Молот ведьм Образцов Константин

— Нет, — ответила она уже тверже. — Я в четверг буду на факультете, мне надо по делам, вот там и увидимся. Вечером, часов в восемь. Смогу уделить тебе время, если уж так приспичило. Только немного.

— Много и не потребуется, — заверил я и повесил трубку.

Наверное, если бы Лолита была старше и опытнее, то сразу поняла бы, в чем тут дело, и постаралась бы вообще больше никогда не попадаться мне на глаза. Но она не была ни старой, ни опытной. Может быть, ей просто стало интересно разобраться, с чего это вдруг я проявил такое упрямство.

Весь день я провел за чтением: штудировал труды Монтегю Саммерса и «Муравейник» Нидера, а в семь часов оделся, взял портфель, засунул в него какие-то бумаги со стола, «Молот Ведьм», и отправился на встречу с Лолитой, впервые за долгое время решив проехаться за рулем своей «Волги», а не спускаться в метро. Почему? Я и сам не знал. И теперь не знаю. Наитие.

Старое здание филологического факультета располагалось у северо-восточной оконечности Васильевского острова: трехэтажный грязно-желтый фасад, посеревшие от грязи колонны, огромные стрельчатые окна и мертвые каменные музы на треугольном фронтоне, уставившие пустые глазницы в сторону холодной Невы. Соседние серые здания непочтительно стискивали факультет с двух сторон. Почти двести лет назад тут была Академия наук, и здешние стены помнили титанов мысли и духа прошлых столетий: Державина, Крылова, Карамзина. Да и само здание словно было построено для гигантов, которым не ровня современные люди: высокие потолки узких сумрачных коридоров, тяжелые деревянные двери в два человеческих роста, огромные, гулкие лестничные колодцы от чердака до подвала, вдоль стен которых вились широкие железные лестницы с коваными перилами. Сейчас, во время каникул, здесь было пустынно и тихо: я не увидел ни одного человека, пока поднимался на второй этаж, шел в полумраке мимо закрытых аудиторий, а потом, обойдя широкий лестничный пролет, оказался в полукруглом коридоре, куда выходили двери кафедр. Меня окружали лишь тени от тусклых ламп и сероватого света из окон, и звуки: далекие голоса, эхо чьих-то шагов, одинокий скрип мела, звук журчащей воды откуда-то снизу, шелест страниц и старческий кашель.

Обычно я располагался на кафедре зарубежной литературы. Сейчас здесь была только одна женщина, дама утонченной наружности, кандидат и доцент, специализирующаяся на античной литературе. Когда я вошел, она уже намотала вокруг тощей шеи розовый шарфик и застегивала голубое пальто, собираясь домой.

— Вам ключ оставить? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Вот, решил поработать немного, нужно кое с чем разобраться.

Я вытащил из портфеля бумаги, шлепнул их на свободный стол и уселся, делая вид, что готовлюсь приняться за дело.

— Ну, тогда желаю удачи!

Античная дама кисло улыбнулась, кивнула сиреневыми кудряшками и вышла за дверь. Я подождал, пока стихнет стук каблуков по каменным плитам, встал и осмотрелся.

Встречаться с Лолитой на кафедре мне не хотелось. Я все еще думал, что мы просто поговорим, но уже начинал сомневаться, что разговор не выйдет за рамки, которые не хотелось бы переходить в кабинете, набитом бумагами, чужими вещами, уставленном шкафами с застекленными дверцами, и — что самое главное — двери которого выходили в коридор, соединявший два крыла здания. Того и гляди, пройдет кто-то мимо. Нет, мне нужно было другое место, тихое и уединенное.

Помните, я говорил, что мне везет? Моя полоса удач началась с момента, когда я заметил на одном из столов забытый кем-то ключ. На деревянной бирке виднелся подписанный фломастером, поблекший от времени номер: 13.

Я оставил на кафедре портфель и верхнюю одежду, взял с собой найденный ключ, аккуратно запер дверь, дошел до одной из металлических лестниц и стал спускаться по ней вниз, на первый этаж.

Тринадцатая аудитория находилась в самом конце длинного темного коридора, как раз там, где он упирался в стену с замурованным окном — кирпичную кладку обрамляла ветхая деревянная рама. Тусклый свет редких ламп нервно мерцал, превращая кромешную тьму в призрачный полумрак. Было тихо, только из туалета доносилось звонкое и какое-то потустороннее журчание, словно пел погребальную песню один из подземных ручьев, питающих Стикс. Я быстро прошел мимо чернеющего могильной тьмой входа в сортир, откуда тянуло холодом и слышался шум воды, миновал еще пару закрытых кабинетов и вставил ключ в замочную скважину толстой деревянной двери.

Аудитория была похожа на камеру в крепостном каземате: небольшое помещение с низким сводчатым потолком и толстыми, крашеными в казенный зеленый цвет стенами, вмещавшее десяток учебных столов и притиснутую в угол старомодную, скрипучую кафедру из темного дерева. Два невысоких окна с толстыми решетками выходили во двор факультета и были расположены так низко, что, если бы случайный прохожий решился в них заглянуть, ему пришлось бы согнуться чуть ли не пополам, да еще и протиснуться в угол между стеной основного корпуса и полукруглой пристройкой. В одно из окон было видно только растрескавшееся и осевшее в землю подножие заплесневевшей стены, а в другое я различил сквозь туманную морось колеса моей машины, припаркованной во дворе рядом с большим мусорным контейнером, в который свешивался с третьего этажа, где шел ремонт, широкий рукав из тусклого пластика, похожий на гигантский использованный презерватив.

Я прошелся по деревянному полу из истоптанных широких досок, провел пальцем по древней кафедре, сел, достал телефон и написал короткое сообщение, всего из трех символов.

«№ 13».

Стрелки часов показывали половину восьмого.

Ровно в восемь в коридоре зазвучали шаги: демонстративно громкий, напористый стук каблуков, как будто идущий всеми силами старался убедить себя в том, что является хозяином положения и ничего не боится. Как истерический смех, маскирующий ужас.

Дверь распахнулась, и она вошла, одетая так, как обычно одеваются двадцатилетние азиатские девушки, желающие выглядеть «шикарно»: короткая пушистая куртка из светлого меха с рукавами чуть ниже локтя, длинные черные перчатки, обтягивающие лосины из блестящей искусственной кожи, и сапоги на высоких каблуках — «шпильках», обвитых золотистыми цепочками. В руке она держала сумочку, которая так громко заявляла о своем «фирменном» происхождении, что рассеивала последние сомнения в том, что является подделкой, причем из дешевых. Я сидел на стуле возле кафедры, смотрел на Лолиту снизу вверх и чувствовал, как внутри меня разливается томный, обжигающий жар. Я сжал зубы, сунул руку под рубашку и стиснул висящий на шее тряпичный мешочек со святынями.

Это помогло. Во всяком случае, я остался сидеть на месте и смог поздороваться:

— Привет.

Лолита смерила меня нарочито равнодушным, но при этом явно оценивающим взглядом, молча прошла к столу в первом ряду, небрежным жестом стянула перчатки и села напротив меня, скрестив недостающие до пола ноги. Лосины до блеска натянулись на круглых коленках.

— Ну, — сказала она.

Я встал, подошел к двери, закрыл ее поплотнее и повернул ключ в замке. Потом вернулся на свое место и сел, с удовольствием заметив, что Лолита напряглась, а в ее темных глазах метнулось беспокойство.

— Ты о чем-то поговорить хотел? — не выдержала она. Голос был тонким и звонким.

— Да. Точнее, не поговорить, а спросить. Что ты со мной сделала?

Ее взгляд метнулся в сторону двери.

— В смысле? — спросила она.

— В прямом, — я откинулся на скрипнувшем стуле и скрестил руки на груди, не отрывая взгляда от Лолиты. — Ты знаешь, о чем я.

Она заерзала. Пальцы с ярко-красным лаком на ногтях вцепились в край стола. Лицо свело кривой нервной усмешкой. Красивым оно сейчас не казалось.

— Ну, если ты про это… Так сразу и не вспомнить, чего мы только не делали. Тебе перечислить, что ли?..

— Не надо ёрничать, — спокойно ответил я. — Мне все известно.

— Что именно?

Она округлила глаза. Удивление было разыграно мастерски. Если бы я не знал правду, то мог бы поверить.

Но я знал. И сказал ей.

Все время, пока я рассказывал Лолите о ворожбе, о темном заговоре и привороте, о ведьмах, с которыми она, несомненно вступила в сговор, я внимательно наблюдал за ней. Через минуту она уже перестала меня слушать; уставилась остановившимся взглядом куда-то поверх моего плеча, по-прежнему изображая недоумение, и напряженно о чем-то думала.

— Ты закончил?

Ей удалось взять себя в руки и голос почти не дрожал. Взгляд снова был тверд и надменен. Точнее, ей бы хотелось, чтобы так было.

— Да. Теперь твоя очередь рассказывать, — ответил я.

Лолита резко соскочила со стола и выпрямилась, вскинув голову. Я тоже поднялся со стула и встал почти вплотную перед ней. Даже на каблуках Лолита едва доставала макушкой до кончика моего носа, и чтобы посмотреть мне в глаза, ей пришлось запрокинуть голову. Я почувствовал тепло ее дыхания и такой знакомый, пугающий, страстный и темный аромат духов и горячего тела. На нежной шее под кожей лихорадочно пульсировала артерия.

— Хватит дурить, — зло прошипела она. — Совсем спятил уже. Пусти меня, я пойду.

Лолита подалась вперед и уткнулась носом мне в шею. Я не шелохнулся. Тогда она сморщилась, с силой толкнула меня ладошками в грудь, протиснулась мимо и, отчаянно виляя бедрами, торопливо направилась к двери, в замке которой по-прежнему был вставлен ключ.

Ей нужно было остаться и попробовать поговорить. Это могло бы сработать: чары рассеялись, но во мне еще оставалось какое-то чувство, смесь нежности с отвращением, странная болезненная привязанность, похожая на заржавленный рыболовный крючок, засевший глубоко в сердце. Да, если бы она заговорила, это могло бы сработать. Но она повернулась спиной и попыталась сбежать.

Большая ошибка.

Я сделал шаг вперед, схватил Лолиту за воротник меховой куртки и резко рванул. Она охнула и полетела спиной вперед, теряя равновесие и цепляясь каблуками за дощатый пол. От падения ее удержало лишь то, что она с грохотом врезалась поясницей в один из столов, сдвинув с места его и стоящие рядом с ним стулья. Я развернулся и увидел у нее на лице изумление и настоящий, панический ужас. Не сводя с меня широко распахнутых глаз, она замахала руками, заскребла по полу «шпильками» модных сапог, встала, и в этот момент я со всей силы ударил ее прямо в лицо.

Наслаждение, которое я испытал при этом, было чистым и ослепительно ярким.

От удара Лолита отлетела на несколько метров, ударилась головой о стену так, что клацнули челюсти, и осела между столов ворохом меха и тряпок.

Я выдохнул. Потом быстро подошел к двери, проверил замок, и повернул выключатель: если погасить свет, то даже самый настойчивый в своем любопытстве прохожий не сможет увидеть, что здесь происходит.

Все вокруг погрузилось во тьму, как в бредовое сновидение. Два окна тускло светились призрачно-серым. Вокруг было тихо, даже журчанье воды из черного мрака сортира не было слышно.

Стараясь не натыкаться в темноте на столы, я подошел к лежащей Лолите, присел на корточки рядом и перевернул ее на спину. Под густым мехом куртки ее тело было совсем хрупким и по-девичьи тонким. Глаза оставались закрыты, на бледной скуле расплывался чернильным пятном огромный кровоподтек. Я опустился на колени и сел на нее сверху, на бедра — не на грудь, не на живот, именно на бедра, чтоб ненароком не вызвать удушья. Я еще думал, что все обойдется. Она застонала. Я легонько хлопнул ее по щеке. Глаза все еще были закрыты. Я хлопнул ее по щеке еще раз, а потом уже врезал по-настоящему, звонко и сильно, так, что голова резко мотнулась налево. Мне страшно хотелось ударить снова, но я знал, что если начну, то уже не смогу остановиться.

А у меня еще были вопросы.

— Очнись, — прошептал я. — Давай, я знаю, что ты меня слышишь.

Лолита открыла глаза. Слезы заблестели во тьме. Она всхлипнула и поднесла одну руку к лицу.

— Больно… — прошептала Лолита.

Я сел поудобнее, чувствуя, как прижимаются яйца к твердой кости ее лобка, нагнулся и зашептал:

— Прости, я не хотел тебя бить. Ты сама меня вынудила. Теперь мы можем поговорить?

Она снова всхлипнула и кивнула.

— Расскажи мне, кто научил тебя привороту?

Молчание. Только дыханье во тьме, мое — хриплое и тяжелое, и ее, тихое и прерывистое. Это был, наверное, самый интимный момент за все время нашего с ней знакомства. Я взял ее руки в свою, сжал тонкие запястья, заведя их ей за голову, и снова спросил:

— Ты скажешь, кто тебе помогал?..

Опять тишина. Я замахнулся и с силой опустил кулак на пол рядом с ее головой. Ахнули доски. Лолита заплакала.

— Я не хочу тебя бить, — повторил я. — Пожалуйста, не заставляй меня это делать.

И она заговорила.

Не помню, сколько времени длился тот разговор. Все было как будто во сне, где нет понятия времени, а персонажи сменяют друг друга, оставаясь по сути одними и теми же. Но точно знаю, что я говорил как будто с двумя разными девушками. Одна из них тихо плакала, повторяя:

— Я просто хотела, чтобы ты меня полюбил…Я не знала, что все так получится…Меня одна женщина научила, Стефания, она сказала, что это не страшно и не будет никакого вреда…

Потом я словно засыпал еще глубже, темнота становилась непроницаемо черной, и другая шипела, плюясь мне в лицо, скалила зубы и хрипло сипела:

— Ты еще пожалеешь об этом, придурок… Нас одиннадцать в ковене, понял? Сестры о тебе позаботятся, будь уверен… Береги свою задницу, Прима до нее доберется!

Я снова бил: иногда по щекам, иногда просто в пол кулаком, и тогда возвращалась Лолита, какой я знал ее раньше, она плакала и жаловалась:

— Я не хотела, чтобы они убивали ребенка… Но они сказали, что так надо…Я испугалась, а потом мне понравилось, что ты со мной, что я все могу делать, что захочу…Они дали мне рыбий пузырь, сказали, что это как талисман, вот он, вот…

На мою ладонь лег маленький твердый предмет, овальный, гладкий и серый, как отполированный волнами камень. Я спрятал его во внутренний карман пиджака. Та, другая, засмеялась низким, сдавленным смехом.

— Ничтожество, онанист, неудачник, я же все про тебя знаю…и не говори, что тебе не нравилось, как я тебя трахала, я знаю, что нравилось…

И через минуту опять, плаксивым шепотом:

— Они хорошие…правда…одна девочка, она портниха, ее тоже Стефания привела, в один день со мной…у нее дочка маленькая…и другая, красивая, с черными волосами…и Альтера, такая добрая…и остальные…правда, хорошие…

Это был какой-то ночной кошмар без конца; но картина, которая постепенно вырисовывалась перед моим мысленным взором, была кошмарней стократ.

Хватит, решил я. Пора заканчивать.

— Как мне найти остальных?

— Я не знаю, — прошептала Лолита. — Меня туда Стефания возила, с завязанными глазами, у них даже имен нет, только прозвища, и я не с кем не общалась потом… Только со Стефанией, мне сказали, что она моя патронесса…

— Хорошо. Тогда ты можешь отвести меня к этой Стефании, верно?

Она шмыгнула носом и торопливо закивала. Я отпустил ее руки и приподнялся с колен, чтобы встать. И в следующий миг получил внезапный и мощный удар коленом в пах.

Боль взорвалась в теле белой вспышкой сверхновой. Я будто ослеп на мгновенье, а потом и оглох, потому что Лолита завизжала так, что ей в унисон пискнули стекла в двух окнах. С неожиданной силой она оттолкнула меня, опрокинув на бок, вывернулась, подскочила и стремительно метнулась к двери. Я, задыхаясь от страшной режущей боли, хватался за стулья и край стола, пытаясь встать. Лолита добежала до двери, заорала, что было сил, и забарабанила так, что задрожали даже толстые стены. Мне удалось встать, и я увидел, как она шарит руками, пытаясь нащупать в темноте ключ, торчащий в замке. Превозмогая боль между ног, раскорячившись, будто старый уродливый краб, я подбежал к ней и схватил. Лолита принялась вырываться и заорала еще громче. Мы рухнули на пол. Я стискивал ее руками, стараясь удержать бешено рвущееся из моих объятий гибкое, сильное тело, а она кричала, визжала, извивалась и тянулась ногтями к моим глазам. В какой-то момент мне удалось подмять ее под себя, прижать к полу и закрыть рот ладонью, чтобы заглушить дикие вопли, но она вцепилась зубами мне в руку. Я вскрикнул, отдернул ладонь и стиснул обеими руками ей горло, только для того, чтобы она перестала кричать.

Лолита яростно забилась и захрипела. Я навалился сверху всем весом и изо всех сил стиснул пальцы, сдавив ее шею так, что она почти исчезла между ладонями. Хрипы стали тише, лицо надулось и потемнело, глаза закатились, но колени колотили мне по спине, а руки вцеплялись в запястья, пытаясь разжать смертельную хватку; я продолжал сжимать горло Лолиты, пока она не перестала хрипеть и сопротивляться. В какой-то миг я хотел убрать руки, но почувствовал, как под пальцами треснула подъязычная кость, и я понял, что уже поздно.

Это только в кино человека душат руками быстро и просто. На деле это долго и неприятно. Кисти сводило от напряжения, а когда я все же решился их осторожно разжать, тело Лолиты вдруг снова начало колотиться в конвульсиях, а руки и ноги принялись выбивать частую дробь по дощатому полу. В конце концов я нажал ей предплечьем на горло и давил со всей силы, пока не услышал хруст сминаемых хрящей гортани. Хотя скорее всего, к этому моменту она была уже мертва.

Я долго лежал рядом с телом, вытянувшись, как и она, на спине, без мыслей, без чувств, уставясь в невидимый потолок, пока — вы не поверите! — не почувствовал, что засыпаю. Я вскочил, протирая глаза: мне показалось, а может быть, просто привиделось в кратком, мгновенном сне, что Лолита приподнялась на локте и смотрит на меня с насмешливой улыбкой.

Нужно было уходить. Поправить сдвинутые столы и стулья, закрыть аудиторию, забрать вещи на кафедре и ехать домой. Если сделать вид, что ничего не случилось, то все будет, как прежде. Приеду домой, поставлю чай, включу телевизор, проверю почту, и лягу спать; сейчас каникулы, и к началу семестра все образуется — снова лекции, семинары, взгляды на сидящую справа, на втором ряду у окна, Лолиту, которая тоже, как ни в чем ни бывало, придет на занятия…

Я помотал головой и посмотрел себе под ноги. На потемневшем, распухшем лице выделялся провал приоткрытого рта. Руки и ноги вытянуты вдоль туловища. Нелепый мех распахнутой куртки похож на перья мертвой птицы. Нет, так дело не пойдет, подумал я. Нужно собраться. Сойти с ума я еще успею, а сейчас предстояли дела поважнее.

За окнами было тихо и пусто. Одинокий рыжий фонарь горел на углу, его свет ярким золотом отражался в темной поверхности луж, чуть дрожащих от мокрого снега и холодных капель дождя. Стены с черными блестящими стеклами окон, моя серая «Волга», огромный мусорный бак с пятнами ржавчины под облупившейся синей краской. Никого. Можно рискнуть. Я включил свет и быстро осмотрел аудиторию: пара столов сдвинута, один стул лежит на боку, но больше ничего, что бы бросалось в глаза. Мне опять повезло, что Лолита не расшибла себе голову, когда врезалась в стену после удара в лицо, и что сам удар пришелся в скулу, а не в нос или губы — иначе повсюду была бы кровь. Я быстро поправил столы, поставил на место стул, и снова выключил свет. Одной проблемой меньше, но главный вопрос оставался открытым: как быть с телом?

Ясно, что труп нужно вынести из здания. Но каким образом? Никаких камер видеонаблюдения на факультете, конечно же не было — ни в коридорах, ни даже при входе. Но в будке на проходной сидел пожилой охранник Сан Саныч, успешно эти камеры заменявший, пусть даже толстые линзы очков в старомодной оправе не всегда помогали старым глазам видеть, что происходит вокруг, карта памяти в голове, изношенная за семьдесят лет, давала частые сбои, а смотрел он в основном не на входящих и выходящих, а в сборник кроссвордов или в маленький телевизор, отрываясь лишь только, когда кто-то сдавал или брал ключи. Как бы то ни было, но вынести мертвое тело мимо Сан Саныча вряд ли удастся. Все двери запасных и пожарных выходов были заперты на замки. Оставалось окно: можно выбросить тело Лолиты через окно, а потом загрузить в багажник машины. Но что, если, паче всякого ожидания, кто-то пройдет мимо и найдет труп, пока я буду выходить через проходную, идти по улице вдоль здания, а потом через арку пробираться во двор? Может, и в самом деле, спрятать ее где-нибудь в здании? Где? В темном туалете, в надежде, что труп унесут в подземные недра журчащие в сливных бачках воды? В одном из шкафов на кафедре зарубежной литературы? Там и без того полно всяких скелетов. Возможно, подошли бы подвал или чердак, но, опять же, где взять ключи…

И тут меня осенило. Третий этаж, где шел ремонт. Рукав из белесого пластика, спускающийся в мусорный бак.

Я опустился на колени рядом с Лолитой. Распухшее лицо с надутыми, чуть приоткрытыми губами было повернуто в сторону, будто она обиделась. Так оно и есть, подумал я. Обиделась, и теперь притворяется. Хочет меня напугать. Мне показалось, что я вижу, как слегка дрожат прикрытые веки и едва заметно колышется грудь. Я прикоснулся к руке. Она была еще теплой. Светящиеся стрелки на циферблате часов показывали без четверти девять. Еще меньше часа назад Лолита была жива; а теперь она труп, и в это невозможно поверить.

Она шевельнулась, чуть повернув в мою сторону голову.

Я отпрянул, едва снова не свалив стол позади. Сердце зашлось таким бешеным стуком, что чуть не сбилось с ритма и не остановилось.

Хватит, сказал я себе. Ты ее задушил, она мертва, и теперь соберись, и сделай, что нужно.

После смерти тело совершенно расслаблено, и мне пришлось соскребать его с пола, путаясь в мехе распахнутой куртки. Кое-как я поднял Лолиту на руки и перехватил поудобнее. Даже после смерти она была не слишком тяжелой. Я подошел к двери и вспомнил, что она заперта, ключ торчит в скважине, а руки у меня заняты. Пришлось осторожно уложить тело на стол и отпереть замок. Я приоткрыл дверь и осторожно выглянул наружу. В коридоре по-прежнему было пусто и тихо, только шумела на разные голоса вода в туалете, и лампы мигали неровными синеватыми вспышками, как инфернальные стробоскопы на дискотеке живых мертвецов. Свет одной такой вспышки упал сквозь приоткрытую дверь, и я увидел под одним из столов какой-то темный предмет. Та самая поддельная сумочка предательски притаилась во тьме, чтобы утром выдать меня с головой. Я поднял ее, проверил, не раскатилась ли из нее какая-нибудь женская мелочь, и положил Лолите на грудь. Сверху запахнул поплотнее куртку и как мог, застегнул. Снова поднял тело на руки, вышел, и резко остановился, задохнувшись от страха. В дальнем конце коридора, в самой темной его части, черным сгустком абсолютной, непроницаемой черноты виднелся силуэт человека.

Если крики Лолиты и доносились из аудитории № 13, то вряд ли дальше, чем до выхода к лестнице, а значит, их некому было услышать. Во время каникул так поздно на факультете безлюдно, а охранник совершает обход в первый раз только перед тем, как закрыть на ночь двери, за час до полуночи. Но даже если бы сейчас было не девять, а одиннадцать вечера, не думаю, что Сан Саныч — или кто угодно другой на его месте — стал бы спускаться сюда, в молчаливую жутковатую темноту нижнего коридора. Я стоял неподвижно. Черный силуэт, чем бы он ни был, тоже не двигался с места. Я сделал шаг, другой. Ничего. Наверное, показалось. Нервы.

Я вышел к лестнице и зашагал по гулким, железным ступеням, медленно поднимаясь все выше, мимо коридоров со сводчатыми потолками и больших стрельчатых окон, сквозь которые лился широким потоком мутноватый, загадочный полусвет. Моя ноша покачивалась у меня на руках; голова запрокинулась, веки чуть приоткрылись и в неверном свечении окон тускло блестели белки закатившихся глаз.

Подсматривает, думал я. Выжидает.

Ремонт на верхнем этаже, судя по всему, вступил в свою последнюю стадию. Все стены были снесены, старые двери, помнившие прикосновение множества человеческих рук, и деревянные оконные рамы были свалены в угол, ожидая отправки на свалку, чтобы уступить место холодному белому пластику и металлу. В углах погребальными холмиками возвышались кучи еще не выброшенного строительного мусора. Было холодно; ночной воздух проникал сквозь пленку, которой затянули оконные проемы, все, кроме одного — из него торчал большой круглый раструб, будто анус огромной змеи. Его ширины оказалось достаточно, чтобы туда могла поместиться миниатюрная мертвая девушка.

Я затолкал Лолиту головой вперед в темное отверстие пластикового мусоропровода, просунул чуть дальше, чтобы тело перевалилось через край подоконника, и отпустил. Раздался протяжный, громкий шорох, эхом отозвавшийся среди голых каменных стен, потом глухой мягкий удар, когда тело достигло контейнера со строительным мусором, и снова все стихло.

Теперь нужно было уйти самому. Я постарался сосредоточиться и ничего не упустить. Спуститься вниз, как бы ни было страшно, и закрыть аудиторию № 13; подняться на кафедру; почистить от пыли брюки; положить ключ на тот стол, откуда я его взял — если в тринадцатом кабинете все же остались какие-то улики, то ко мне они не будут иметь отношения, пусть оправдывается тот, кто забыл сдать на вахту ключи; одеться, убрать бумаги в портфель, запереть двери и выйти. На вахте охранник Сан Саныч, подслеповато щурясь через очки, взял у меня ключи от кафедры зарубежной литературы, и я расписался в журнале. Руки у меня не дрожали. Выйти на улицу; придержать шляпу, которую чуть не сорвал промозглый, яростный ветер. Войти во двор. Забраться в контейнер для мусора.

Железный край больно впился в пальцы, когда я ухватился за него и подтянулся, помогая себе ногами, скользившими по гладкой металлической поверхности. После нескольких неудачных попыток, когда я уже начал чувствовать приближение паники, мне все-таки удалось путем отчаянных усилий перевалиться через стальной борт, и я рухнул на битый кирпич, куски штукатурки и доски. Голова Лолиты торчала из пластикового рукава; черные волосы побелели от пыли, как будто бы поседели. Я ухватил ее за воротник и не без усилий вытянул наружу. На виске зияла неровная рана, из которой текла струйка крови.

Разве у покойников идет кровь?

Я посмотрел ей в лицо. Оно как будто еще сильнее распухло, багровая синева от удушья сливалась с темным кровоподтеком на левой скуле. Между приоткрытыми веками набилась мелкая грязь и серая цементная крошка. Мертвее некуда.

Пока я возился в контейнере, то думал, что, появись здесь все тот же гипотетический прохожий, можно будет сказаться бродягой, забравшимся в мусорный бак в поисках, чем поживиться. Но теперь предстояло сделать то, что объяснить будет куда как труднее. Я подтащил тело Лолиты к краю контейнера, перевалил через него и скинул вниз, как раз между металлической стенкой и багажником моей «Волги». Она упала мягко, как мешок со старым тряпьем. Я огляделся. Окна факультета, окружавшие двор как бесчисленные черные очи, были темными. Во дворе никаких любопытных прохожих: непогода, холодный ветер и снег пополам с дождем загнали всех в теплые квартиры, подальше от душераздирающих сцен.

Я кое-как слез, открыл багажник машины и погрузил туда труп. Гнусная сумочка снова выпала из-под застегнутой куртки, шлепнувшись в лужу между колесами, но я вовремя это заметил: поднял, открыл, достал оттуда мобильный, убрал его себе в карман, а сумочку сунул Лолите под бок. Захлопнул багажник. Все, можно ехать.

Я вырулил из двора, еще не вполне представляя себе, куда отвезу тело. Очевидно, мне нужен был лес; я свернул к мосту, ведущему на Петроградскую сторону, и взял направление на север. Когда еще был жив отец моей, теперь уже практически бывшей, жены, мы каждый год по нескольку раз ездили за грибами по трассе в сторону Приозерска. Этот маршрут был мне известен, а для поиска других вариантов сейчас было не лучшее время.

По дороге я вытащил из кармана телефон Лолиты. Отметил попутно, что он новый и дорогой. Я открыл список последних звонков и набрал номер: «Александр Ресторан». В трубке раздались гудки. Я ехал и думал, не этот ли Ресторан Александр подарил ей ту трубку, с которой сейчас я звонил.

— Алё! — раздался хриплый мужской голос. Тон был не очень приветливым.

Я молчал. Мимо проносились машины, дома, огни какого-то клуба.

— Алё! — повторил мужчина в трубке. — Я не слышу тебя, алё! Ты меня слышишь?

Пусть еще попытается. Я знал, что полиция обязательно проверит последние звонки с телефона Лолиты, и чем дольше неизвестный мужчина будет пытаться докричаться до девушки, труп которой, свернувшись в калачик, лежал у меня в багажнике, тем больше это будет похоже на разговор. «Ресторан Александр» помогал создать мое алиби.

— Алё! Ты меня слышишь? Черт!

Отбой. Я выключил телефон и убрал обратно в карман.

Когда я свернул с шоссе на боковой, едва заметный проселок, время подходило к полуночи. В лесу лежал снег; все вокруг было черным и белым, никаких оттенков и полутонов: черное небо, деревья, непроницаемый мрак между ними, и белый чистый покров. Я кружил по проселкам и тропам, пока наконец не решил, что пора остановиться. Насколько я мог судить, на несколько километров вокруг не было ни единого дома; а если и был, то вряд ли его обитатели решат совершить моцион в ненастную полночь.

Я остановил машину и вышел. Фары неестественно ярко освещали деревья, уходящие в невидимое темное небо. Лолита лежала в багажнике, похожая на мертвого зверька: мохнатая куртка, пыльные волосы, безжизненно согнутые конечности. Я вытащил ее из машины, взял на руки и понес; морозная корка хрустела под ногами, проваливавшимися в рыхлый снег почти по колено. Я отнес тело метров на пятьдесят в глубь леса, бросил и вернулся обратно за лопатой. Подумал, и прихватил канистру с бензином; поболтал ее в руке, взвесил — чуть меньше трети. Подумал еще и снова полез в сумочку Лолиты: я не курил, а она время от времени покуривала, и рядом с плоской пачкой тонких сигарет я нашел зажигалку.

Лопата в моей машине предназначалась для расчистки мест на парковке. Она справилась с верхним слоем рыхлого снега, веток, мелкого сора и прошлогодней листвы, но выкопать ею яму в промерзшем насквозь грунте было почти невозможно. Рубашка, пиджак, и кажется, даже пальто пропитались горячим потом, пока я выцарапывал в холодной, твердой земле какое-то подобие неглубокой могилы, пока жесткий пластик лопаты не треснул, а черенок не погнулся. Я отшвырнул ее в сторону и повернулся к Лолите.

Она лежала шагах в трех от меня и терпеливо ждала. Я подтащил ее ближе и засунул в разрытую землю. Тело скрылось в яме едва ли до половины. Потом снял с шеи мешочек с солью, воском и травами, просунул ее голову через тесемку и засунул ей под одежду. Моя рука последний раз коснулась кожи на обнаженной груди; она была нежной, как снег, а сама грудь — холодной и твердой, как та земля, в которую я положил Лолиту. Последний раз включил ее телефон, нашел в записной книжке имя «Стефания Куратор» и записал номер. Телефон выключил и засунул обратно в сумочку. Потом достал из кармана осклизлый рыбий пузырь, швырнул его на тело, вылил сверху бензин из канистры, и чиркнул зажигалкой. Огонь вспыхнул так резко и сильно, что едва не опалил мне брови. Я отпрянул и отвернулся. В холодном воздухе леса запахло бензиновой вонью, паленой шерстью и сгорающей кожей. Пламя горело недолго. Когда оно стихло я посмотрел на то, что лежало в земле, и чуть не вскрикнул от страха.

Одежда сгорела поверху, обнажив почерневшую кожу в багровых и желтых ожогах. Лицо обгорело с одной стороны, левый глаз вытек, но правый открылся и смотрел на меня. Я не знаю, можно ли это объяснить с медицинской точки зрения, но так и было: яростно карий, раскосый глаз был открыт, и я уверен, что она меня видела, потому что опаленные губы ее растянулись в жуткой, жесткой ухмылке. Я принялся закидывать тело ветками, листьями, сором, потом подхватил сломанную лопату и накидал сверху снега, чтобы скорее закрыть обгорелое лицо и открытый, насмешливый глаз.

До машины я почти бежал, стараясь не оглядываться на пятно почерневшего снега, но уже когда садился за руль, все-таки обернулся, и увидел, что невысокий темный холмик из веток и снега чуть шевельнулся. Я рванул с места так, что только чудом не слетел с заснеженного проселка.

Я выбрался на шоссе. Долго петлял по лесу в поисках обратного пути и в какой-то момент даже подумал, что заблудился: усилившийся снег заметал следы, и, куда бы я не поворачивал, фары упирались во тьму и колонны деревьев. Когда наконец я добрался до трассы, то притормозил и некоторое время стоял, понимая, что сейчас мне нужно решить, что делать дальше. Все, что было до этого момента: вынос тела из здания факультета, звонок с телефона Лолиты, поездка в лес, рытье могилы — являлось спонтанным проявлением рефлекса выживания, ответом на обстоятельства. Но теперь меня, что называется, отпустило. Все было кончено, Лолита мертва, а я стал убийцей. Почему-то я не сомневался, что меня найдут. Конечно, я знал, как много убийств остаются нераскрытыми, и что очень часто преступникам удается уйти от правосудия. Но это все касалось каких-то других людей; попробуйте сделать что-то подобное сами и непременно покажется, что уж вас-то точно найдут. Но, кроме перспективы быть пойманным, меня волновало другое: как быть с тем, что теперь я знал, совершенно точно знал, что где-то в городе совершают свои мрачные, кровавые обряды одиннадцать ведьм, в реальности и могуществе колдовства которых я имел случай убедиться. Благодаря «Молоту ведьм» я слишком хорошо понимал, какую опасность они представляют и что творится на их зловещих шабашах. Реджинальд Скотт писал еще в 1584 году: «Можно считать твердо установленным, что каждые две недели или хотя бы каждый месяц любая ведьма должна убить ребенка». Пусть исповедание самых гнусных форм сатанизма в наше время не является зазорным, а многими и приветствуется как признак широты взглядов и оригинальности суждений, но убийство, тем более, убийство детей, все еще остается предметом преследования со стороны властей. Тех самых властей, которые ставили финальную точку во всех процессах над ведьмами, проводившимися по инициативе Святой Инквизиции.

Я решил попытаться. Глупо, конечно, но это нужно было сделать.

Поэтому, выехав на шоссе, я поехал не в город, а в сторону ближайшего поселка с административным центром, железнодорожной станцией, почтой, строительным гипермаркетом и отделением полиции.

Дорога была пустой и до места я доехал за полчаса. Полицейский участок располагался в унылом, как протокол, двухэтажном кирпичном здании, с решетками на окнах, патрульным автомобилем на парковке и государственным флагом над входом. Можно было бы сказать, что трехцветное полотнище видало и лучшие времена, но это было не так: лучших времен флаг не видал, был мокрым, грязным и печально вздрагивал под ударами ветра.

Я остановился напротив небольшого крыльца, ведущего к входным дверям. Некоторое время сидел, собираясь с мыслями и духом, потом включил тусклую лампочку в салоне, открыл портфель и достал два листа бумаги и ручку. Чистых листов у меня не оказалось, так что писать пришлось на обратной стороне распечатки лекции по истории Кипрского королевства крестоносцев. Через четверть часа два заявления были готовы. Одним из них была подробно написанная явка с повинной, и видит Бог, я намеревался признаться в том, что совершил, если у меня примут другое заявление. В нем сообщал о ковене из одиннадцати ведьм, ведущем деятельность на территории города и области, в ходе которой наносится вред здоровью и жизни граждан, а также совершаются ритуальные убийства детей, предположительно младенческого возраста. Я перечитал оба документа, сложил их пополам, сунул под пальто и вышел из машины, придерживая шляпу и прикрываясь от ветра и снега с дождем.

За металлическими двойными дверями оказался квадратный, серый холл с низким потолком, тусклым светом и столом с двумя стульями. Слева и справа были закрытые двери, а прямо напротив — похожий на аквариум пост дежурного, закрытый толстым стеклом в половину стены, испачканным полустертыми трафаретными надписями. Пахло казенным учреждением, в котором не рады гостям. Я подошел к окошку в стеклянной стене. Сидящий за низкой стойкой полицейский молча посмотрел на меня. Он был молод, но глаза смотрели с усталым цинизмом пожившего человека.

— Здравствуйте, — сказал я.

Дежурный молча смотрел.

— Я хотел бы подать заявление, — я полез под пальто, вытащил лист бумаги и просунул в окошко.

Полицейский бегло пробежал взглядом первые строчки, еще раз пристально посмотрел на меня, и стал читать дальше, как мне показалось, уже гораздо внимательнее. Я ждал. Он дочитал, аккуратно сложил лист пополам и потянулся вправо к кнопке селектора.

— Мужчина, алкогольные напитки употребляли сегодня? — резко просипело из динамика у меня над ухом.

— Нет, — ответил я, не зная, куда говорить, и на всякий случай повторил в динамик. — Нет, не употреблял.

Взгляд полицейского оценивающе коснулся моей шляпы, остановился на лице, прошелся по одежде. Я занервничал и поправил воротник белой рубашки. Дежурный покачал головой, просунул обратно листок с заявлением и из динамиков снова заскрипело:

— Идите домой, не мешайте работать.

В какой-то момент я подумал, что все-таки нужно отдать ему явку с повинной. Тогда бы я точно привлек его внимание. Тогда бы меня стали слушать. Впрочем, я уже понял, что заставлять себя слушать и слышать мне придется другими методами.

Я молча взял свое заявление, повернулся и вышел. Стоя на крыльце, порвал оба документа и выбросил их тут же, в урну у самой двери.

Мне стало легче от того, что я не переложил ни на кого другого ту миссию, которую предстояло исполнить мне и только мне. Как будто поставил последнюю точку, выполнил необходимую формальность, после которой уже мог начать действовать.

Что делать, если видишь Зло, которое никто не замечает и не хочет замечать, ибо Зло стало нормой? Если, подобно несчастному Алонсо Кихано, видишь гибельных великанов там, где все видят лишь привычные глазу мельницы? Если не можешь обратиться к властям, чей первейший долг защищать общество от преступлений, но которые бездействуют перед лицом самых ужасающих из всех мыслимых злодеяний? Выход тут только один: самому стать преступником, палачом, монстром в глазах смертельно больного общества, чьи гнойные раны вскрываешь, прижигая очищающим пламенем, чьи чумные бубоны срезаешь с болью и кровью, сжимая в руке вместо скальпеля окровавленный меч. Апостол Павел говорил: «мудрость мира сего есть безумие перед Богом»[22]. И так же точно высшая мудрость — безумие в глазах нынешнего века, а подвиг — преступление.

Последний солдат разбитой армии. Партизан-одиночка на территории, оккупированной так давно, что ее граждане давно забыли времена своей доблести и свободы. Единственный зрячий среди тысяч слепцов, танцующих на краю пропасти под визгливые дудки новых Крысоловов.

Я знал, что должен делать.

«Зло, случающееся с отдельными особями (например, повешение вора или закалывание какого-нибудь животного для человеческого питания), не совершается в ущерб совокупности особей, а помогает людям сохранить жизнь и пребывать в благоприятных условиях жизни. Таким образом, и для Вселенной происходит отсюда добро. Для того, чтобы виды сохранились на земле, уничтожение отдельных особей является подчас необходимым»[23].

На сегодняшней день таких особей на моем счету три, и я не собираюсь останавливаться на достигнутом.

С полицейскими я снова встретился в понедельник: двое оперативников пришли на факультет с закономерными вопросами о Лолите: когда я ее последний раз видел, сколько мы провели времени вместе, чем занимались, не говорила ли она о том, куда пойдет после занятий — обычная процедура, к которой я был готов, причем гораздо лучше, чем требовалось. Никто не спросил, например, почему она так часто звонила мне почти два месяца подряд, в том числе среди ночи; не показывал фотографий моей «Волги» с камер видеонаблюдения на шоссе; проницательно щурясь, не интересовался причинами моего разрыва с женой. У полицейских явно было уже свое видение этой истории, и я в ней был лишь временной или пространственной вехой, мимо которой Лолита прошла перед тем, как кануть в небытие. Я ответил, что последний раз видел ее вечером четверга, и это вполне всех устроило.

А через несколько дней я снова встретил Лолиту. Она смотрела на меня с листовки, приклеенной на павильон автобусной остановки: «ПРОПАЛА! РОЗЫСК!». И знаете, что? Выражение ее лица на той фотографии было точно таким же, какое я видел на лице обгорелого трупа в лесу: смесь насмешки и обещания. «Ты задушил меня, ты сжег меня, ты закопал меня, но там, под слоем прошлогодних листьев и рыхлой холодной земли, я жива», — как будто говорила она. А на следующую ночь явилась сама: вошла ко мне в дом, оставляя цепочку из грязных следов на полу, и залезла в постель, прижимаясь холодным, мокрым, тронутым тлением телом. У меня нет ответов на вопрос, почему это происходит: ведь я защищен от чар ведьм святынями, которые не снимаю даже во сне, а еще благодатью, данной мне вместе с призванием: «ведьмы не могут вредить инквизиторам и другим должностным лицам потому, что последние отправляют обязанности по общественному правосудию»[24]. Я делаю ту работу, которой ныне пренебрегает и Церковь, и Власть; как представитель Власти, вершу свой скорый и праведный суд; и проповедую вместо Церкви, смирившейся с поражением от духа века сего, только проповедь моя не в словах, а в делах, и теперь-то уж я точно буду услышан, гораздо лучше, чем когда невнятно бормотал об истинах на своих лекциях перед толпой безразличных студентов. Иллюзий я не питаю. Очень скоро я буду смят, уничтожен, растерзан той самой Властью, за которую выполняю ее прямые обязанности. Пусть так. На мой путь я был поставлен жесткой рукой Провидения, и если удастся хотя бы на миг замедлить падение в бездну локомотива, на которым обезумевшее человечество летит навстречу бесславному концу своей земной истории, то буду считать, что жизнь прожил не зря.

Вот только Лолита… Может быть, дело в том самом рыболовном крючке, что так и остался во мне, засев в глубине души; может быть, это мое наказание, епитимья, которую должно нести ради собственного блага, ибо «никто, творящий усердно плотский грех по прошествии срока телесной жизни Христа, а именно после 33 лет жизни, не может получить отпущения этого греха, кроме как по особой милости Спасителя»[25] — а я такие грехи творил на исходе пятого десятка своих земных лет, и более, чем усердно. Знаю только, что испытал неистовый, ни с чем не сравнимый ужас, когда Лолита пришла в первый раз, а теперь даже жду, когда среди ночи звонко щелкнет замок на входной двери…

P.S. Пока я писал эти заметки, лента новостей в Социальной Сети порадовала интересным известием: издательство, отвергнувшее мою «Апологию Средневековья» с загадочной формулировкой «не формат», проводит в центральном магазине сети «Литерофаг» встречу с некоей Викторией Камской, отрекомендованной как «социальный психолог, автор программ по личностному росту, и писательница, известная своими бестселлерами «Игра по твоим правилам», «Рецепты чужого несчастья» и «Будешь счастливой!». В рамках встречи была обещана презентация нового масштабного творения госпожи Камской «Эра Иштар». Надо полагать, что все перечисленное для нынешнего издательского рынка как раз и есть тот самый «формат». Начало сего действа назначено 19.00. Я, пожалуй, схожу.

Глава 22

К решению любой задачи есть два подхода: конвергентный и дивергентный. Первый предполагает использование четких алгоритмов, основанных на опыте предыдущих решений, успехов и неудач. Например, воинский устав, который, как справедливо отмечают, «написан кровью»: все его правила и положения основаны на том, что когда-то уже случалось, и направлены на то, чтобы повторять победы и избегать трагических поражений. Полицейский сыск во всех его проявлениях тоже представляет собой конвергентную систему, и, как всякая система, прекрасно работает в ситуации типовых задач — а, как правило, все задачи являются типовыми: где-то, когда-то что-то подобное уже происходило, и нужно просто сделать так же, как и тогда, когда определенные действия привели к нужному результату. Но есть нюансы. Первый: конвергентный метод не работает в нетривиальных ситуациях. Впрочем, такие ситуации крайне редки, ибо все в этом мире старо, как и он сам. К тому же, развитые системы обладают высокой степенью адаптивности, а значит, любой, выходящий за рамки стандартного, случай будет изучен, систематизирован и методика дополнится еще одним решением, если, конечно, оно будет найдено. Гораздо существеннее второй нюанс. Даже самый совершенный механизм работает безупречно настолько, насколько безупречно выполняют свои функции все его детали. В сложной машине правоохранительных органов каждая деталь, каждый винтик — это конкретный, живой человек, которому вовсе не чуждо ничто человеческое: усталость, забывчивость, невнимательность и стремление сделать дело как можно быстрее и проще. В результате отрабатываются только наиболее очевидные версии, которые приводят к простым выводам, за которыми следуют логичные и такие же простые действия. Есть пропавшая без вести студентка, впоследствии найденная убитой; в ночь исчезновения она звонила своему женатому любовнику с небезупречной репутацией жулика, пьяницы и скандалиста, у которого, как выясняется, нет алиби, зато есть мотив, возможность, личная вещь убитой в ящике прикроватной тумбочки и строительная пыль на втором этаже загородного дома, похожая на ту, которую нашли в волосах потерпевшей. Вдобавок, труп был найден недалеко от трассы, ведущей к этому самому загородному дому. Вопрос: кто убил девушку? Ответ очевиден и гораздо более вероятен, чем любые другие варианты. Далее: по заключению экспертизы, несчастная студентка стала жертвой того же преступника, который совершил еще минимум два убийства. Что подсказывает логика? Несомненно, все тот же жулик и скандалист и есть искомый маньяк. Все, что оказывается за скобками, можно признать несущественным: различный образ действия, отсутствие внятных мотивов по другим эпизодам, и уж точно можно не принимать во внимание низкий уровень общего образования подозреваемого, который слабо соотносится с гипотетической начитанностью настоящего преступника в области средневековой демонологии и русской классической поэзии.

Потом предполагаемый злодей погибает в камере изолятора временного содержания при странных обстоятельствах: острая кровопотеря в результате множественной перфорации стенок желудка большим количеством неизвестно как попавших туда портновских булавок. Что подсказывает конвергентное мышление? Самоубийство. Просто потому, что других ответов нет. Точнее, они настолько невероятны по всем меркам, что ими тоже можно пренебречь.

В результате все пребывают в некоторой растерянности и ждут: либо того, что сожжение истерзанных пытками женщин в пригородных лесах прекратится, либо — это произойдет снова, и тогда система опять начнет вращение своих гигантских маховиков, запуская все тот же отработанный механизм решения задачи по поиску неведомого злодея.

Алина подумала, что знала только одного человека, который только и делал, что применял иные, дивергентные подходы в разрешении затруднительных ситуаций. Но этот человек пропал, телефоны молчали, нити всемирной паутины ни разу не вздрогнули от его прикосновений, квартира была пуста. Сама же Алина не чувствовала в себе достаточно творческих сил и умения мыслить нестандартно, чтобы вдруг найти какое-то неожиданное, но гениальное решение проблемы.

Что бы сделал Гронский? Позвонил, вызвал на встречу, напустил загадочности, сунул под нос какой-нибудь обрывок из старой книги или неразборчивый рисунок, попросил о нелепой услуге, а потом раз, два — и он уже сбрасывает злодея с крыши, а Алина подает огнемет, чтобы уж наверняка.

Теперь все это казалось страницами из какой-то другой, фантастической, захватывающей истории, а здесь и сейчас были грязь, реализм, раздробленные пальцы, изуродованные огнем тела и неуловимый убийца: не древний упырь, не некромант, а человек, но неглупый и очень удачливый.

Так что Алине ничего не оставалось, как усовершенствовать стандартную конвергенцию. Собственно, именно так поступают опытные следователи, которых обязательно пришлют на усиление местным полицейским, если гулкое эхо резонансного дела выйдет за пределы города и достигнет слуха высшего руководства в столице: например, если количество трупов увеличится вдвое или злодей по неосторожности замучает до смерти какую-нибудь медийную персону или родственницу правительственного чиновника. Многие думают, что специальные следственные бригады, которые командируются для помощи и руководства в расследовании особо важных дел, состоят из холмсов и люпенов, разрешающих запутанные загадки силой мысли. Ничуть не бывало. Алина знала, что они действуют, скорее, как опытные механики, выясняющие, где именно огромная машина оперативно-розыскных мероприятий дала сбой. Проверяют и перепроверяют все, что было сделано, потому что знают: где-то в частом сите, через которое просеивались факты, люди, события и их взаимосвязи, среди грязи, песка и ила, притаился незамеченным золотой слиток ответа на все вопросы.

А что и где именно нужно проверить, Алина догадывалась.

К тому же, дело было уже не только в ее личной заинтересованности. Кажется, она обещала своим новым подругам делиться новостями обо всем, что касается Инквизитора, и Алине почему-то очень, очень хотелось такие новости раздобыть.

Наутро после посиделок в «Дрейке» Алина проснулась на удивление свежей и бодрой. Учитывая объем алкогольных возлияний, который она себе позволила накануне, похмелье должно было быть гнетущим, а настроение сумрачным, как питерское небо, но ничуть не бывало: память, конечно, распадалась фрагментами, но то, что она сохранила, радовало и даже как-то согревало, а при воспоминании о неожиданных новых знакомых Алина начинала непроизвольно улыбаться, удивляясь сама себе. Очень хотелось сделать для них что-то хорошее. Для начала, можно просто позвонить и поблагодарить за прекрасный вечер. Она нашла визитку Виктории и набрала номер.

— Алиночка, привет! — голос был радостный, как будто она только и ждала звонка Алины и вот, наконец, дождалась. — Как ты?

Когда утром после вечеринки спрашивают: «Как ты?», значит, накануне ты был «никак».

— Привет, я нормально, — отозвалась Алина смущенно. — Слушай, я, кажется, вчера немного перебрала…

— Да все хорошо! — со смехом перебила Виктория. — Мы тоже с девчонками еле домой добрались, спасибо Жанне, довезла.

— Да, ей от меня тоже спасибо, — ответила Алина. — Вообще, спасибо вам всем, я давно так приятно не проводила время…

— Ну и отлично! В пятницу увидимся ведь, да?

Алина прикусила губу. А что будет в пятницу?

— У меня презентация в «Литерофаге», помнишь? — подсказала Виктория.

Алина вспомнила.

— Да, конечно, я приду! Кстати, наверное, к тому времени что-нибудь интересное удастся узнать по этому делу…ну, о котором мы говорили…

— Ой, это было бы очень хорошо! Ты так вчера нас заинтриговала всеми этими расследованиями, мы с девочками только о них и говорили по дороге. Значит, в пятницу, да?

— Да, обязательно.

— Супер! Алиночка, все, целую, мне пора бежать, увидимся!

Алина положила трубку с ощущением, что только что взяла на себя новые обязательства. Но они ей не были в тягость, скорее наоборот.

До пятницы было еще два дня. Удивительно, как много можно успеть, если точно знаешь, чего хочешь добиться.

Исходных посылок у Алины было две. Первая: искать имеет смысл только среди уже имеющейся информации. Можно фантазировать на тему, что убийца подобрал Лолиту Ким у ночного клуба, от которого она делала последний звонок, что потом он отвез ее на стройку или на склад строительных материалов, но все это будет только домыслами, не более. Тем более, что вторая посылка отчасти опровергала саму возможность таких домыслов: убийство было спонтанным, а значит, никакого планирования, никаких заранее подготовленных локаций в виде заброшенных домов, строек, складов и прочего. Исходя из этого, вариантов оставалось немного.

Для начала Алина встретилась с Чеканом. Он сказал, что криминалисты так и не пришли к определенным выводам об идентичности строительной пыли в волосах убитой Лолиты Ким с образцами той, что взяли на втором этаже в доме покойного Ферта, что его жена, с которой он не успел официально развестись, вспомнила о священных узах брака и готовит иск к полицейскому управлению города по факту гибели мужа, и добавил, несколько смущенно, что Алина была права.

— В чем же? — поинтересовалась она.

— Ты говорила, что Инквизитор должен был подавать заявление в полицию. Мы проверили. Так вот, в ночь на шестое февраля в отделение одного из поселков области, недалеко от места, где обнаружили труп, действительно приходил какой-то тип. Дежурный решил, что тот пьяный или сумасшедший: ничем другим объяснить попытку подать заявление с жалобой на тайную организацию ведьм, наводящих порчу и убивающих младенцев, было нельзя.

— Как интересно, — заметила Алина. — Судя по всему, фамилии заявителя он не запомнил.

— Нет, — покачал головой Чекан. — Говорит, что какая короткая и вроде не русская. Типа как Ферт, кстати. А может, и нет. Может, длинная и русская.

— Описать смог?

— А как же. Мужчина чуть выше среднего роста, в пальто и шляпе. Без особых примет. На алкоголика или наркомана не похож.

— А камеры?

— Изучили. Нечеткое изображение мужчины чуть выше среднего роста в пальто и шляпе. Без особых примет. Вошел, подал заявление. Потом забрал обратно и вышел.

— На чем приехал, не заметили?

— Внешняя камера машину не зафиксировала. Но что-то мне подсказывает, что это был большой серый автомобиль.

— Наверняка, — кивнула Алина. — А дежурный не вспомнил об этом случае, когда началась свистопляска с сожженными женщинами и надписями «ВЕДЬМА»?

— Вспомнил, конечно, — нехотя ответил Чекан. — Но решил никому не рассказывать. Ведь получается, что он отпустил маньяка. Говорит, что испугался.

— Какие пугливые, однако, сотрудники работают в областной полиции, — съязвила Алина. — Впечатлительные.

Остаток вечера прошел в неловких попытках Чекана перевести разговор на тему, которую можно было бы обозначить как «о нас». Алина «о нас» разговаривать категорически не желала, хотя в какой-то момент ей даже стало жалко Семена: только удивляться приходилось, как взрослый, уверенный в себе, видавший виды оперативник стесняется, краснеет и мычит что-то невразумительное, словно подросток. Она вспомнила, как он одной фразой осадил злосчастного Ферта — а тот уж точно был не мальчик, а опасный, сильный мужик. Вот как такое объяснить? Как будто здоровенный служебный пес превращается в дрожащую комнатную собачонку. Вроде ничего для этого она не делала. Странно, да и только.

На следующий день, в четверг, Алина решила съездить на филологический факультет, где училась Лолита. Как бы то ни было, это было последним местом, где ее точно видели живой, а последним человеком, бывшим свидетелем последних часов земной жизни несчастной студентки, был преподаватель истории и культурологии Аркадий Романович Каль.

Короткая такая фамилия. И вроде не русская.

На кафедре зарубежной литературы, где, как она узнала, Каль располагался в те дни, когда читал лекции на факультете, его не было. Зато обнаружилась милая, хотя и несколько экстравагантно выглядящая женщина в летах, оказавшаяся преподавательницей античной литературы.

— Аркадий Романович бывает тут только по понедельникам, — сообщила она Алине. — А вы по какому вопросу?

Алина представилась и сказала, что ей нужно уточнить кое-какие детали в связи с экспертизой по делу об убийстве Лолиты Ким. Вообще, это было неслыханной дикостью — судмедэксперт, выезжающий для опроса свидетелей, но античная дама так обрадовалась возможности поговорить об убийстве, что странности ситуации не заметила и вопросов задавать не стала.

— Это такой ужас, такой ужас, — говорила она с придыханием, но вместо ужаса в голосе явно чувствовалось удовольствие. — Я же хорошо ее помню, это была чудесная, просто чудесная девочка: умная, чистая, светлая! Ее все так любили, так любили!

Алина заверила, что совершенно не сомневается в выдающихся качествах покойной Ким, и даже чуть не добавила, что ум и чистота были хорошо заметны даже при вскрытии, но удержалась.

— Наверное, и Аркадий Романович тоже ее…любил? — поинтересовалась она.

— Ее все, абсолютно все любили! — с жаром воскликнула античная дама. — И Аркадий Романович, я уверена, тоже: она ведь у него на спецкурсе занималась, такая талантливая, одаренная девочка!

Алина решила прервать этот приторный поток дифирамбов, и попробовала аккуратно расспросить свою собеседницу, не знает ли она чего-нибудь про самого Аркадия Романовича.

Та, конечно же, знала.

— У него буквально под Новый год случилась личная драма, — поведала преподавательница. — Он расстался с женой. И это после стольких лет совместной жизни! Говорят, очень переживал — я сама, конечно, не знаю, но мне коллеги рассказывали, с его факультета. Просто стал сам не свой. Да и я тоже часто замечала, что он как будто побледнел, осунулся; всегда был такой видный, статный мужчина, а тут — пальто висит, шляпу вечно на глаза так надвинет, ссутулится и идет себе…

Страницы: «« « ... 910111213141516 » ... »»