха карьеры и синяка под глазом. Психологические особенности личности Петрова, которые обусловили его тягу к стрипклубам, неспособность к нормальным отношениям с женщинами, стремление самоутверждаться, демонстрируя щедрость и засовывая купюры за резинку трусов танцовщиц, покупая таким образом ощущение собственной значимости — это глубинные причины произошедшего. Но если мы хотим вместо унылого и малоинтересного рассказа о закомплексованном воришке и повесе увидеть Историю, то обратимся к детству Петрова, к его самым первым, невинным годам, когда в его личности сформировался досадный изъян, через десятилетия приведший к растратам и проституткам; к жизни его родителей, этот изъян допустивших, а то и создавших — и перед нами может открыться драматичная семейная сага, по напряженности линий сюжета и глубине философского смысла не уступающая творению Маркеса.

Понимаете, о чем я?

История человечества предстает перед нами в виде огромных, исписанных сложнейшими формулами досок в академической аудитории; в них соединены взаимосвязи и факты, события и люди, причины и следствия. Но как опытный математик может, сокращая и упрощая, привести самые сложные выкладки к единице или к нулю, так и историк, глядя на кажущуюся бесконечной череду замысловато переплетенных событий, способен увидеть в итоге, как все они сводятся к одному: постоянной, упорной борьбе двух начал, от первых до последних дней человечества. Стоит это понять, и история обретает свой истинный смысл, открываясь во всей своей грозной, эпической красоте.

Это очень неудобная правда. Настолько неудобная, что мы предпочитаем использовать эвфемизмы, чтобы не называть противоборствующие силы их истинными именами: Бог и Дьявол. Дьявола, кстати, упоминать всегда как-то сподручнее и проще, вы замечали? А сказать «Бог» неловко, как подростку, стесняющемуся при друзьях говорить «мама» и «папа». Правду эту признавать некомфортно прежде всего потому, что тогда придется что-то решать, делать выбор, идти каким-то из двух — и только двух! — из возможных путей, а идти трудно, лень и не хочется: во тьму — потому что это помешает успокоенно думать о себе, как о хорошем человека, к свету — потому что он кажется скучным, да и трахаться могут запретить. Монтегю Саммерс писал, что «в большинстве своем мы всего лишь равнодушные, посредственные, смешанные создания», либо вообще не задумывающиеся о выборе пути, либо успокаивающие себя заблуждениями о том, что есть нечто посередине, что-то серое, размытое, не черное, не белое, не холодное, не горячее, где можно жить, как заблагорассудится, соотнося свое существование только с условными нормами общественной морали.

Но в этой войне никому не удастся сохранить нейтралитет, потому что стороны не берут пленных.

Одна сторона никогда не меняет обличья, ибо ее оружие — истина. Зато другая, под чутким руководством того, кто заслуженно именуется Отцом Лжи, постоянно скрывается под разными масками. И хотя в изобретательности ему не откажешь, но точно так же, как вся история рода людского сводится к единому смыслу, так и бесчисленные культы и секты, оккультные практики и метафизические опыты — от вампиризма до ордена «Голден Доун», от ведьмовства до «Цепей Мириам», от манихеев, катаров, альбигойцев до масонов и розенкрейцеров, от древних языческих культов до спиритов и деревенских ведуний — имеют одну суть: сатанизм, со всеми присущими ему отвратительными обрядами.

Я пришел к пониманию изложенного выше не сразу, но все же пришел. Поэтому, когда погружался в материал Альбигойских крестовых походов, прекрасно понимал, что, например, штурм в сентябре 1226 года Авиньона войсками Людовика VIII — не более, чем факт; политические предпосылки, побудившие короля возглавить второй Альбигойский поход — внешние причины события, а его настоящие истоки относятся к 242 году, когда на пыльных улицах Ктесифона, столицы Селевкии, оборванец по имени Мани принялся проповедовать свое учение, положив начало одной из самых опасных ересей в истории, названных по его имени — манихейство.

Собственно, ничего принципиально нового он не изобрел. Манихейство представляло собой компиляцию гностических учений, возникших одновременно с христианством — более того, я уверен, что христианство послужило причиной их возникновения: то была реакция извечного противника Бога на Слово, которое принес в мир Его Сын.

Дерево жизни, которое выросло из принесенной в мир Благой Вести, Дьяволу не погубить; но вокруг него можно высадить собственный мертвый и пагубный лес.

По форме гностической учение и манихейство было чистой воды оккультизмом с его претензией на владение некими абсолютными и тайными знаниями о мире, доступными лишь посвященным. На внешнем контуре декларируемых мировоззренческих постулатов гностицизм был чрезвычайно похож на современный светский гуманизм с его неприятием единой ценностной вертикали и отрицанием абсолюта дихотомии Добра и Зла: оба этих принципа представлялись универсальными, равными, способными изменяться в зависимости от ситуации и обстоятельств, а также оставляющими возможность выбора между ними без всякой нравственной индексации такового.

Что мне сейчас хорошо, то и добро.

Если допустить реальность существования дьявола, то придется признать, что по убеждениям и образу действий он был бы настоящий гуманист и либерал, проповедующий свободу как вседозволенность, гордыню и ненависть к Церкви.

Неудивительно, что это привело к инверсии двоичных представлений и характерному извращению библейской космологической системы: на внутреннем контуре проповедуемых воззрений гностические секты утверждали, что Демиург, библейский Бог, и есть олицетворенное зло, а Змей является воплощением добра. Это чем-то напоминает характерное для атеистической советской эпохи прочтение мифа о Прометее: Зевс в нем выступает как тиран, держащий в неведении и тьме несчастных, страдающих человеков, в то время как гуманный либерал Прометей заботливо одаривает их огнем и знаниями, вовсе им не предназначенными. Отсюда логически следовало, что все, предписанное в Писании, является злом — ну, точнее, вредным для человеческого блага ограничением, — и наоборот, все запрещаемое им, есть добро.

Ибо зачем я должен воздерживаться от чего-либо, если мне хочется? Потому что в какой-то книжке написано? Ну уж нет.

Именно поэтому ритуальное нарушение Божественных заповедей, богохульство и осознанное поклонение дьяволу стало основой церемоний всех еретических сект, породивших затем многочисленные сатанинские культы. Это закономерное развитие стремления к вседозволенности, понимаемой как «свобода». Просто кто-то идет по этому пути до конца, доходя до алтарей, на которых во славу Вельзевула приносятся в жертву младенцы, а кто-то так и остается в нерешительности топтаться между светом и тьмой, успокаивая себя тем, что «никого не убил», каждый день убивая себя потаканием собственным слабостям и страстям.

В основе любой культуры находится культ. Один из двух возможных. Отвержение одного из них неизбежно приводит к другому. Гуманисты, с наслаждением отказываясь от того, что было основой тысячелетней культуры, полагают, что обретают некую свободу от культа вообще. Ничуть не бывало — они просто переходят под другую юрисдикцию, желая того или нет. Каков культ — такова и культура.

В Европу манихейство проникло в начале XI века, впоследствии распавшись на множество сект: катары, альдонисты, сперонисты, ломбардские конкорренсы, багноленсы, альбигойцы, павликиане, патарены, богомилы, вальденсы, тартарены, бегарды, — что отнюдь не меняло их сути, скрывающейся под разными именами. Что характерно: все они отнюдь не ограничивались религиозной деятельностью, но представляли собой настоящие террористические группировки, одинаково яростно выступавшие как против существующей власти и законных порядков, так и против Церкви, всегда служившей этой власти духовным оплотом. Чего стоит только некий Танхелин, в 1112 году собравший под своим началом целую армию числом до трех тысяч человек и в итоге фактически захвативший город Антверпен, где правил, как самопровозглашенный король. Анархическая и антихристианская риторика соседствовали в его проповедях, и, кроме социального бунта, он призывал к полному отречению от церковных законов, что в итоге привело к дикому разгулу порока и бесчестия в подчиненных ему областях.

Власть, особенно та, которая опирается на традиционные духовные ценности, всегда вызывает ненависть у тех, кто проповедует хаос.

Наиболее сильной в политическом и организационном плане была манихейская секта катаров, обосновавшаяся в Лангедоке и на юго-западном побережье Франции, бывшем тогда под властью королевства Арагон. Они именовали себя альбигойцами, по названию городка Альби. Попытки папы Иннокентия III вразумить их средствами убеждения ни к чему не привели: с 1198 по 1208 годы продолжались бесконечные переговоры и дискуссии, пока осмелевшие альбигойцы, растлившие своим вероучением уже весь Лангедок и заручившиеся поддержкой местных дворян, не зарезали очередного папского посланника в его собственной постели. И тогда в 1209 году около десяти тысяч крестоносцев выступили из Лиона, начав растянувшуюся на много десятилетий войну, вошедшую в историю под названием Альбигойских крестовых походов.

Искоренение ереси стоило почти миллиона жизней. В 1233 году катары были разгромлены, но отдельные очаги сопротивления сохранялись до 1255 года, когда был взят замок Керибюс. Некоторые исследователи считают, что окончательно очистить многострадальный Лангедок от катаров удалось только в 1321 году, когда на костре был сожжен некий Гийом Белибаст. Я же уверен, что совершенной победы достичь вовсе не удалось: сменив маски, затихнув до поры и до времени, сатанинские секты благополучно продолжали существовать, ожидая часа своего торжества. И он настал немногим более, чем через сто лет, когда Ренессанс породил светский гуманизм с его готовностью принять и признать любые доктрины, лишь бы они шли в разрез с традиционными христианскими ценностями. Характерно даже название этой эпохи — «Возрождение». Есть такие слова, которые гипнотически действуют на современных людей, воспринимающих только кажущийся положительным смысл, совершенно не вдумываясь в контекст. «Свобода» — от чего? «Равенство» — кого с кем? «Возрождение» — чего именно? Так я скажу чего: прежде всего, античной, дохристианской, языческой культуры; возрождение римских оргий, афинских борделей и вакханалий.

Слова «манихей», «альбигоец», «катар» и «колдун» были практически синонимами, потому что именно колдовские практики предполагали взывание к силам, которым поклонялись члены еретических сект. Участниц шабашей, ведьмовских ковенов и есбатов казнили именно как еретиков, сатанистов и уголовных преступников. Ведьмы, преданные огню светскими властями, были не чудаковатыми милыми старушками, пострадавшими за траволечение и попытки заговорить бородавку у сына деревенского старосты; не роковыми рыжими красотками, которых сжигали за то, что они горделиво отказывались уступить похоти отвратительных пузатых монахов; не свободолюбивыми последовательницами воспевающих природу языческих обычаев — оставим эти образы в породившем их современном информационном поле, с завидным упорством приучающем современного человека к терпимости к колдунам. Преподобный Август Монтегю Саммерс называл ведьму «злобным созданием, социальной чумой и паразитом на теле общества, последователем отвратительных обрядов, отравительницей, шантажисткой и виновницей многих других преступлений, членом властной тайной организации, враждебной церкви и государству, богохульницей, властвующей над крестьянами с помощью террора и суеверий, шарлатаном в медицине, сводней и знахаркой, делающей аборты, теневым советником распутных придворных дам и кавалеров». Ведьм казнили как еретиков в худшем смысле этого слова, сатанистов, убийц и опасных преступников. Вопреки распространенному мнению, смертный приговор выносила не Инквизиция, а светские власти, ибо функцией инквизитора было собственно только установление самого факта ереси и попытка вернуть еретика в лоно Церкви. Последнее, впрочем, вряд ли было возможно для тех, кто сознательно выбрал служение врагу человеческого рода. Костры, в которых сжигали колдуний, были реакцией на Ренессанс, и их жар являлся подобием жара, который является симптомом тяжелого недомогания и лихорадки. Попытки прижечь распространяющийся яд ведьмовства оказались тщетными; а позже и дьявол, этот великий насмешник и юморист, наставник сегодняшних зубоскалов, превратил охоту на ведьм в массовую истерию, индуцированный психоз, в котором смешались суеверия, зависть, корыстолюбие, а больше всего — страх перед силами зла, усугубляющийся кризисом веры. Можно представить, как радовались ведьмы и бесы, когда обезумевшие от ужаса или одержимые ненавистью христиане сжигали друг друга сотнями, без разбирательства и суда, не жалея ни молодых, ни старых, и кстати, без всякого участия в этом деле Инквизиции. Дошло до того, что в Кельне в 1639 году — когда «мрачное средневековье» давно уже уступило место куртуазным возвышенным д’артаньянам — сожгли канцлера вместе с женой, нескольких монахов, каноников и викариев, без счета студентов, профессоров, простых граждан, часто целыми семьями вместе с детьми, а под конец и двух инквизиторов, посланных Папой Урбаном VIII, чтобы остановить творящееся безумие. Между тем я установил — и писал об этом в одной из своих статей, посвященных дальнейшей судьбе манихейства в Европе — что в то время в самом Кельне, а также в охваченных дымом костров Бамберге и Вюрцбюрге, существовали прекрасно организованные секты катаров, практикующих ведовство, которые благополучно пережили весь этот кошмар.

Но что из того? В современном сознании все преступления, совершенные обезумевшей суеверной толпой, повинующейся не Божьему гласу, а страху перед силами тьмы, все равно будут приписаны Церкви. Увы, такова сила того, что сейчас принято обозначать аббревиатурой PR и что всегда было орудием дьявола: лживая, гнилозубая, визгливая пропаганда. Голос Божий тих, спокоен, и тверд; но бесы вопят истерическим хором, заглушая ангельские глаголы. Это их голоса я слышал в кривляющихся, раздражающих пестротой образах на экране телевизора; их присутствие чувствовал в бесконечном пустословии Социальной сети; последствия их неустанных забот наблюдал, глядя на своих студентов, людей в метро и на улицах; это они вычеркнули меня из жизни, списав вместе с грудой никому не нужных книг в заплесневевшие запасники. И это они поработили вначале мой дух, пристрастив к непристойному видео, а потом и волю, действуя через вступившую с ними в сговор Лолиту — а в том, что она ведьма, я теперь не сомневался.

Странно, что, прекрасно владея материалом о сатанинских культах, ведьмовстве и их роли в истории, я не распознал в случившемся со мной самого настоящего колдовского наваждения. Впрочем, это вполне объяснимо: можно десятилетиями изучать, например, «Беовульфа» и совершенно не ожидать встречи с Гренделем перед дверью на лестничной клетке; можно быть автором десятков статей по русской народной сказке, но это никак не подготовит к тому, чтобы вдруг увидеть избушку на курьих ножках или низко летящую над болотом старуху в ступе во время похода в лес за грибами. Наверное, нечто подобное испытал Шлиман, когда его взгляду открылись руины древней Трои, только, в отличие от меня, ему не нужно было разрушать ее заново. Предстояло многое прояснить и решить, что делать дальше. К счастью, я знал, где искать источник ответов на свои вопросы.

Разумеется, «Молот Ведьм» был мне известен и раньше: интересная, но чрезвычайная унылая работа на богословские, метафизические и правовые темы, мнение о которой среди малоосведомленного большинства сформировано дурацкими списками типа «Десять самых страшных книг» и туманными намеками на содержащиеся описания тысячи и одного способа пыток. Многие мои студенты, вдохновленные такими представлениями о книге, с воодушевлением брались за чтение, а потом разочарованно откладывали ее в сторону, не обнаружив ничего, что могло бы соперничать по степени страшного или кровавого с ежедневной лентой новостей. Сам я читал «Молот Ведьм» достаточно давно, раз или два, исключительно в ознакомительных целях, и не нашел тогда для себя почти ничего интересного, кроме нескольких исторических и библиографических ссылок.

Но сейчас я взглянул на эту книгу совсем по-другому. Город за окном затихал, погружаясь в ночь, полную неспокойных снов; черные окна дома напротив, как пустые глазницы покойника, таращились в темноту, перечеркиваемую штрихами мокрого снега; я не замечал времени, и не читал — беседовал с преподобным Инститорисом и деканом Шпренгером, делая пометки и выписывая цитаты.

«Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством».

«Как из недостатка разума женщины скорее, чем мужчины, отступаются от веры, так и из своих необычайных аффектов и страстей они более рьяно ищут, выдумывают и выполняют свою месть с помощью чар или иными способами. Нет поэтому ничего удивительного в том, что среди женщин так много ведьм».

«Женщина или любит, или ненавидит. Третьей возможности у неё нет. Если женщина думает в одиночестве, то она думает о злом».

И вот, как раз к случаю:

«Ведьмы могут возбуждать любовь мужчин до такой степени, что их не отвратить от этой пагубной страсти ни ударами, ни словами, что они чувствуют даже ненависть к своим законным жёнам и что они тёмной ночью по пустынным дорогам бегут иногда к своим возлюбленным».

Собственно, с ответом на вопрос «кто виноват?» я и так уже определился; книга только подтвердила мою догадку, снабдив превосходным фактическим материалом и теоретическим обоснованием. Очевидно, что случившееся со мной было явлением куда как не новым, хорошо известным, хотя и чрезвычайно прискорбным.

Теперь предстояло разобраться с методикой оперативной защиты от колдовства. Про крестное знамение, святую воду и молитвы я был, конечно, в курсе. Кроме этого Шпренгер и Инститорис, основываясь, несомненно, на собственном опыте духовной брани и противостояния ведьмам, посоветовали следующее:

«Для предохранения себя во всяком случае надлежит носить у себя на шее соль, освящённую в вербное воскресенье, и освящённые же травы, а также воск».

Вам уже известно, эту рекомендацию я впоследствии применил на практике. Как и многие другие: проводить допросы ведьм в дни церковных праздников, когда сила споспешествующих им бесов ослабевает; раздевать догола и осматривать одежду на предмет скрытых в ней амулетов; сбривать им волосы в интимных местах; вводить в помещение спиной вперед. Впрочем, до всего этого тогда еще было далеко. Передо мной встал другой, вполне практический вопрос: где взять освещенную соль, травы и воск?

Я никогда не был особенно религиозен. Да и не особенно тоже — вообще не был. Мой отец работал в ветеринарной лаборатории, мама была учителем истории — что отчасти объясняет и мой интерес к этой области человеческих знаний и выбор жизненного пути — но, разумеется, никакого религиозного воспитания в нормальной советской семье не было и быть не могло. Согласно неподтвержденной семейной легенде, крещен я все же был: бабушка по материнской линии, тайком от родителей или с их молчаливого согласия, еще младенцем носила меня в православный храм где-то на окраине города. Собственно, этим и ограничилась короткая история моей практической церковной жизни.

Я, как никто другой, могу рассказать кому угодно — да и рассказываю на лекциях — об определяющей роли Церкви в становлении не только государственности, но всего человечества в том виде, в котором иногда предстает оно в лице лучших своих представителей. Собственно, ненависть к Средневековью, которая является основным занятием рожденного Ренессансом секулярного сознания, вызвана прежде всего патологической неприязнью к Церкви, определявшей ценностную парадигму того времени. Я убежден в этом не только как историк, но и как культуролог, даже, если угодно, как мистик, готовый отстаивать доктрину о том, что Дух Святой живет в Церкви с момента ее основания Сыном Божиим и не перестанет жить в ней вовек. Я знаю, что благодать апостольского рукоположения не иссякает, что любой священник, даже самых сомнительных моральных качеств и духовной силы, способен освятить воду и совершить Литургию, во время которой происходит непостижимое таинство Пресуществления Даров. Все так. Но, наблюдая за жизнью современной Церкви, за ее служителями и архипастырями, я давно пришел к неутешительному выводу: Христово Воинство лениво, разобщено и развращено до крайности, разбито без боя, обращено в пассивное бегство, взято в плен страстями и равнодушием. Нет праведного ни одного, нет ни единого, есть только соглашательство с духом века сего и полумеры; никто не горит ревностью, а лишь тлеет, никто ни холоден, ни горяч, а только теплохладен, став плоть от плоти не тела Христова, а от разлагающейся туши мира, лежащего во грехе.

Проповедовать истину не значит ее исповедовать.

Поэтому о том, чтобы просить совета у кого-то из проповедующих я и не помышлял. Но благодатная помощь истинного Пастыря была мне необходима. Соль, воск, травы — помните?..

Нужно было выбрать между православным и католическим храмом. Лично для меня разность во взглядах на «филиокве» не является основанием к предположению, что одна из Церквей менее или более благодатна, чем другая. Однако у католиков латинского обряда было явно больше опыта в борьбе с теми силами, которыми я едва не был окончательно погублен, и схватка с которыми мне еще предстояла. В России не было охоты на ведьм, как, по сути, и Инквизиции: учрежденные в петровские времена при Святейшем Синоде «протоинквизиторы» были по сути фискалами, долженствующими наблюдать за тем, насколько исправно духовенство несет свою службу; что же до ведьм или колдунов, то процессов как таковых над ними не велось, а если подобная зараза и появлялась изредка на местах, то от нее избавлялись быстро, без лишней волокиты и разбирательств. Так называемое Возрождение не коснулось России, потому тут не было и расплодившихся в его растлевающей атмосфере еретиков и ведьм — во всяком случае, в таком количестве, как в Европе, породившей монстра, которого она сама же не смогла потом остановить ни огнем, ни мечем.

Так что я остановил свой выбор на католичестве.

Был понедельник, второе февраля, праздник Сретения Господня.

Из маленькой кирхи на Ковенском переулке я вернулся с большой бутылью освященной воды и двумя десятками восковых свечей. Там же купил охранительный пояс с текстом девяностого псалма на латыни. Просить кого-то из священнослужителей освятить для меня соль и травы я счел неразумным: вряд ли кто-то сделал бы это без неуместных вопросов. Поэтому решил справиться сам. Разложил на большой простыне купленные в аптеке листья сушеной крапивы и крупную поваренную соль, обмакнул в чашу с освященной водой чистую малярную кисть и трижды, широко окропил сверху вниз и слева направо.

«In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen [21] ».

Потом сел, аккуратно зашил в кусочек плотной ткани немного соли, сушеной крапивы, скатанный в шарик обрезок свечи, пришил к получившемуся, довольно кривому, мешочку прочную тесьму и надел на шею.

Я почувствовал себя так, как, верно, чувствовали себя молодые рыцари, впервые надевшие доспехи и плащ крестоносца: защищенным, уверенным, полным сил, а еще — абсолютно свободным и готовым на все.

Прежде всего, к встрече с Лолитой.

Вы спросите, зачем мне это было нужно? Чары рассеяны, колдовской морок пал, я освободился от ее мрачной власти над моей волей, но… У меня было чувство какой-то незавершенности. Мне хотелось встретиться с ней с глазу на глаз, чтобы показать, что я более не ее раб. Сила, которая переполняла меня, требовала действий для собственного подтверждения.

Я встал и принялся ходить по комнате, размахивая руками, разговаривая сам с собой и представляя себе нашу встречу. Что я скажу ей? И что ответит она?

Тут я остановился. Кроме нетерпеливой жажды поставить эффектную точку в продолжавшемся два месяца кошмаре, было еще кое-что. Очевидно, что Лолита в одиночку не смогла бы сломать мою волю таким страшным и разрушительным образом. Ей кто-то помогал, и, судя по тому, что мне довелось испытать, кто-то очень и очень сильный. Знаний, которыми я отчасти располагал и раньше, а отчасти почерпнул в «Молоте Ведьм», хватало, чтобы понять: я столкнулся не с одним, и не с двумя противниками; скорее всего, источником зловещего могущества Лолиты был целый ковен ведьм, обучивших ее колдовским приемам и трюкам. От осознания этого по телу пробежала дрожь страха, смешанного с возбуждением. Мало было просто избавиться от дьявольского наваждения; я должен был узнать его природу, заставить Лолиту откровенно ответить на мои вопросы, признаться в том, что она совершила и кем были ее таинственные и мрачные союзники. Я не думал тогда о том, что буду делать с этим знанием; не предполагал, что очень скоро мне придется покупать с рук краденые мобильные телефоны, добывать шокер и браться за молоток, нет. Мне нужно были просто ответы.

Я взял трубку и набрал номер.

— Алё! — голос у нее был резкий и раздраженный; на заднем фоне был слышен шум улицы.

— Привет, — сказал я, внезапно растерявшись.

— Ну привет, чего звонишь?

Я молчал. Не так-то просто было снова говорить с ней, не выслушивая приказов и не ожидая, с ужасом и вожделением, что она призовет меня немедленно явиться к себе.

— Давно не виделись, — наконец выдавил я. — Может быть, встретимся как-нибудь?

Она зло рассмеялась.

— Соскучился, что ли?

— Да, — ответил я. — В смысле, нет. Нам нужно поговорить.

— Ну тебе нужно, а мне не нужно. Жди, когда позову.

Я почувствовал, как сердце будто окатило жаром, а в голове зашумело — но не от страха или унижения. Это было почти полностью забытое мною чувство: ярость, накатившая красной волной. Телефон заскрипел в сжатых пальцах.

«Она не догадывается, — думал я. — Она еще думает, что может мной командовать…»

— Нет, мы поговорим, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не был похож на рычание. — И чем скорее, тем лучше. Когда я смогу к тебе приехать?

Последовало удивленное молчание.

— Ну, вообще-то я не собиралась тебя приглашать…в ближайшее время.

— Может, тогда сама заедешь?