Молот ведьм Образцов Константин
— Шляпу? — переспросила Алина.
— Ну да, он такую шляпу носит, немного старомодную, но ему идет. Вообще, одни несчастья у нас в этом учебном году. Вот, к примеру, Миша Мейлах…Вы о нем слышали?
Алина содрогнулась. Это было уже слишком. Последний раз несчастного Мейлаха она видела у себя на прозекторском столе с глубокой колотой раной в груди. Сообщать об этом она не стала, но поспешила откланяться, к очевидному неудовольствию своей собеседнице, которая была готова с наслаждением поведать о чужих несчастьях и бедах.
Алина вышла из полукруглого узкого коридора, где располагались помещения кафедр, к широкому квадратному лестничному колодцу; железные ступени и кованые перила уходили вверх и вниз. Было время лекций, в пустых коридорах эхом разносились монотонные голоса из-за закрытых дверей аудиторий. С верхнего этажа спускались двое рабочих, негромко переговариваясь на языке далеких степей. Один нес в руке ведро с мусором, другой малярный валик. Спецовки были перемазаны зеленым и синим. Алина проводила их взглядом и поднялась на этаж выше. Здесь пахло свежей краской и штукатуркой. В левой, темной стороне коридора виднелись закрытые двери, а правой как будто не было вовсе: за неплотно прикрытой решеткой зияло открытое пространство, которое уже начали разделять пластиковыми белыми перегородками, в окнах красовались недавно установленные пластиковые стеклопакеты, а на самой решетке висела фанерная табличка с криво написанном от руки словом «РЕМОНТ».
Алина спускалась вниз и думала почему-то, что в слове «ремонт» букв столько же, что и в слове «ведьма».
Номер мобильного телефона Аркадия Романовича Каль она узнала в деканате. Там тоже никто не удивился тому, что начальник отдела судебно-медицинской экспертизы трупов интересуется контактными данными преподавателя истории. Тем же вечером Алина, расположившись дома за письменным столом, сделала пару звонков. Чекана она решила не беспокоить; когда несколько лет работаешь в такой специфической сфере, как судебная экспертиза, всегда найдутся люди, которые обязаны тебе дружеской услугой.
Первым она набрала знакомого из Следственного комитета.
— Вечер добрый, Борис Аркадьевич! Я к тебе по делу. Можешь помочь в одном вопросе?
Борис Аркадьевич помнил, как год назад Алина, будучи еще старшим судмедэкспертом, по его просьбе и в обход своего тогдашнего руководителя, на свой страх и риск уговорила руководителя гистологической лаборатории сделать несколько не предусмотренных процедурой анализов, результаты которых помогли успешно передать в суд дело о двойном убийстве. Поэтому без всяких вопросов передал Алине контакты человека, который сможет очень быстро сделать распечатку звонков с любого телефонного номера. За декабрь и январь? Никаких проблем, конечно.
Второй звонок был одному из руководителей дорожно-постовой службы. Посмертный анализ наличия алкоголя в крови у виновника аварии с множественными человеческими жертвами — дело тонкое и деликатное, находящееся на грани конфликта множества интересов. Особенно если погибший, забравший с собой на тот свет трех пассажиров машины, которую он протаранил, сам был сотрудником ДПС и непосредственным подчиненным знакомого Алины. Так что и тут Алине не отказали: проверить, какие автомобили зарегистрированы на человека? Да, конечно. А, на двух человек, на мужа и жену? Запросто, Алина Сергеевна, для Вас все, что угодно!
Уже поздно ночью на адрес электронной почты Алины пришло два письма с вложениями. Нельзя сказать, что она очень удивилась тому, что в них увидела. Скорее, Алина была удивлена другим: как в итоге просто оказалось найти среди грязи и песка притаившийся в сите маленький слиток золота.
* * *
Алина поднялась на эскалаторе на второй этаж огромного трехэтажного гипермаркета, флагманского магазина книжной сети «Литерофаг», прошла мимо длинных стеллажей с книжками по бизнесу, мотивационными пособиями и исторической литературой и на секунду остановилась. С большого плаката на нее смотрела Виктория: снисходительная улыбка мудрой королевы, проницательный взгляд голубых глаз, а ниже — крупная подпись: «Встреча с писательницей, ученым, бизнес-тренером Викторией Камской, автором бестселлера «Будешь счастливой!». Презентация книги «Эра Иштар», начало в 19.00». Плакат был укреплен на большой пирамиде из экземпляров презентуемого творения. На обложке имелось изображение автора в образе древней богини с кадуцеем в руке и развевающимися светлыми волосами; взор ее устремлялся в недоступные смертным туманные дали, навстречу которым она делала решительный шаг. Алина немного полюбовалась плакатом и книжкой, свернула направо и вошла в небольшое кафе. Сейчас все столы здесь убрали, а стулья сдвинули плотными рядами. До начала презентации оставалась еще четверть часа, но все сидячие места были заняты, и менеджер по организации мероприятий, коротко стриженая светловолосая девушка, энергично жестикулируя, подгоняла едва ли не пинками вялых продавцов, которые волокли дополнительные сиденья и лавки с разных концов торгового зала. На сцене в лучах света из напольных и потолочных софитов стоял стол с микрофоном, табличкой «ВИКТОРИЯ КАМСКАЯ», и несколькими книгами, развернутыми обложкой к зрителям. Эти же книги разместились на высоком стеллаже рядом с входом и были в руках почти у всех гостей презентации: Алина отметила, что в подавляющем большинстве это были женщины примерно ее лет, кто-то чуть старше, кто-то моложе, в основном хорошо одетые и ухоженные, хотя среди собравшихся она увидела и несколько потускневших от прожитых лет и печали дам, чей возраст из вежливости еще можно было определить как «бальзаковский», и группу пестрых веселых девиц, стоящих кучкой у занавешенного окна и оживленно болтавших. В руках у них тоже были книги и непременные смартфоны, в экраны которых они то и дело поглядывали. Немногочисленные мужчины терялись в женской толпе: сидели с подчеркнуто безучастным видом и индифферентно листали книги, как будто и вовсе не собирались сюда приходить, и вот, надо же, случайно так вышло. Фотографы, сверкая вспышками, делали первые снимки полного зала. У противоположного конца сцены возвышался штатив с видеокамерой; рядом сидел бородатый оператор, сосредоточенно щелкая клавишами подключенного к камере ноутбука. Алина растерянно огляделась, не зная, куда двигаться дальше, и тут заметила рядом с операторским столом знакомые рыжие кудри: Жанна стояла в углу и разговаривала с какой-то высокой девушкой в черном. Алина вздохнула и принялась энергично протискиваться сквозь толчею, возбужденный гул голосов и горячий, густеющий духотой воздух, то и дело извиняясь и спотыкаясь о ноги и сумки. Жанна заметила ее, махнула рукой и изобразила улыбку на худом конопатом лице.
— Алина, привет. Хорошо, что пришла. Знакомься, это Диана.
У Дианы были густые черные волосы, заплетенные в тугую тяжелую косу и выстриженные на висках, резкие, крупные черты лица, глаза хищной кошки, а еще длинные, сильные ноги, круглая задница и высокая грудь, затянутые в черную кожу мотоциклетного комбинезона. Она была красива агрессивной, опасной красотой, и Алина заметила, что на Диану украдкой поглядывают и женщины, и мужчины. А еще, в отличие от Жанны, она умела улыбаться: сверкнула белоснежным оскалом, прищурилась, чуть склонила голову на бок и сказала низким, бархатным голосом:
— Очень приятно, Алина. Мы с Вами нигде не встречались?
Алина сделала полшага назад, чтобы не упираться лицом в Дианину грудь, и ответила:
— Нет. Но Ваше лицо мне тоже показалось знакомым. Может быть, раньше я уже видела девушку, которая была похожа на Вас.
— Не думаю, — усмехнулась Диана. — Меня трудно с кем-то спутать.
— Вика с Лерой во втором зале, — вмешалась Жанна. — Пойдем, я тебя провожу.
Алина пошла за ней мимо маленькой барной стойки. Жанна отдернула закрывающую дверной проем занавеску и сделала приглашающий жест.
Второй зал кафе оказался вдвое меньше главного; здесь было пусто, прохладно и тихо. За столиком в углу, удобно устроившись на диване, сидела Виктория. Писательница, ученый и бизнес-тренер была одета в безупречный светло-кремовый костюм и белую блузку, золотые волосы собраны в строгую, но не слишком, прическу; она как будто излучала сияние, и сидящая напротив нее Валерия казалась тенью, отброшенной чем-то совсем незначительным, например, чайником, который стоял на столе. Виктория увидела Алину, встала, выбралась из-за стола и раскрыла объятия.
— Алиночка, как я рада, дорогая, привет!
Последовали приветствия и поцелуи. Алина смутилась от такого радушия. Вообще-то она не терпела, когда ее хватают руками и тем более лезут, не спросясь, целоваться, но сейчас почувствовала, что ей это даже приятно. Она тоже чмокнула Викторию и посмотрела на Леру: та кивнула и улыбнулась, и расчувствовавшаяся Алина нагнулась и неловко клюнула ее в щеку.
— Там зал уже битком, — сказала Алина, когда с приветствиями было покончено и они уселись за стол. — А люди все идут и идут. Ты, наверное, волнуешься?
Виктория небрежно махнула рукой.
— Вообще нисколько. Уже не в первый и даже не в десятый раз, так что не привыкать. И потом, я же веду тренинги, в Университете читаю лекции, а это постоянная практика публичных выступлений.
— Ну не знаю, — Алина покачала головой. — Я тоже веду спецсеминар по судебной медицине в Академии, но там студенты, а тут посторонние люди…
— Ерунда. Я тебе сейчас все расскажу. Кстати, чаю хочешь?
Алина хотела. Виктория сама налила ей чай, добавила немного себе и принялась объяснять.
— Самое главное правило: людям нужно говорить то, что им нравится. Обычно все соглашаются с тем, что соответствует их внутренним убеждениям или желаниям, и когда кто-то просто красиво формулирует за них то, что они сами выразить не могут, не умеют или стесняются, люди тут же с радостью признают это правдой. Понимаешь? Любой человек больше всего любит себя и считает свое мнение верным, пусть даже в глубине души. И когда со сцены, или по телевидению, или в Социальной сети это мнение красиво озвучивают, человек тут же начинает улыбаться, кивать и радостно соглашаться.
— А как узнать, что именно нравится?
— Это тоже очень просто. Сейчас никто не читает, не слушает лекций, не ведет дискуссий для того, чтобы узнать правду. Всем нужно только получить положительные эмоции. Ну вот, к примеру, я веду бизнес-тренинг по личной мотивации, называется «Путь к успеху». Ты представляешь себе, кто вообще ходит на такие тренинги?
Алине стало весело.
— Нет, а кто?
— Во-первых, неудачники, — принялась загибать пальцы Виктория. — То есть те, кто остро ощущает отсутствие какого бы то ни было успеха в своей жизни. Во-вторых, инфантильные личности: они полагают, что кто-то должен рассказать им, как жить, что делать и каким образом этого самого успеха добиваться. Сами они ответственности за свою жизнь нести не хотят. В-третьих, бездельники. Эти всегда ждут, что сейчас им покажут волшебную кнопку, на которую только нужно нажать — и все само собой образуется. Это они являются самыми активными покупателями книг типа «Как стать миллионером за три дня, ничего при этом не делая», подписчиками мотивационных пабликов в Социальной сети и приобретателями компьютерных вирусов, которые получают, переходя по ссылкам «Заработок в сети! Сто тысяч в день, работая по два часа!». И вот представь себе, что перед тобой сидит эта публика, ждет, что ты им скажешь, причем каждый из них подсознательно знает, что он хочет услышать. И это отнюдь не правда, потому что скажи я им правду, она будет такова: вы инфантильные неудачники, безответственные, ленивые, не желающие работать; берите себя в руки, трудитесь, много, долго и упорно, без всяких гарантий успеха, и тогда, может быть, кто-то из вас достигнет желаемого. Разве кому-то нужна такая правда? Скажи я так, и они просто встанут и уйдут, сказав, что я не права, что ничего не понимаю в жизни и не разбираюсь в их тонкой душевной организации, и, что самое главное, не купят книжку, не оплатят дополнительный полный курс тренинга и не приобретут какой-нибудь диск с алгоритмом, который быстро и без усилий сделает их всех Стивами Джобсами или обворожительными красавцами. Но если я скажу: друзья, вы прекрасны, идите своим путем, и вся Вселенная будет вам помогать, вы на пути к неслыханным достижениям, вы все можете — и прочую белиберду, то все расцветут и согласятся со мной. А если я еще добавлю, что во всех их бедах виноваты не они, а какие-нибудь абстрактные «жулики и воры», то меня на руках носить будут, потому что я переложу ответственность за плоды их собственной неспособности что-либо сделать на других. Правда вообще не имеет никакого значения. Важно только, нравится то, что я говорю, или нет; нравлюсь я людям, или нет, и если да — то они будут слушать, покупать и делать, как я им скажу.
Виктория перевела дух и отпила чай. Валерия рассеянно улыбалась.
— А дальше? — спросила Алина. — Вот купят они книгу, прослушают курс, но ведь ничего в их жизни не изменится?
— Конечно, — согласилась Виктория. — И они будут и дальше ходить, слушать, покупать и искать прорубь, где водятся волшебные щуки, исполняющие все желания. Никто не хочет работать; никому не нужны знания, потому что приобретение настоящих знаний требует труда, воли и самодисциплины, всех вполне устраивает эрзац. Единственная польза от таких тренингов, книжек и мотивационных пабликов — самоуспокоение и профилактика суицида. Прочитал очередную ерунду про Вселенную, которой делать больше нечего, как помогать тебе разбогатеть, поставил «лайк», сделал «репост» — и уснул с чувством выполненного долга. Можно и дальше тянуть лямку жизни, ныть, жаловаться на недосыпание и нелюбимую работу.
— И какой смысл в этом? Ну, кроме коммерческой составляющей?
— Дорогая моя Алина, мы же с тобой понимаем, что люди, которым не нужна правда и знания — это аморфное и управляемое стадо. Пока я говорю то, что им нравится, я продам любую идею. Какую угодно, от легализации наркотиков до узаконенной педофилии и права первой ночи. Разумеется, не нужно вываливать суть идеи сразу, нужно готовить почву. Постепенно, понемногу приводить к желаемому результату. И нельзя, конечно, посвящать всех в истинный смысл происходящего. В конце концов, есть основание пирамиды, а есть верхушка, и в идеале она должна немного отстоять от основания.
— Очень интересно, — сказала Алина. — А в чем тогда истинный смысл?
Валерия отвернулась и негромко кашлянула. Виктория, уже было набравшая воздуха в грудь, замолчала и задумчиво посмотрела в чашку.
— Ну это я так, для примера, — наконец сказала она. — Мы же говорили о том, как правильно общаться с людьми. Вот я и объяснила первое, главное и, по сути, единственное правило: говорить то, что нравится. В чем ошибка, к примеру, Церкви? В том, что она говорит людям то, что им неприятно слышать. Да еще в таких ужасных, старорежимных выражениях: грех, покаяние, или какой-нибудь «раб Божий». Ужас, да и только. А потом еще удивляются, за что не любят попов. Кому, интересно, хочется быть рабом? Точнее, как показывает современная система кредитования или работы в коммерческих компаниях, рабами хочется быть всем, только никто не желает этого признавать. Поэтому Церковь и проигрывает современным гуманистическим ценностям. Она со времен средневековья талдычит: «Ты плохой, исправляйся, трудись!», а гуманизм и новое время восклицают: «Ты прекрасен, тебе все можно, будь собой, будь свободным, а угрюмых попов с кадилами, которые запрещают тебе трахаться, мы прогоним». Ну вот скажи, что соберет больше лайков: «Покайся, ибо ты грешен» или «Иди своим путем, почувствуй силу собственной свободы?». И тут уже вообще не важно, кто прав. Важно, кто нравится, а кто нет. Я нравлюсь — значит, я права.
Приоткрылась занавеска, закрывающая вход в главный зал, и в проеме показалась рыжая голова Жанны.
— Вика, уже пять минут, как время. Извини, что напоминаю, организаторы волнуются.
Виктория залпом допила чай и решительно встала.
— Пойдем. Сейчас сама все увидишь.
Кафе было забито уже более, чем полностью, и многие люди стояли у входа в торговый зал; Алину и ее новых подруг встретил приглушенный гомон, теснота, духота, а мгновением позже, когда Виктория взошла на сцену под лучи ярких софитов — громкие аплодисменты, накатившиеся, как волна. В первом ряду обнаружились четыре свободных стула рядом с бородатым видеооператором; видимо, они были заранее забронированы для личных друзей госпожи Камской. Алина села между Валерией и Жанной, чуть левее сидела, похожая на вальяжную черную пуму, Диана.
Засверкали вспышки фотоаппаратов, и светловолосая девушка-менеджер провозгласила в микрофон:
— Дорогие друзья, мы начинаем встречу с Викторией Камской!
Аплодисменты усилились. Девушка повысила голос и продолжила, подглядывая в листочек, зажатый в руке:
— Сегодня состоится презентация книги «Эра Иштар», посвященной вопросам места женщины в современном обществе, достижению счастья, гармонии и благополучия!
Виктория села за стол, поправила микрофон и подняла руку. Аплодисменты разом стихли. С места, где сидела Алина, сияние, исходящее от Виктории, казалось надмирным, божественным светом. Она опустила руку, прищурилась, окинула взглядом зал и сказала:
— Если уж в представлении было упомянута такая тема моей книги, как место женщины в современном мире, то с этого я и начну. Я вижу, многим присутствующим здесь дамам не хватило мест, а еще вижу мужчин, которые очень удобно сидят, как будто так и надо.
В зале возникло движение. Несколько мужчин со смущенным видом поднялись со стульев, женщины, стоявшие позади рядов, деликатно, стараясь не толкаться, продвинулись вперед.
— Стоп! — Виктория снова подняла ладонь. — Я никого не просила вставать.
Повисла неловкая пауза. Мужчины топтались рядом со стульями, женщины остановились.
— Мужчины, сядьте, — повелительно сказала Виктория. — И давайте все вместе подумаем: почему вдруг наши уважаемые джентльмены встали, как один, чтобы уступить места? Что их к этому подвигло? Мои слова? Нет, слова были просто напоминанием о том, что принято называть воспитанием и правилами хорошего тона. Но в чем суть этих правил? Возможно, кто-то полагает, что, открывая перед дамой дверь или подавая ей руку при выходе из общественного транспорта, ведет себя как высокоразвитый человек, которого отличают от более грубых особей хорошие манеры и готовность заботиться о женщине. На самом деле, он ведет себя как примитивное животное.
Виктория сделала паузу. Стало слышно, как слегка жужжит видеокамера.
— Поясню, — продолжила она. — Абсолютное большинство так называемых правил поведения на самом деле есть не более, чем заложенный в нас биологический механизм, направленный на сохранение определенной популяции: рода, племени, или вообще человеческого вида в целом. Трогательная забота о женщинах, все это рыцарство и джентльменство, по сути своей — стремление сохранить в безопасности особей, которые являются инкубаторами потомства и залогом успешного продолжения рода. В этом отношении мы ничем не отличаемся, например, от муравьев: их самцы-рабочие или солдаты, чтобы сберечь несущую яйца матку, готовы собственными телами гасить пожар. Как героически, правда? Мужчины с биологической точки зрения менее ценны, чем женщины; их не нужно беречь, они могут и должны воевать, делать трудную и опасную работу, и даже основные, культивируемые обществом мужские добродетели — отвага, решительность, самоотверженность — таковы, чтобы облегчить при необходимости принятие их носителями самоубийственных решений. Ценность женской особи гораздо выше: если в племени останется десять женщин и только один мужчина, то это племя выживет; а вот если наоборот, то выживание сделается проблематичным, не говоря уже о том, что десяток самцов могут просто перебить друг друга в борьбе за единственное вакантное влагалище. Конечно, наше более развитое, чем у животных, сознание, стремится облагородить примитивные инстинкты, давая им громкие и красивые имена, хоть суть дела от этого не меняется. Но то, что было важно для выживания человечества многие тысячелетия назад, ныне уже не работает. Древние законы теряют свою силу. Современному человеку на нынешнем этапе эволюции нужны другие правила жизни, и первое из них — стремление к собственному удобству и комфорту. Вот почему присутствующие здесь мужчины благополучно сидели на своих местах, пока я не напомнила им о приличиях. И вот почему я запретила им уступать места женщинам: реальность такова, дорогие дамы, что теперь, если вам что-то нужно, вы должны брать все сами, не дожидаясь, когда кто-то вам это даст.
Голос Виктории был ровный, спокойный, с гипнотическим внутренним ритмом. Алина поймала себя на том, что старается потише дышать.
— Я начала с этого небольшого примера не для того, чтобы ниспровергнуть какие-то нормы общественного поведения, но лишь затем, чтобы показать, что большинство из них имеют своими истоками не человеческую, а чисто биологическую природу, и сколь многое унаследовано нами от архаического общества, недалеко ушедшего от животного мира. Мы можем и дальше по инерции цепляться за отжившие, пустые оболочки прежних устоев, но это так же глупо, как начать одеваться по средневековой моде или уйти жить в пещеры. Более того, бессмысленное следование устаревшим общественным традициям делает нас несчастными. Приведу пример. Ко мне на тренинг приходят преимущественно женщины, которые хотят узнать, как улучшить свою жизнь. Не скрою, по некоторым слишком хорошо заметно, что их жизнь действительно нуждается в срочном улучшении. Для начала я всегда задаю один вопрос: «Что вам нужно?» Обычно они начинают отвечать, что надо завести семью, детей, найти хорошего мужа, и перечисляют это все с таким обреченным унынием, как будто описывают кредитному инспектору график погашения долга. Тогда я снова спрашиваю: «Чего бы вы хотели от жизни в идеале? Если бы не приходилось заботиться о бытовых вопросах?» И я вижу, как меняется взгляд, как загораются глаза, и мне говорят, что хотели бы путешествовать по миру, фотографировать, заниматься искусством, языками, читать книги. Чувствуете разницу? Семья, дети, мужья — это «надо». Но хочет человек другого: яркой, свободной жизни в свое удовольствие. Про то, что «надо», нам говорят наши биологические инстинкты, общество и старшие родственники. То, чего мы хотим на самом деле — это желания настоящего, свободного, истинного «Я», не подавляемого традициями и мнениями. Знаете, что такое семья? Это точно такой же механизм выживания вида, как и те, о которых я говорила в начале: ее основная функция — размножение и выведение жизнеспособного потомства. Здесь нет места личным желаниям, тут есть только одно беспощадное «должен». Мужчина занимается тяжелой работой, женщина ведет хозяйство в доме, обязанности поделены, потомство выведено, и вот все сидят в одной тесной курной избе, потея и не задумываясь о том, что можно жить по-другому. Но времена меняются. И сейчас, чтобы выжить, не нужно объединяться в семьи, рода и племена. Технический прогресс подарил возможность каждому самому строить свою жизнь так, как он хочет, проживать ее так, как вздумается, во всей полноте, так зачем же, скажите пожалуйста, нужно зацикливаться на этом дурном, бессмысленном семейном долге? К счастью, изменились не только внешние обстоятельства, но и социальные тенденции, отразившиеся в медиа: все чаще в фильмах и телевизионных шоу мы видим образы свободных, ярких, красивых, живущих полной жизнью мужчин и женщин, рядом с которыми женатые и замужние персонажи, отягощенные нелепыми браками с их регулярными ссорами, взаимным дискомфортом, постоянной войной за личное внутреннее и внешнее пространство, материальными трудностями, тоской и безысходностью, кажутся жалкими и карикатурными. «Путешествовать, творить, наслаждаться жизнью», — вот ответы, которые я получаю от моих слушателей, когда они с удивлением осознают, что никому ничего не должны и что их жизнь принадлежит только им.
Вверх взметнулось несколько рук. Менеджер вопросительно взглянула на Викторию. Та кивнула, и девушка протянула микрофон одной из женщин в заднем ряду.
— Здравствуйте, у меня вопрос, — голос прозвучал гнусавым диссонансом к мощным, прекрасным аккордам, которые только что неслись со сцены. У женщины были темные, неухоженные волосы и бледное невыразительное лицо.
— Задавайте, — позволила Виктория.
— Я, в принципе, согласна, с тем, что Вы говорите, — женщина волновалась, и ее голос немного дрожал. — Но вот часто приводят такой аргумент, что детей нужно заводить, чтобы не остаться одной в старости, что это как бы поддержка… Вот что на это можно ответить?
Женщина отдала микрофон и поспешно села на место.
— Спасибо за вопрос. Да, действительно, часто приходится слышать что-то про стакан воды, который в старости подать будет некому. Сразу хочется спросить: а вы уверены, что доживете до этой самой старости? Представьте, какое печальное разочарование: рожать, кормить, отказывать себе, любимой, в нормальной полноценной жизни, растить себе живую страховку на старость, а потом скоропостижно скончаться до наступления преклонных лет, так и не исполнив свои мечты. К тому же, кто даст гарантии, что у Вас, движимой чувством страха за свое отдаленное будущее, получится воспитать таких детей, которые возьмут на себя заботу о своей пожилой матери? Что, если Ваши дети выберут жизнь, в которой не будет места ухаживанию за больной старухой? Не правда ли, этот вариант еще хуже? Вы сами себя загоняете в рамки гипотетической и негативной ситуации: я буду старой и настолько беспомощной, что не смогу сама о себе позаботиться. А если попробовать прожить свою жизнь так, чтобы прийти к ее закату обеспеченной женщиной, которой не нужно будет ожидать подачек от потомков? Поймите, за свою жизнь отвечаете только Вы сами; никто ничего Вам не должен, и Вы никому не должны. А рожать только потому, что боитесь старости, это даже унизительно как-то.
Виктория взглянула в зал и махнула в сторону молодой девушки, стоявшей у окна и тянущей вверх руку.
— Да, пожалуйста, следующий вопрос!
Девушка хихикнула и взяла протянутый ей микрофон:
— Ой, спасибо! Вот Вы так все красиво рассказали, что можно путешествовать там, заниматься чем хочешь, так я хотела спросить, а откуда на все это брать деньги?
По залу пронесся тихий смех. Виктория тоже улыбнулась.
— Мой ответ Вас удивит, — сказала она. — Но можно попробовать заработать.
Снова смех. Девушка покраснела, но микрофон не отдала.
— Ну вот я, например, работаю, но получаю мало. Я же могу выйти замуж, чтобы муж меня обеспечивал, дарил подарки, ну, возил куда-то отдыхать?
— Моя дорогая, если Вы собираетесь выйти замуж только для того, чтобы Вам давали денег, то это то же самое, что устроиться на работу. Я ничего не имею против карьеры содержанки, но должна предупредить, что деятельность это неблагодарная и требующая не меньших, а иногда и больших усилий, чем любая другая. Все только кажется таким простым. Главная сложность в том, что Вы в этом случае снижаете собственную ценность как личности до категории игрушки, и нужно быть готовой к тому, что, как любая игрушка, Вы можете наскучить. Конечно, не всем дано добиться успеха в настоящей профессии и обрести самостоятельность и свободу, так что, если нет других возможностей в жизни — да, можно попробовать и бытовую проституцию, то есть, простите, замужество. Хотя я бы порекомендовала рассмотреть другие варианты. Еще вопрос?
На этот раз микрофон взял мужчина.
— Виктория, скажите, а Ваши тренинги рассчитаны только на женщин?
— Конечно, в основном я ориентируюсь на женскую аудиторию, — кивнула она. — Но мужчины ко мне тоже приходят, причем с теми же самыми проблемами: отягощенность навязанными им бессмысленными условностями. Но с мужчинами проще. Обычно они в ответ на вопрос: «Чего Вы хотите?», сразу отвечают: быть успешным. Кстати, кто мне скажет, что значит, быть успешным?
— Быть состоятельным!
— Иметь свой бизнес!
— Зарабатывать деньги!
— Вот именно, — согласилась Виктория. — Хочу заметить, что никто не ответил, что быть успешным, это иметь жену и пятерых детей. Мужчины, которые по природе своей более динамичны и лучше чувствуют перемены, по большей части уже усвоили эти новые, истинные ценности: успешность, независимость, самодостаточность. Поэтому и не уступают своих стульев, как видите. Они больше склонны к свободе, хотя и примитивнее в желаниях, каковые обычно сводятся к деньгам и сексу. Но если мы отбросим все лишнее, то увидим, что и женские желания сводятся ровно к тому же: деньгам как гарантии независимости и сексу как одному из главных удовольствий в жизни. Возвращаясь к названию моей книги, я хочу сказать, что ее тема — наступление новой эры, которую я назвала именем древней зороастрийской богини; эры, когда благодаря достижениям цивилизации женщина может освободиться от условностей архаического наследия и обрести возможность жить в свое удовольствие, наравне с мужчинами. Брак, о котором мы говорили, это только одна из таких условностей, сковывающих человеческую свободу, но есть еще патриотизм, религия…
— Вы осознаете, что пытаетесь разрушить основы человеческой цивилизации?
Алина повернулась. Мужчина, который произнес эти слова, стоял у самого входа в кафе: чуть выше среднего роста, в черном пальто, с блестящей, наголо бритой головой и строгим, правильным лицом, на котором выделялись темные, глубоко посаженные глаза. Говорил мужчина без микрофона, но его звучный голос легко наполнял зал. Тренированный голос лектора, привыкшего выступать перед аудиторией.
Виктория хищно прищурилась.
— Очень интересное мнение. На мой взгляд, брак — это отживший свое общественный институт, патриотизм — социальный инстинкт, заставлявший предков человека размахивать палками на границе их охотничьей территории, а религия — инструмент социального манипулирования и управления. При чем тут какие-то основы цивилизации?
Мужчина сделал шаг вперед. Люди перед ним расступились, неловко теснясь и наступая друг другу на ноги.
— Как социологу, Вам должно быть известно, — начал незнакомец, — что вся человеческая культура основана на культе, абсолютно вся: литература, живопись, музыка развивались благодаря религии. И если Вы утверждаете, что, отрицая парадигму традиционных ценностей, в рамках которой формировалась мировая культура, не разрушаете основы человеческой цивилизации, то противоречите сама себе. Вот я и интересуюсь, сознательно или нет Вы это делаете, хотя, скорее всего, просто занимаетесь популизмом, гипнотизируя своих недалеких слушателей словами «свобода», «успех», «счастье» и не давая им возможности задуматься ни над контекстом, в котором они звучат, ни над смыслом этих понятий.
В сгустившейся предгрозовой тишине пронесся протяжный выдох. Держать аудиторию незнакомец умел не хуже, чем женщина на сцене, к которой сейчас разом повернулись лица слушателей, замерших в ожидании ответа.
— Ух ты, — сказала Виктория и усмехнулась. — Во-первых, хочу Вас поблагодарить за определение моих гостей как «недалеких». Уверена, всем было очень приятно это слышать. Во-вторых, если Вы углядели в моих словах популизм — что ж, пусть так. Но Ваша тирада тоже представляет собой популизм чистой воды, только ангажированный иной идеологической системой, глубоко чуждой как мне, так и собравшимся. Насколько я понимаю, говоря о важной роли религии в развитии человеческой культуры, Вы имеете ввиду, прежде всего, христианское вероисповедание?
— Именно так, — подтвердил мужчина.
— Ну разумеется, — кивнула Виктория. — Это очевидно по агрессивной риторике, я просто уточнила. Знаете, я могла бы оспорить каждое слово в Вашей…гм…речи. Но пусть Вы правы. Вот, я согласна: христианская религия во многом помогла формированию искусства и культуры. И что? Все течет, все меняется; мы можем признать, что религия благотворно повлияла на развитие человечества в какой-то определенный исторический период, но мир изменился. Мы же не ездим на машинах с паровым двигателем только потому, что они сыграли большую роль в зарождении автомобильного транспорта. Исторический процесс непрерывен, каждый его элемент хорош в свое время и на своем месте. Что такого важного для современного человека может дать учение, основанное на сомнительного происхождения записях полуграмотных ближневосточных рыбаков, крестьян, сборщиков налогов и примкнувшего к ним по случайности образованного римлянина? В чем ценность этого атавизма прошлых веков?
— В различении добра и зла, — ответил мужчина.
— Вот как?
Виктория встала и вышла из-за стола. В лучах прожекторов ее костюм и волосы сияли золотом. Мужчина в черном пальто шагнул ей навстречу, и теперь они смотрели друг на друга почти в упор, он снизу, она сверху.
— Для того, чтобы понять, где добро, а где зло, мне не нужно читать невнятные тексты тысячелетней давности, бормотать слова на мертвом языке при коптящих свечах и биться головой об пол, — заявила она. — Например, болезнь. Что это, по-вашему? Добро или зло?
— Болезнь может быть и во благо, — ответил мужчина. — Если через нее человек придет к познанию Бога — это добро.
— Вот! — торжествующе произнесла Виктория. — В этом вся суть религиозного понимания бинарных оппозиций. Исходя из этой логики, добром может быть так же нищета, страдания, голод и смерть, так?
— Несомненно.
Виктория обвела взглядом аудиторию.
— Дорогие друзья, я прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным!
Раздался легкий смех. Ни одна рука не поднялась.
— Простите, я не точно выразилась, — Виктория саркастически усмехнулась. — Прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным, чтобы прийти к Богу!
Смех усилился. На блестящем черепе мужчины выступил пот.
— Это ничего не доказывает, — громко сказал он. — Вы жонглируете понятиями в рамках примитивной утилитарной этики. Кажется, Вы говорили сегодня, что традиционные ценности сводят человека разумного до уровня животного или примитивного прачеловеческого предка? Только что Вы сами отказали человеку в других потребностях, кроме чисто животных, и провозгласили их удовлетворение единственным критерием добра. Может быть, мне тоже попросить поднять руку тех, кто согласен с утверждением, что он просто бессловесная скотина, все счастье которой состоит в том, чтобы есть, спариваться, умереть здоровым и исчезнуть без остатка в яме с могильными червями?
В зале неодобрительно загудели. Пустое пространство вокруг незнакомца стало еще шире.
— Мужчина, хватит уже! — раздался возмущенный женский голос.
— Да, мы сюда не Вас слушать пришли, а Викторию! — поддержал его другой.
— Дайте нормально провести презентацию!
— Кто вообще его сюда позвал?!
Алина увидела, как Диана вопросительно взглянула на Викторию и чуть заметно кивнула в сторону мужчины. Та тоже едва заметно отрицательно качнула головой: не надо, сама справлюсь.
— Каких комплиментов мы только не выслушали, да, друзья? — Виктория широко улыбнулась. — То были недалекими, а теперь вот оказались скотом. Чем изощряться в оскорблениях, ответьте лучше: а почему я должна верить в Бога? В жизнь после смерти, в адские сковородки с кипящим маслом или сидящих на облаках праведниках в белых одеждах с арфами в руках?
— Потому что если Бога нет, то все можно.
— Но если Бог есть, то тоже все можно, только именем Его, не правда ли? — негромко произнесла Виктория.
Мужчина промолчал.
— Вашему библейскому Богу нужно только, чтобы его почитали. В противном случае Он посылает чуму на народы, ангелов, истребляющих младенцев, сжигает города и натравливает медведей на детей, осмелившихся посмеяться над Его пророками. Он требует уважения к Себе, но Ему и дела нет до человека. Только сейчас другие времена. И никакими пытками, кострами, никакой инквизицией человека уже не загнать в рабство древних догматов. Люди хотят быть свободными и счастливыми. Сами выбирать, во что верить, чем заниматься и как жить. Власть переменилась. Партия сыграна. Так что, если увидите своего Бога, скажите Ему, что пора сдаваться.
— Так я и сделаю, — сказал мужчина. — А потом вернусь и передам Вам Его ответ.
Он резко развернулся и вышел из кафе. Виктория проводила его взглядом, улыбнулась и повернулась к залу:
— Кто-то еще желает поговорить о религии?
Глава 23
Валерия свернула с проспекта на узкую боковую дорожку из треснувших плиток и поежилась, плотнее стянув ворот пальто озябшей рукой. Ночь была влажной и теплой, но промозглая хмарь, оседающая с мертвого неба, холодила, как испарина страха. Разбуженная бесцеремонной весной сырая земля дышала тяжело и тревожно. Все вокруг неподвижно застыло в призрачной мгле, размывающей грань света и тени: маслянисто блестящая черная гладь Малой Невки, расплывающиеся рыжим светом огни, даже машины и редкие пешеходы не двигались, а будто возникали на миг, замирали картинкой из волшебного фонаря, и снова исчезали во мраке. Во тьме дремучего парка на другом берегу смутно белели размытые силуэты заброшенных особняков, привидения прошлых столетий, что явились в ночи и в тумане, чтоб наутро исчезнуть бесследно. Завтра посмотришь: там стройки, парковки или заборы, ограждающие заросшие пустыри, а сегодня тянутся к небу белесыми пальцами колоннад скелеты дворцов, укутанные в серый саван забвенья.
Пахло мокрым подвалом, талой водой, обреченностью и одиночеством.
Валерия шла, осторожно ступая по битым плиткам, сквозь щели в которых выплескивалась жидкая грязь. Слева безмолвной громадой возвышалась, источая угрозу и сумрак, заброшенная больница. Черные окна тускло блестели в оранжевых и голубых отсветах ночи. Три этажа, погруженные в холод и непроницаемый мрак. Исходящая от здания сила ощущалась физически, и Валерия знала, что никто, единожды ощутив мощь этого темного зова, не устоит перед искушением прийти сюда вновь.
Она прошла вдоль правого крыла и свернула во внутренний двор. Абсолютная, ватная тишина; даже звуки проспекта, куда выходила фасадная часть, сюда не проникали, задыхались на самой границе двора в плотном, сгустившемся воздухе. Под ногами скрипело крошево мелкого сора. Валерия огляделась, окинув выходящие во двор стены и окна хозяйским, приметливым взглядом: в окнах, частью разбитых, ни огонька, проемы первого этажа заколочены стальными листами, земля возле стен завалена мусором — битым стеклом, бутылками, тряпками, толстым слоем слежавшейся, мокрой бумаги: во время одного из пожаров, оставившего вверху стен черную копоть, похожую на следы грязных пальцев, из окон вышвыривали все, что может гореть, и вместе с обломками мебели вниз полетели сотни и сотни старых историй болезни. На желтых, обгоревших листах еще можно было различить имена мертвецов: давно покинувших этот мир пациентов, да и врачей, заполнявших убористым почерком бланки и формуляры.
Впереди невысокая арка. Тьма под ней была аспидно черной, но Валерия знала, что в левой стене есть дверь черного хода. Вообще, в здание можно было попасть через семь, а то и восемь разных ходов; местные обитатели говорили, что знают путь и через подвал бокового невысокого флигеля, и через канализационный люк неподалеку отсюда, а еще — если уж очень надо попасть внутрь совсем незаметно — через отверстие сточной трубы, скрытой под водой Малой Невки. Пользовались им очень редко, последний раз годы назад, когда вдруг власти ненадолго очнулись, да и замуровали наглухо все входы и выходы в здание. Многие двери и сейчас снаружи казались надежно забитыми где железом, где досками, но это была одна только видимость. Те, кто хотели попасть внутрь, заходили без всяких препятствий, если, конечно, бывшая туберкулезная больница, известная некоторым как Вилла Боргезе, сама желала впустить их в темные недра.
Валерия достала из большой сумки, висевшей на правом плече, портативный фонарик. Желтоватое тусклое пятно осветило обшарпанную деревянную дверь. Валерия осторожно толкнула. Заперта. Все правильно, сегодня на Вилле Боргезе закрытое мероприятие. Вход только по приглашениям.
Валерия властно забарабанила в дверь: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три и еще один раз. Что-то скрипнуло в тишине, внутри завозились, лязгнул железный засов и дверь приоткрылась. Из темноты высунулось заросшее неопрятной щетиной, покрасневшее от грязи и жира лицо, обрамленное длинными сивыми космами, слипшимися в колтуны. Глаза под белесыми редкими бровями прищурились от неяркого света.
— Это я, — сказала Валерия. — Давай, открывай.
Дверь заскрипела, раскрылась пошире. Бродяга в большой черной кожаной куртке с чужого плеча неловко посторонился и согнулся в полупоклоне. В спине у него что-то хрустнуло.
— Здравствуйте, госпожа Альтера, — просипел он. — Вот, ждем Вас.
Валерия присмотрелась. Бродяга был ей незнаком.
— Новенький, что ли? — спросила она. — Как зовут?
— Витя, — ответил привратник и вновь неуклюже согнулся. — Витя Богомаз. Две недели, как тут.
Валерия принюхалась. Спиртным от Вити Богомаза не пахло. Это хорошо: в остальные дни пусть делают, что угодно, но сегодня все должны быть трезвы, как стекло.
— Знаешь, что сегодня тут будет, Витя? — строго спросила она.
— Да, — пробормотал он. — Мне это…говорили…рассказывали…
— Ну хорошо, — сказала Валерия и шагнула через порог. — Неси службу дальше. Надежда Петровна у себя?
— Да, — закивал Богомаз. — Тоже Вас ожидает. Сумочку помочь донести?
— Не надо, я сама. За дверью смотри.
Валерия протиснулась мимо бродяги, стараясь не задеть своим черным пальто его грязную куртку, и стала подниматься по узкой каменной лестнице без перил, с истертыми, покосившимися ступенями. Сквозь грязные стекла, едва держащиеся в ветхих тонких рамах широких окон, просачивался ночной свет. Желтый луч плясал впереди, выхватывая из темноты пятна облупившейся краски на стенах, неряшливые мазки граффити, куски обвалившейся штукатурки.
Валерия поднялась на второй этаж и шагнула в черный дверной проем, зияющий, как дыра в пустоту. Направо, вдоль всего здания, тянулся длинный узкий коридор, в конце которого тускло светилось окно, похожее на лунный камень. В стенах коридора белели деревянные двери, частью закрытые, частью распахнутые настежь. На некоторых еще сохранились таблички с именами врачей и названиями кабинетов. Истертый линолеум тускло блестел в темноте. Здесь было чисто, ни сора, ни грязи, и в воздухе не воняло мочой и экскрементами, как обычно бывает в заброшенных зданиях; только дух запустения, запахи пыли и влажного холода. Обычно еще пахло дымом и тошнотворным, наваристым жиром, но в эту ночь самодельные печи зажигать запрещалось. Насельники Виллы Боргезе держали временный пост. Справа вниз уходила широкая парадная лестница; напротив нее висели, покривившись на согнутых петлях, большие раскрытые двери, ведущие в бывшую домовую церковь, переделанную когда-то под актовый зал. На месте, где раньше располагался алтарь, громоздился бесформенной грудой всякий мусор, посередине, перед огромными окнами, стояла железная койка с рваным матрасом — место ночного дежурного сейчас пустовало.
Валерия миновала парадную лестницу, когда одна из закрытых дверей со скрипом приотворилась. Замелькал яркий, бело-голубой свет фонаря. Приземистая фигура поспешно устремилась навстречу, переваливаясь на коротких ногах.
— Добро пожаловать, госпожа Альтера, мое почтение, — забормотал женский голос. — Что-то Вы чуть раньше сегодня, я вот даже и встретить у дверей не успела…
В круге света перед Валерией возникла, кланяясь и чуть приседая, невысокая полная женщина в потертых, но чистых обносках — синей юбке до пола и желтой вязаной кофте: Надежда Петровна нарядилась нынче по-праздничному. Жидкие жирные волосы были забраны на макушке в коротенький хвостик, торчащий, как чахлая пальма. Маленькие глазки на круглом, толстощеком лице щурились от непривычного света: фонарь она взяла для Валерии — сама Надежда Петровна за три года изучила всю Виллу Боргезе так, что могла бы пройти ее сверху донизу и из конца в конец не только во тьме, но и вовсе зажмурив глаза. Она растянула в приветливой, жуткой улыбке сухие, с заломами, губы. Зубы за ними были черные, острые, крепкие и напоминали клыки.
Альтера взглянула на часы.
— Ерунды не говори, Надежда Петровна. Ничего не раньше: сейчас без минуты одиннадцать, ты знаешь, что я всегда прихожу за час до начала.
— Прощенья просим, — с готовностью отозвалась Петровна.
— Да ладно, — отмахнулась Альтера. — Что за новенький на дверях?
— Витя Богомаз, художник, приблудился недели как две, парень хороший, непьющий, — затараторила Надежда Петровна, — вроде как нравится ему здесь, я и подумала, пусть живет в бывшей Нинкиной комнате, у нас ведь, сами знаете, госпожа Альтера, новички если и придут, не задерживаются, а этот вот, надо же, выдержал…
Мало кто из приходивших на Виллу в поисках крова оставался здесь долее суток; иные сходили с ума уже в первую ночь, если раньше не сбегали подальше от гулкого, в костях отдающего страха, который жил и звучал тут, то тише, то громче, подобно угрожающе низкой ноте.
— Добро, — кивнула Альтера. — Все равно под твою ответственность. Пойдем.
Надежда Петровна с готовностью подхватила тяжелую сумку, которую протянула Альтера, и посеменила рядом. Их шаги отдавались в пыльной серой тиши эхом резкого стука каблуков и шепелявого шарканья. Лунный камень окна впереди приближался, как портал в другой мир, в который не хотелось попасть. Со стен испуганно взглядывали и отворачивались правильные лица плакатных врачей и сестер, забытых в этой жуткой клоаке. Во тьме пару раз промелькнули и снова исчезли согбенные тени: руки почти до колен, искривленные ноги. Самые старые жители Виллы Боргезе. Инфернальные троглодиты, сторожа и рабы мрачного, одушевленного дома.
— Где остальные? — на ходу спросила Альтера.
Надежда Петровна принялась перечислять:
— Мужики все у дверей: на парадном входе, на черных, в подвале, везде. Михалыч у себя наверху: язвы опять загноились, не ходит, не знаем, как быть даже с ним. С Михалычем Манька осталась. Внизу Яна Полька, Варвара и Люська Косая, все уже, поди, приготовили. «Пенсионеры» вот только бродят, но что с них возьмешь, блаженные, я уж их не касаюсь…
— А Ефрейтор твой где?
Надежда Петровна замялась.
— Так это…спит он.
Альтера остановилась.
— Вот как? Чего это вдруг? А ну, пойдем, глянем.
Петровна открыла деревянную дверь с облупившейся краской. За ней, в бывшей врачебной приемной, располагалось жилище: два спальных места вдоль стен, покосившийся, с треснувшими стеклами шкаф, стол у окна, на котором стояла большая кастрюля с торчащей в остывшем вязком месиве ложкой, и большой запыленный стакан с поникшей белой гвоздикой.
— Ну надо ведь, даже цветы! — хмыкнула Альтера.
Надежда Петровна хихикнула, прикрывшись ладошкой.
— Ефрейтор вчера притащил. Он у меня романтичный!
Сам романтичный Ефрейтор лохматой, бесформенной тушей лежал на продавленном низком диване и тихо храпел, источая кислую вонь. Валерия покачала головой и уже повернулась, но заметила в ближнем от двери углу большую кучу тряпья. Она посветила фонариком. Блеснули металлические круглые пуговицы на темном коротком пальто. Альтера подошла, брезгливо поддела ворох носком сапога: кроме пальто на полу были свалены добротная теплая куртка, две пары немного испачканных джинсов, свитер, новый пиджак, две рубашки, белье, ботинки и высокие сапоги на шнуровке.
— Это откуда такое?
Глазки Петровны тревожно забегали.
— Это вещи. На распределение. Поделить еще не успела.
— Не юли, — строго сказала Альтера. — Уж точно не на помойке нашли, я же вижу. Приходил кто?
— Вчера ночью, — заторопилась с рассказом Петровна. — Два мужика, одеты прилично, но оба пьяные в дым. Забрались через заднюю дверь, и по лестнице вверх. А мы же на ночь железные листы возле входов кладем завсегда, вот и услышали, как загремело. Баклан на дежурстве был, поднял мужика моего. Что было делать? Ефрейтор с Бакланом их и уговорили. Одежда вон какая хорошая, а еще денег немного, кольцо золотое, два телефона дорогих, да и сами: один, правда, тощий, так, для бульона, зато другой почитай, что под центнер весом. Он Баклану успел голову расшибить, пришлось спать отправить, чтоб оклемался, а Ефрейтор один их всю ночь…того…а потом еще день не спал, вот и притомился маленько.
Альтера покачала головой.
— Ты с этим поосторожней, Петровна. И телефоны тех мужиков не вздумай включать — их искать будут.
— Ой, да мы продали их уже! А искать — так пусть ищут себе на здоровье, уже не найдут, Ефрейтор же не даром ночь не спал, тесаком махал до пота, а днем пошел телефоны сдавать, пока бабы наши плов варили. Мы ж порядок знаем, госпожа Альтера, ученые: кто днем сюда придет, привечаем, проводим, покажем все, ну а ночью…
Надежда Петровна развела руками. Альтера посмотрела на большую кастрюлю с ложкой, поморщилась и вышла из комнаты.
— Ладно, Петровна. Ребенок где?
В дальнем конце коридора, у лунного камня окна, напротив узкой лестницы вниз, была еще одна дверь. Надежда Петровна завозилась с ключом. За дверью открылась каморка без окон; фонари рассеяли тьму, освещая сваленный хлам. Посредине неровно стояла детская коляска с погнутыми рамами, в ней смутно белел запелёнатый сверток.
— Я ему пеленки сменила, — зашептала Надежда Петровна, — и молочной смеси дала, час назад, чтобы уснул, все, как Вы говорили. Тихий малец, хороший. Не то, что прошлый раз был, натерпелись.
Альтера молча смотрела. Ребенок спал, как спят только дети, тем сном, который недоступен взрослым и сами воспоминания о котором улетучиваются под грузом забот и тягот прожитых лет. Валерия не спала спокойно уже больше тридцати лет, и точно знала, что не будет так спать никогда. Она одно время оставляла младенцев на два-три дня у себя, но потом не выдержала. Были вещи, которые даже после тридцати с лишним лет превышали то, что она могла вынести.
— Хорошо, — сказала Альтера и закрыла дверь кладовой.
Если на втором этаже темноту чуть рассеивал свет ночных улиц, то на первом тьма походила на океанские воды, на километровые глубины которых никогда не проникнет луч света. Окна здесь были заколочены наглухо, а коридоры завалены сломанной мебелью, брошенной при переезде или снесенной бродягами вниз за ненадобностью. Никто не пробрался бы через эти громоздкие баррикады не только во мраке, но и при свете белого дня; но сегодня путь был загодя расчищен, завалы разобраны и в сторону входа в подземные ярусы Виллы вела узкая тропка между угрожающе накренившихся, прижавшихся к стенам столов, стульев, носилок и коек.
Теперь ключи достала Альтера. Надежда Петровна послушно ждала позади, поправляя съезжавшую с плеча сумку.
В подвале их встретило дрожащее марево огненного полумрака. Толстые низкие свечи пылали вдоль серых некрашеных стен, на которых дрожали резкие дикие тени. Альтера, чуть пригибаясь, пошла по подвальному коридору. Из-за приоткрытых дверей и решеток несло плесенью и сгнившей водой. Надежда Петровна, пыхтя, ковыляла следом. Они свернули за угол и встали у большой железной двери из двух створок, похожей на крепостные ворота. Коридор уходил дальше, сужался, делался ниже, пока, потерявшись во тьме, не упирался в устье широкой дренажной трубы.
Дверь отворилась с натужным, простуженным скрипом. Они ступили в квадратный приземистый зал. Альтера думала, что когда-то здесь была прачечная, но стиральные агрегаты прошедших времен давно и бесследно исчезли, только отверстия ржавых труб высовывались из пола и стен, а у дальнего края виднелась прямоугольная яма глубиной в человеческий рост, похожая на пересохший бассейн.
Альтера огляделась. Отряженные сюда своей комендантшей Люська, Варвара и Яна потрудились исправно. Стены подвала были тщательно задрапированы черным и красным, а потертые полотнища для затемнения окон в лекционных залах и тяжелые, плюшевые занавесы из какого-то умершего от старости театра тщательно вычищены от пыли и пятен. Пол в центре зала покрывали ковры, с местами вытертым, но еще толстым и теплым ворсом; выцветшие узоры сплетались в странные мандалы. Вдоль стен, отодвинутые от драпировки, на сером неровном цементе горели во множестве длинные, толстые свечи, словно причудливой формы грибы с острым злым пламенем вместо шляпки. По левую руку стоял накрытый черным тюлем низкий, широкий алтарь. Правее и дальше него в раскаленной оцинкованной бочке негромко гудел огонь, и багровые отсветы трепетали на потрескавшемся потолке, как потусторонние лампы; рядом аккуратно лежали запасные торфяные брикеты, а на толстую решетку над пылающим кратером бочки был водружен большой эмалированный бак, похожий на те, в которых когда-то хозяйки по выходным кипятили белье. Бак накрывала железная крышка, на ней предусмотрительно положили прихватку — толстую рукавицу с обгоревшими дырами, из которых лез лохматый ватин. Наверху, в потолке, чернела неровным квадратом дыра вытяжной вентиляции. Торфяной дым послушно втягивался в нее серой струйкой. На ковре полукругом, развернутым к алтарю, лежало восемь подушек в одинаковых красных чехлах. Альтера прошла по ковру, подняла одну из подушек и отбросила в угол; потом взялась за теплую рукавицу, приоткрыла крышку котла: вода пузырилась, пар вырвался вверх густым облаком и разметался, разорванный горячим маревом горящих свечей. Надежда Петровна, волнуясь, топталась у двери; три женщины копошились за алтарем, поправляя провисшую черную ткань, скрывавшую еще одну дверь, из которой, когда пробьет час, появится госпожа Прима. Они увидели вошедших, вскочили, построились в ряд и испуганно поклонились. Альтера еще раз осмотрела зал и кивнула:
— Хорошо. Можете идти.
За спиной выдохнула Надежда Петровна. Хмурая Варвара нагнула короткостриженую голову и вышла, засунув татуированные, мозолистые кисти рук в карманы широких рабочих штанов; неопределенного возраста, немытая, засаленная Люська моргнула выпученными, скошенными к носу глазами, опять поклонилась и поспешила следом. Молоденькая придурковатая Яна, нацепившая поверх грязного платья белый заштопанный фартук, хихикнула, непочтительно подмигнула Валерии и выбежала в раскрытые двери, пританцовывая и бормоча. Надежда Петровна проводила ее неодобрительным взглядом.
— Дурная она, — произнесла Петровна извиняющимся тоном. — Вы не серчайте, знаете ведь…
— Знаю, — ответила Альтера.
Она подумала, что Яне по прозвищу Полька, белобрысой, хорошенькой и фигуристой воспитаннице интерната для умственно отсталых детей, Терция могла бы найти иное применение, нежели гнить в заброшенном, отсыревшем и темном здании бывшей больницы, но знала, что это невозможно: никто из обитателей Виллы, посвященных в ее мрачные тайны, не мог покинуть это место иначе, как через смерть. Таково было условие договора. Точнее, одно из условий.
Четыре года назад гордая собой Прима собрала их — Альтеру, Терцию, Керу — и сообщила, что получила от Бабушки очередное свое откровенье. У них теперь будет постоянное место для ассамблей, и не нужно бродить по подвалам умерших заводов, руинам домов в центре города и пустующим деревням, где однажды пришлось отбиваться от стаи бродячих собак. Альтера подумала было, что подруга все же решилась проводить шабаши в крипте, над могилой старухи, но нет. В крипту Прима не допускала: это было ее святилище, о котором знали только она сама и Альтера, хранившая, в знак особого расположения, запасные ключи от подвальных дверей. Речь в откровении шла о Вилле Боргезе. Они пришли сюда ночью, вчетвером, но дом уже не был пустым: здесь жило с десяток бродяг под предводительством тогдашнего коменданта Бабана, хмурого, бородатого мужика, по слухам, когда-то солдата, в свое время повидавшего виды. Переговоры были короткими: обитатели Виллы признали власть ковена, осознав свои выгоды и последствия несогласия. Условия заключенного договора соблюдались неукоснительно: бродяги поддерживали на Вилле порядок, охраняли подвал от чужих, помогали, служили, чем были способны, выполняя разные поручения, а ковен помогал им деньгами и гарантировал неприкосновенность жилища. Через год Бабан умер, перерезав себе глотку осколком стекла, и его место заняла Надежда Петровна, сколотившая здесь свой маленький, жуткий конклав.
— Ты тоже ступай, — велела Альтера. — Скоро остальные приедут, проводишь. Потом жди у кладовки, когда я поднимусь за ребенком.
Надежда Петровна не уходила; поставила сумку и мялась в дверях с ноги на ногу.
— Тут такое дело, госпожа Альтера…хотела, в общем, спросить…
— Чего тебе?
— Да вот, узнать…можно ли еще денежек нам немного? Потратились в этом месяце, да Михалыч тут со своими язвами, лекарства нужны, мази, антибиотики…
Альтера вздохнула.
— Ох и жадная ты, Петровна. Вы же телефоны продали вчера, дорогие, сама говорила, разве нет? Это не считая денег, которые у тех мужиков забрали. Мясом, опять-таки, запаслись. Да и месяца еще не прошло, как мы тебе выдавали, забыла?
Надежда Петровна стояла, потупивши взор. Ни дать, ни взять, менеджер, попросивший у начальника прибавки к зарплате.
Читать бесплатно другие книги:
